Царство Смерти

Мы шли через густой темный лес. Над головой сверкали звезды, высокие кипарисы тихо шелестели от легкого ветра.

— Что это за край? — спросил Ней.

— Край, которого нет, — ответила я. — В нем никогда не сияло солнце, не всходила луна. Здесь мы живем при свете звезд.

— Красиво… — В голосе Ксандра прозвучало изумление. — Как в горах за Библом, где кедровые леса. — Чуть оступившись, он ухватился за меня.

Где-то в лесу крикнула голубка, затем раздался голос:

— Ксандр!

Я обернулась.

У кромки леса стояла Аштера: длинные одежды отливают серебром, лицо озарено удивлением и желанием — весь облик так же ослепителен, как тогда в Библе, в храме Владычицы Моря.

Ксандр, увидев ее, вздрогнул.

Аштера улыбалась, не сводя с него черных глаз, тонко подведенных углем.

— Пойдем со мной! — Она повернулась и, бросив на него взгляд через плечо, устремилась в глубь леса.

— Подожди! — Ксандр бросился ей вслед. — Аштера, подожди!

Ней рванулся за ним, но я удержала его за руку. Ксандр исчез в тени деревьев, словно его и не было.

— Зачем ты меня остановила? — воскликнул Ней. — Нужно его найти!

— Нет, — ответила я, хотя сердце переполнилось болью. — Он нашел что искал. — Я потянула Нея за руку, и мы пошли дальше.

Небо посветлело. Солнце, поднимаясь над пустыней Египта, осветило Красную Землю на западе. Высоко в неподвижном небе охотился сокол. Песок под ногами казался рыжим в первых лучах восходящего солнца.

Марей, прикрыв глаза рукой, опустился на землю.

— Нет, — прошептал он.

Ней склонился к нему:

— Встань, брат мой, пойдем.

— Нет… — простонал Марей, в бесчувствии оседая на песок.

— Давай его поднимем! — Ней, обхватив Марея, попытался поставить его на ноги.

Я покачала головой:

— Нет. Он отыскал то, ради чего пришел. Не знаю, что за боль владела им в Египте, но здесь он встретил ее вновь.

Ней, побледнев, встал.

— Тогда я знаю, что меня ждет, — проговорил он.

Перед нами возникли берега Нила, зеленые поля и стены Мемфиса. Мы пошли к городу.

Нас встретили пустота и безлюдье: чуть колеблются речным ветром деревья, над дворами растянуты навесы от зноя, но нигде ни единой живой души. На торжищах, где столы ломятся от товара, царит молчание, у полных колодцев не толпятся женщины, не пьют животные. Все застыло. Лишь солнечные лучи льются на белые улицы и сверкающую бронзу дворцов.

Ней молча взял меня за руку.

— Опасное место, — сказала я. — Спящий город…

— Для нас обоих, — отозвался Ней.

Тут же я увидела храм. Двери его стояли открытыми; краем глаза я уловила движение и обернулась к входу. Ней, ухватив крепче мою руку, потянул меня назад:

— Осторожнее!

За порогом в тени свернулась змея.

— Змеи во сне не означают смерть, — ответила я.

— Ты уверена?..

Не ответив, я подошла к порогу. За ним огромные колонны поднимались к смутно различаемому потолку, золотистая пыль кружилась в лучах света, проникающего откуда-то сверху.

— Это будущее? Или прошлое? — спросила я.

Змея заговорила:

— Богам невозможно видеть будущее, оно пишется смертными. Нам ведомо только прошлое. — Она скользнула ближе, голос зазвучал голосом моей матери. — Войди, тебе предстоит выбрать судьбу — твою собственную, на долгие времена. За своего спутника ты не в ответе.

— Он мой друг.

— Он порочен, — ответила змея. — И не любит тебя. Он навяжет тебе свой жребий, не считаясь с твоей судьбой. Откажись от него сейчас. Это нелегко, но ты поймешь, что так лучше. Иначе еще многие твои годы пройдут среди крови и железа.

Позади виднелось хранилище рукописей — бесчисленные ряды свитков, уходящие вверх, к льющемуся с потолка сиянию. Ней не произнес ни звука. Я оглянулась: он стоял недвижно, в лице его проступила печаль.

— Посмотри, кто он в действительности, — сказала змея, и вместо Нея я вдруг увидела ахейца в шлеме и доспехах, с грубой раной через все лицо. — Патрокл из Ахеи и многие до него. Он рождается затем, чтобы брать в руки оружие, убивать и тонуть в крови. Он был твоим врагом; сейчас он твой царевич, рожденный жить в руинах, оставленных им самим.

Я взглянула на него — прекрасного и чуждого мне, никогда не виденного незнакомца.

— Ты говоришь, что его удел — битвы. Но я это знаю и без тебя. — Я не раз видела и его упоение боем, и восторг от дерзких рискованных замыслов, которые он всегда считал достойными той цены, которую приходится за них платить.

Голос змеи полнился сожалением, и сейчас он походил на голос той, что была пифией.

— Дочь моя, ты достойна большего. Мир успеет состариться, пока ты играешь в мужские игры, замешенные на крови и смерти, на воинах и судьбах царств, и при этом жаждешь того, что могла бы легко обрести.

— Великая Владычица, — сказала я, стараясь подобрать верные слова, — я знаю, ты говоришь правду. И я, возможно, пожалею о своем решении. Но я для этого рождена, и таков мой выбор. — Голос мой окреп, хотя в глазах стояли слезы. — Во мне нет ни мудрости, ни силы. Я не река, полная глубинных течений, и не гора, хранящая сокровенные тайны. Мне не быть среди лучших и достойнейших. Я не ночь, но пламя. Я люблю рассветы, и небо над головой, и ритм барабанов вокруг костра, и страсть рождения новой жизни. Я не гожусь для глубин, для твоего подземного царства. Я львица, я должна видеть солнечный свет.

Змея преобразилась. Теперь передо мной стояла львиноголовая богиня, золотая египетская Сехмет с женским телом, обвитым алыми одеждами.

— В том, чтобы быть львицей, нет ничего дурного, — сказала Она.

Я склонила голову:

— Да, госпожа.

Она приблизилась, и я различила Ее дыхание, похожее на дыхание огромного зверя. Ее рука подлела мой подбородок, и я взглянула в Ее глаза — черные, как пространство между звездами. Мне показалось, Она замурлыкала.

— Люди видят меня по-разному, каждый сообразно своей природе. Теперь понимаешь?

— Кажется, да. Но, госпожа…

— Если ты львица, то так оно и есть. Яркое пламя сияющего дня не менее священно, чем ночь. — Она посмотрела куда-то поверх моего плеча. — Вверяю тебя своему другу, о дева, служащая Смерти. Прими благословение от нас обоих.

Я взглянула туда, куда Она указывала. Позади Нея в дверях стоял юноша немыслимой красоты. Смуглая, блестящая от умащений кожа, обритая по-египетски голова, складчатая льняная юбка — и копье в руке… За его спиной виднелась едва различимая тень высоких крыльев.

Он посмотрел на Сехмет и пожал плечами. Затем улыбнулся мне знакомой мимолетной улыбкой, краешком губ.

— Привет, Чайка, — сказал он.

— Мик-эль!..

— Мы с тобой явно поладим, у меня тут есть пара идей…

— Как же я могу служить и Ей, и тебе? Мик-эль, я ведь уже прошла посвящение. А ты принадлежишь жизни, верхнему миру…

— Разве ты до сих пор не поняла, что они едины? — спросила Она. — Ведь Хри учил тебя тому, что мир нижний подобен вышнему. Смерть без жизни пуста и жестока, но и жизнь без смерти стала бы нелепой насмешкой. Всему свое время и свой черед. Когда умирает старец, сполна проживший свой век, никто не сочтет это злом. Ты ведь знаешь.

— Да. Но убийство грудного ребенка всегда зло. — Мой голос дрогнул, я склонила голову. — Госпожа, я видела, как рушится мир. Города гибнут один за другим. Голодных становится больше, чем звезд в небе. Люди исполняются отчаянием, и я бессильна им помочь.

— Не так уж бессильна, — заметил Мик-эль. — Твои старания спасти Египет разве не помощь? И разве бессилие вести через море народ, которому иначе грозила бы смерть? Не можешь же ты одна делать все сразу…

— Жаль, что не могу! — Меня переполняло все то же отчаянное желание. — Я бы хотела, но как? Как мне поднять мертвых, чтоб было кому вспахать невозделанные поля? Как мне сажать молодые оливы?

Мик-эль улыбнулся чудесной улыбкой:

— По одному деревцу за раз.

Я закусила губу, глаза переполнились слезами.

— Пойдем, — мягко сказал он. — Если ты точно решила — пойдем. Пора основывать город.

Я кивнула и взяла его руку.

Я стояла рядом с Неем посреди пшеничного поля. Он плакал, сидя на земле и обхватив колени руками.

Склонившись, я обняла его.

— Что случилось, мой царевич?

Ни Ее, ни Мик-эля, ни храма поблизости…

— Ты ее видела? — спросил он, не поднимая головы.

— Кого?

— Басетамон. Она умерла. Сожгла себя заживо.

Я похолодела, вспомнив огненное зарево позади наших кораблей, отплывающих из Саиса, и свое выдуманное пророчество.

— Когда она узнала, что нет ни меня, ни кораблей, она возвела погребальный костер, чтобы погибнуть в огне. Поняв, что нам не лежать рядом в вечности, она отказалась и от череды следующих жизней. — Плечи Нея дрогнули. — О боги! Сжечь себя заживо…

Я взяла его лицо в ладони:

— Ней! Ней, здесь нет твоей вины!

— Я знал, что Басетамон способна на что угодно. Не подозревал, что она решится, но все же. — Он смотрел туда, где поле переходило в лес, подступавший к реке. Смотрел, словно провожал ее взглядом. — Я видел, как чернеет ее лицо и спекается плоть, а на лице ее брата, спешно вызванного и стоящего здесь же, проступают ужас и потрясение. Она покончила с собой из-за меня…

— Ней! — Я сжала его руки. — Но что тебе оставалось? По-прежнему быть у нее в наложниках? Ведь не ты ее такой сделал!

— Я мог хоть как-то помочь…

— А она могла тебя убить. Или Вила, или меня, или еще кого-то из тех, кого ты любишь. Безумие бывает пугающим, но безумие, соединенное с властью, поистине чудовищно.

— Она была не безумной, но лишь непредсказуемой и несчастной. И такой ранимой…

— Ней… — Он все же посмотрел мне в глаза, чуть успокоившись. — Исцелить ее под силу только Владычице Мертвых. У тебя такой власти нет и никогда не было. Ты не можешь сопутствовать ей в глубинах тьмы, тебе нечем уврачевать ее душу, ты не сумел бы ей помочь. Мы же не виним льва, что он не летает? Не виним быка, что он не умеет плавать?

— Я ведь не бык.

— Нет, мой царевич. Ты — человек, который делает все, что в его силах. И никто не может требовать от тебя больше. Больше, чем ты сам. Потому что и без того ты несешь груз, который не по плечу любому другому.

— Но этого недостаточно. Я всегда знал, что не смогу быть царем. Даже в детстве, когда меня впервые начали склонять к тому, чтоб я предстал перед советом Вилусы. Я знал, что не способен царствовать.

— В том и состоит таинство, мой царевич, — произнесла я, твердо зная, что так оно и есть. — Тому, кто считает себя сведущим превыше других и способным все наладить, исправить и устроить, нельзя становиться царем. Но когда рядом нет более достойных и ты принимаешь ответственность за дело, которое нужно исполнить любой ценой, — это не прихоть или своеволие, но лишь необходимость. Кто-то должен принять царствование. Кроме тебя некому.

— Но есть ведь Марей и Ксандр.

— Ты и впрямь считаешь, что они смогут править лучше?

— Нет. — Он покачал головой. — Они прекрасные кормчие и отважные воины. И мои друзья. Но царство… Нет, они не смогут править лучше.

Я взяла его за руку:

— Тогда поднимайся, пойдем. Видишь — тебя уже ждет Анхис.

Анхис шел нам навстречу по пышному лугу, раскинувшемуся у реки. Несмотря на седину, он двигался легкой юношеской походкой и вообще как-то изменился по сравнению с собой прежним. Ней подбежал к нему, они обнялись.

— Сын мой, как я горжусь, что ты здесь!

— Мне не стать таким царем, как ты хотел, — проговорил Ней одним духом. — Вилусы больше нет, я ее не верну. Мне не под силу восстановить прошлое или превзойти героизм сыновей Приама.

Анхис опустил голову:

— Знаю. Я слишком долго угнетал тебя своими надеждами. Я за тебя боялся. И напрасно считал, что тебе никогда не стать вровень с требованиями чести.

— Твоей чести или моей?

— Моей, — ответил Анхис, глядя куда-то вдаль. — Ведь это я должен был умереть за Вилусу, когда горели храмы и погибали наши родичи, когда Агамемнон насиловал сестру моей Лисисиппы, оторвав ее от алтаря. Вместо этого я помчался просить помощи у царя хеттов… Мало того что я никак не показал себя в бою — я даже не смог прилично погибнуть!

Ней сжал отца в объятиях, и я наконец поняла, что же так снедало Анхиса, переполняя его горечью: та самая вина, что готова была запылать в груди Нея.

— Отец, тебе пришлось нелегко, но ты ведь сохранил народ и привел его к новым землям. Если бы все погибли — кто сберег бы память о былой Вилусе? Кто спас бы Вила? Кто вынес бы его из огня — его, наследника, будущего царя нашего народа?

Анхис кивнул:

— Наследник и царь, да. Так и будет. — Он взял Нея за руку, я последовала за ними. — Пойдем, ты должен кое-что увидеть.

У реки, где стелились по воде ивовые ветви, гибкий длинноногий юноша упражнялся в стрельбе из лука. Темные волосы, широкоскулое лицо, карие глаза.

— Это твой сын, — сказал Анхис. — Здесь он ожидает дня, когда ему придет срок пересечь Реку и родиться в вашем мире.

Юноша не поднял глаз и, кажется, вовсе нас не заметил.

— Мой сын, — удивился Ней. — Брат Вила…

— Да, — подтвердил Анхис. — Они будут вместе править народом — народом моря и народом холмов, и между ними не будет ссор.

— А потом?

— Кто может знать будущее? — сказала я. — Многое зависит от наших поступков.

Анхис улыбнулся:

— И все же кое-что может сбыться, сын Афродиты: и гордый род, и гордый город… Нет, они не появятся, если ты завтра бросишься в море, но ведь ты этого не сделаешь. Говорю тебе единственное, что можно сказать царю: то, чего ты желаешь, еще может исполниться.

Ней склонил голову:

— Нет бремени тяжелее желаний.

— Будь ты свободен от желаний, ты не решился бы подойти к вратам ночи, — сказал Анхис. — Но ведь ты сюда стремился.

— А что будет после? — спросил Ней, обратив к отцу ровный взгляд голубых глаз.

— Покой, — ответил тот. — Здесь, где нет желаний, будет покой.

Ней огляделся:

— Среди бесконечных полей, где ничто не меняется?

— Да, — негромко сказал Анхис.

Ней взглянул вокруг, и лицо его смягчилось, разжались крепко стиснутые губы — словно его оставила изматывающая болезнь: так бывает, когда жестоко израненный воин наконец умирает и с последним расслаблением тела навсегда переходит за грань боли. Я замерла.

Ней посмотрел на меня и улыбнулся:

— Это не для меня. Уж лучше боль и радость.

— Другого я от тебя и не ждал, — кивнул Анхис.

Я выдохнула. Оказывается, я на время забыла дышать.

— Пойдем прогуляемся по берегу, — предложил Анхис.

Я не знала, относятся ли его слова и ко мне тоже, но Ней протянул мне руку, я оперлась на нее — теплую, настоящую, никак не похожую на призрачное видение.

Берег полнился людьми. То и дело кто-то отступал в сторону, начинал прощаться и обнимать остающихся, радостно обещал все помнить — и ступал в реку, где его омывали серебристо-жемчужные воды. После, подхваченный легким ветром, он воспарял к солнечному свету, льющемуся с небес.

— Что это? — спросил Ней.

— Рождение, — ответила я, сама удивляясь увиденному. — Нам приходится пересекать Реку дважды. Умерев, мы переправляемся через Стикс и сходим в нижние земли, где пребываем до срока. А потом переходим вторую Реку — Память, чтобы уйти наверх, в земной мир.

— И ничего не помним?

Я с сожалением кивнула:

— Ничего. Даже ты. Даже я. — Я посмотрела вверх, на льющийся свет. — Но сейчас нам не сюда. Мы должны пройти роговыми вратами, которыми проникают в мир правдивые видения.

Я почувствовала, как мы начали подниматься, перед нами возникли роговые врата, мерцающие переливчатым блеском.

— Мы покидаем край грез, мой царь. Мы грезили видениями, которые сбудутся, и теперь нам время вернуться в мир.

Свет ослеплял и манил к себе, делаясь все ярче и ярче — пока я не закрыла глаза.

Открыв их, я обнаружила, что лежу поперек обнаженного тела Нея в ближней комнате пещеры неподалеку от Кум и глаза мне слепит яркое солнце, бьющее сквозь трещину в потолке.

Я приподнялась на локте. Во рту пересохло, груди болели от переполнившего их молока. Надо кормить Маркая…

Раздался чей-то стон.

Ксандр лежал у входа, одной рукой чуть ли не в самых углях очага. Он перевернулся на бок, его стошнило.

— Ксандр! — Я подползла к нему. — Тебе плохо?

Он молча помотал головой, лицо уже принимало обычный цвет, руки не дрожали.

Я поднялась и сделала несколько шагов обратно к Нею.

— Ней!..

Он открыл глаза — в первый миг невидящие, но затем в них хлынула память, он пришел в себя.

— Сивилла?..

— Да. Сесть можешь? — Я помогла ему привстать.

Меня окликнул Ксандр.

— Не могу разбудить Марея!

Я встала, уже чуть более уверенно, и подошла.

— Что там? — спросил Ней.

— Марей умер, — ответила я, склоняясь над телом.

Погребение Марея устроили тогда же, когда венчали Нея на царство. Марей был не просто кормчим «Жемчужины»: его жертва знаменовала вступление Нея в царский сан, он добровольно сошел во тьму со своим царевичем и принял на себя ожидавшую их смерть. В большой погребальный костер, возведенный на берегу, я бросила остатки египетских благовоний, народ вознес по Марею погребальный плач. Молодая жена его, Идела, стояла здесь же с серым от горя лицом; ребенка, которого она носит, Марею не суждено увидеть уже никогда.

Я пела Сошествие срывающимся голосом. Может, будь настой не так крепок или положи я меньше…

«Он мой», — прошептала Она у моего плеча. Его сердце оказалось слабее, чем тело, он отдал себя за своего царя, выбрав смерть. Он ушел добровольно.

Я склонила голову, меня окутал дым от костра.

Венца, конечно, не было: корона Вилусы стала добычей ахейцев еще поколение назад. Нея короновали венком из виноградных листьев и луговых цветов и, возгласив здравицу, подняли в его честь полные чаши местного вина.

Ней выпил, полетели приветственные крики:

— Эней! Эней! Сын Афродиты!

Начался хоровод вокруг костра. Я сидела рядом, вино казалось мне уксусом.

Ксандр подошел с сыном на руках, передал мне Маркая и обнял меня за плечи, прижавшись щекой к щеке.

— Не вздумай, — сказал он.

— Не вздумать что?

— Не вздумай из-за этого горевать.

— Марей умер таким молодым, это я виновата…

— Я ведь тоже не хотел возвращаться, — сказал Ксандр. — Остался бы там с Аштерой, забыл бы здешнее горе и боль… Но решение было за мной, я выбрал.

— Почему?

Ксандр прижался подбородком к моему плечу.

— Ну, здесь ведь Ней, и ты, и Маркай. Мне еще хватит жизни, чтобы умереть.

— Это уж точно, — улыбнулась я.

Ксандр пожал плечами:

— Тебе тоже…

— Все время, пока пела Сошествие, я радовалась, что там остался не ты. Но ведь так нельзя. Утешаться тем, что горе выпало Иделе с ребенком, а не мне…

— В том-то и трудность, когда любишь. Кто-то становится дороже остальных.

— Я уже не могу относиться ко всем одинаково. Не выделять Маркая и Кианну из прочих детей, не ценить твою жизнь больше других… Жрице ведь так нельзя. Нельзя, Ксандр…

Он коснулся моего лица, стирая след от единственной слезинки.

— Ты ведь человек, ты не можешь иначе. Только богам под силу любить всех одинаково.

Я уткнулась лбом в его шею.

— Я так рада, что Она выбрала не тебя, — прошептала я.

— Я тоже, — кивнул Ксандр.

Ab urbe condita¹

Мы отплыли на пятый день, подгоняемые к северу попутным ветром. Залив остался позади, гора скрылась из виду. Мы шли вдоль берега, перед нами расстилались поля зреющей пшеницы, алели маки. Погода стояла роскошная, и лишь прохладный ветер и снижающееся над горизонтом солнце напоминали о близкой осени. Лето подходило к концу, наступало время жатвы.

Без Коса на «Дельфине» было непривычно. Помощнику Марея, вставшему к кормилу только после Египта, еще недоставало опыта, и кормчим «Жемчужины» Ней назначил Коса: несмотря на невысокое рождение, тот уже многократно успел показать себя надежным кормчим и умелым воином. Ксандр начал учить Бая управлению кораблем. Бай и без того разбирался в гребных распевах, но пока не знал, какие приказы годны для каких случаев: со своего места он не видел остальных гребцов, а носовая палуба отгораживала его от моря. Ксандр поставил его к кормилу и теперь все объяснял и показывал.

Мы иногда останавливались для торговли, но деревень попадалось не много. Наверное, дальше от берега стояли какие-нибудь поселения, но с моря их было не разглядеть. Как-то мы пристали к побережью у маленькой, в пять-шесть домов, деревушки, чтобы выменять свежего хлеба. Я взяла с собой Маркая: он временами капризничал, и я вышла прогулять его по краю поля.

— Видишь, здесь цветы! — Я сорвала яркий мак с золотой сердцевиной, к которому тянулся Маркай. — Алое — это красиво…

«Сейчас, — прошептала Она за моей спиной, — сейчас же отплывайте дальше, немедленно».

Словно в ночь перед тем, как черные корабли появились в Пилосе, меня охватила неотвратимая уверенность, что должно что-то произойти. «Сейчас».

Все еще сжимая в руке мак, я чуть не бегом пустилась обратно к Нею.

— Нужно отплывать, — выпалила я.

Он лишь взглянул — и обернулся к своим:

— Все по кораблям! Отплываем сейчас же!

Ксандр, который в это время увлеченно торговался, удивленно взглянул на Нея и поспешил закончить сделку.

— Куда плыть? — спросил Ней.

Я даже немного растерялась, видя, как все устремились на корабли, словно при появлении неприятеля.

— На север, — сказала я. — На север, пока Она не велит остановиться. — Обхватив Маркая, я переложила его на другую сторону. — Не знаю, почему так. Прости, Ней.

— Твоего слова достаточно, — просто ответил он. — Ксандр! Грузи поклажу на «Дельфина»! Отплываем!

Попутный ветер подгонял нас к северу. Два дня мы плыли без остановки, без береговых ночевок; мимо нас скользил берег с золотыми полями, готовыми к жатве.

Во вторую ночь спустился туман, «Жемчужину» и «Семь сестер» мы могли разглядеть только потому, что теперь, по примеру египтян, к корме каждого корабля подвешивали светильник.

Ней крикнул, все три корабля подошли борт о борт.

Я без лишних слов передала Маркая в руки Тии, Ксандр помог мне перебраться через промежуток между кораблями. Через другой борт на «Семь сестер» уже перелезал Кос.

— Дальше так идти нельзя, — начал он без предисловий, и я невольно отметила, как далеко он шагнул со времен первого совета, когда он едва осмелился заговорить. — Справа уже слышен прибой, но непонятно, близко ли берег и насколько он крут. Если двигаться дальше — рискуем наткнуться на скалы. Надо бросать якорь и пережидать туман.

Ксандр кивнул.

— Я иду со стороны моря, но мне тоже не нравится эта гонка вслепую. Тут еще какое-то странное течение, нас все время относит к берегу. Лучше переждать.

Ней взглянул на меня:

— Твое слово, сивилла. И осторожность, и морская наука велят остановиться. Что скажешь?

Я не ощущала ровно ничего. Неотступная потребность спешить, толкавшая меня вперед, исчезла. Я протянула руки — полная тишь.

— Нужно переждать, — сказала я. — Задержка нам ничем не грозит.

Ксандр кивнул, Кос смотрел с явным облегчением. Прикажи Ней — они с готовностью двинулись бы и дальше, но теперь были откровенно рады остановке.

— Бросить якорь! — крикнул Ней. — Пережидаем туман!

— Утром туман уйдет, — сказал Ксандр. — Дни стоят теплые, солнце его быстро разгонит.

Бай остался в дозоре. Ксандр пришел ко мне в каморку на «Дельфине», и пока Маркай спал, мы снова, после долгого перерыва, любили друг друга — так осторожно и нежно, как только можно заниматься любовью в пяди от спящего младенца. После, лежа головой на плече Ксандра, я еще слышала, как море укачивает нас обоих.

То ли от тишины, то ли от утоленного наконец желания — но Ксандр проспал даже позже рассвета. Когда я встала, они с Маркаем еще не проснулись. Занятно было смотреть, насколько они похожи во сне: одинаково налипшие на лоб волосы, одинаково умиротворенные лица…

Я вышла на палубу. Занимался рассвет, небо отсвечивало розовым. Туман поднимался от земли, словно полог.

Мы стояли у самого устья реки, где широкий ее поток впадал в море. Зеленели речные берега, над ними возвышались поросшие деревьями склоны, переходящие в гряды холмов; на дальнем горизонте вставали тени высоких гор. Чайки, ловя крыльями береговой ветер, с криками сновали над морем, из-за холмов поднималось сияющее золотом солнце.

Ней, воздев руки, стоял на палубе «Семи сестер», залитый золотыми рассветными лучами.

Если его окликнуть — могут проснуться остальные. Я попыталась перелезть через борт, Ней увидел и, подхватив на руки, перенес меня на «Семь сестер». На мгновение мы застыли так, стоя на палубе в объятиях друг друга и чувствуя, как солнечный свет словно приподнимает нас над морем.

— Смотри, странная птица! — обернулся Ней. — Вроде бы не водная. Кто это?

Крупный силуэт приближался к нам, чайки бросились врассыпную. Птица пронеслась над кораблем, едва не задев мачту, тень ее упала на Нея.

— Молодой орел, — разглядела я.

Когти его сверкнули на солнце, когда он повернул от моря в глубь береговой земли, словно вызолоченный солнечным светом.

Мы с Неем посмотрели друг на друга.

— Да, — сказал он.

Я кивнула:

— Надо идти вверх по реке, мой царь.

Как только все гребцы проснулись, мы начали подниматься против течения. «Семь сестер» медленно шел впереди, постоянно вымеряя дно узловатой веревкой с грузом. Неширокая, но довольно глубокая и ровная река позволяла двигаться относительно свободно. Перед нами открывались рощи и луга, прибрежные деревья склонялись ветвями к речному потоку.

Я стояла на корме «Дельфина» рядом с Ксандром: в незнакомых водах он не доверил бы кормило никому другому.

— Гляди, похоже на дым от очагов, — сказала я, указывая на несколько тонких дымков, поднимающихся в небо чуть дальше, за поворотом реки.

На «Семи сестрах» прекратили грести, корабль подался чуть назад по течению. Ксандр остановил наших гребцов. «Семь сестер» и «Жемчужина» шли к нам вплотную, можно было переговариваться.

— Становится мелко! — крикнул Ней. — Попробуем поискать проток слева.

Его корабль снова стал продвигаться вперед — медленно, всего на двух веслах.

— Сейчас самое сухое время, — сказал мне Ксандр. — Видишь вон там, на берегу, след? В другую пору вода поднимается выше. Уж если в засуху здесь проходит боевой корабль, то река вполне судоходна.

Ней тем временем нашел проток, мы двинулись вслед.

Прибрежные рощи сменились полями ячменя и пшеницы, готовыми к жатве, позади простирались виноградники с налившимися темно-пурпурными гроздьями, дальше тянулись гряды созревших овощей.

— Странно, — сказала я. — Где же люди? Самое время собирать урожай, а поля не тронуты.

— Да. Вон туда, на угол посмотри, — повел подбородком Ксандр.

Край пшеничного поля явно пытались убирать, но стерня осталась клочковатая и рваная, словно кто-то неумелый снимал урожай небрежно и второпях. Миндальный сад за полем зеленел лишь местами, многие деревья были сожжены.

На «Семи сестрах» уже убирали весла, подводя корабль к берегу. Приблизившись, мы увидели впереди то же, что они: укрепленный город у речной пристани — небольшой, не крупнее Пилоса, с простой стеной из серого камня и с парой сторожевых башен не больше чем в четыре человеческих роста. Из-за стен вился дымок от очагов, пахло теплым хлебом.

— Опять не повезло, — улыбнулся Ксандр, кивая на закрытые ворота. — Что-то я утомился каждый раз выманивать жителей для торговли и объяснять им, что мы не разбойники и не собираемся жечь их дома.

Ней с несколькими людьми уже сошел с корабля и приближался к нам.

— Ну что, поторгуемся с горожанами?

Ксандр кивнул:

— У них тут, должно быть, изобилие.

Я перегнулась через поручень:

— Ней, здесь что-то неладно. Почему не собран урожай? После вчерашнего тумана кто угодно поспешил бы все убрать, пока не пришли дожди.

Остальные из команды «Семи сестер» уже сошли на берег, держа наготове оружие — на случай если нас опять примут за грабителей. Уже не однажды нам приходилось сначала давать отпор, а уж потом объяснять, что мы пришли обменяться товаром.

Ней окинул взглядом поля, и мне пришло в голову, что ни он, ни Ксандр наверняка никогда не собирали зерно. Они ведь моряки, а не хлебопашцы.

— И вправду, — сказал Ней, — странно.

На городской стене местами вспыхнули блики: солнце осветило верхушки шлемов.

— Надевай доспехи, — бросил Ней, уходя обратно к «Семи сестрам».

Я помогла Ксандру застегнуть панцирь. Новый меч на боку, новый щит в руке…

— Что здесь такое? — спросила, подходя, Тия.

Я показала ей на несжатые поля и сгоревшие деревья в миндальном саду.

Ней выстроил воинов. Ксандр что-то кричал, глядя на стены, где появилось несколько вооруженных фигур, но никто не отвечал. Наверное, язык здесь слишком отличается от шарданского.

— Если на них кто-то нападал, то почему не сожгли поля? А если все мирно, почему урожай не собран? — недоумевала я. — Странно. Должна же быть причина…

Тия тронула меня за локоть:

— В городе, наверное, только женщины. Мужчин слишком мало, весь урожай им не собрать, сжали только небольшой край поля. А на город кто-то нападал, и нападавшие еще возвратятся. Ну знаешь, как будто оставили нетронутым загон, где живут кролики, чтобы при случае вернуться и забрать еще парочку. Зачем сжигать поля и терять добычу? За ней еще можно прийти, когда урожай дозреет. Добыча ведь никуда не денется!

— Точно! Ты, пожалуй, права. — Прижав к себе Маркая, я перебралась через борт и поспешила к Нею.

До города еще оставалось больше полета стрелы, но он взглянул на меня раздраженно:

— Сивилла, здесь слишком опасно, возвращайся. На наши оклики никто не отзывается, зато вон тот, в шлеме, все время потрясает копьем.

— Сколько воинов ты у них насчитал?

— На стенах пятеро, остальные наверняка собрались за воротами и выступят в любой миг. Уходи. И Тия тоже. — Он взглянул мне за спину: Тия с Кианной на руках подошла и стояла здесь же.

— Наверняка мужчин у них больше нет. — Я быстро пересказала ему объяснение Тии.

Ней покачал головой:

— Может, ты и права. А может, нет. Но с нами явно не настроены разговаривать, и если мужчин у них столько, сколько положено такому городу, в бою нас превзойдут количеством. Возвращайтесь к кораблям.

— С ними нужно поговорить, — ответила я. — Пусть Ксандр попытается еще раз.

— Горожане ему не отвечают, — сказал Ней. — Если он подойдет ближе, чем на лучный выстрел, в него пустят стрелу.

— Тогда давай пойду я, — сказала я, поднимая голову. — Они увидят, что я просто женщина с ребенком и ничем для них не опасна, и подпустят меня ближе. Давай я пойду с Ксандром.

Ней раскрыл рот и тут же его закрыл.

К нам подошел Ксандр.

— Чайка, ты уверена? — спросил он спокойно.

— Да. — Я обменялась быстрым взглядом с Тией. — Уверена.

Я пристроила Маркая так, чтобы его было лучше видно, и шагнула вперед.

— И я, — сказала Тия. Она встала рядом со мной, держа под мышкой Кианну. — Если один хорошо, то двое лучше.

— Но ведь это ваши дети! — произнес Ней то ли изумленно, то ли гневно.

— Да, — ответила я. И мы двинулись вперед.

Ксандр шел рядом безоружный, с откинутым на спину щитом, всякий миг готовый броситься вперед и закрыть собой меня и Маркая.

— Надеюсь, любимая, ты знаешь, что делаешь, — прошептал он.

«Владычица, — подумала я, — надеюсь, что да».

Мы подошли к хмурым стенам, Ксандр заговорил по-шардански:

— Люди города, мы не желаем вам зла! Мы честные торговцы, вы видите паши семьи! Мы пришли с вами говорить, а не воевать!

Повисла долгая тишина. Воины на стене переговаривались, сдвинув головы. Затем откликнулся чей-то голос — шарданская речь звучала здесь с непривычным выговором:

— Мы видим и вас, и детей. Но ваш товар нам не нужен. Плывите прочь.

Ксандр посмотрел на меня. Я возвысила голос:

— Наши мужчины помогут вам с урожаем, обменяв свой труд на долю зерна.

Они снова склонились друг к другу, на этот раз обсуждение длилось дольше.

— Есть ли у вас главный, кто войдет говорить с нашим царем?

— Да, — ответил Ксандр. — С нами наш царь, Эней. Он придет с вами говорить.

Тия ушла, чтобы поменяться местами с Неем, мы с Ксандром и Маркаем ждали. Ней, отложив меч и шлем, вышел вперед.

— Ступай к кораблям, — взглянул он на Ксандра, — останешься старшим. Ты единственный можешь меня заменить, вдвоем нам идти нельзя. И возьми Маркая. Сивилла будет со мной, она лучше моего говорит по-шардански.

Ксандр забрал ребенка из моих рук.

— Не спускай с нее глаз.

— Буду беречь как собственную жену, — пообещал Ней.

Ксандр выразительно повел бровью.

— Все обойдется, — ответила я, отдавая ему Маркая.

И мы с Неем двинулись вперед. Ворота, заскрипев, пропустили нас внутрь, мы ступили в город.

Город и впрямь оказался небольшим, с немощеными улочками и низкими домами под черепичной крышей. Единственная дорога, достаточно широкая для колесницы, вела в глубь города — видимо, к той части, где стоят дворцы и храмы. Два мальчика подбежали опустить засов на закрывшиеся за нами ворота. Лет двенадцать-тринадцать, никак не взрослые мужчины. Тия права.

Воин в кожаном панцире и старинных поножах — тот самый, что окликал нас со стены, — спустился по лестнице с дощатого верхнего настила. Вблизи я разглядела, что у него нет левой руки ниже локтя. Еще трое подошли к нам, настроенные довольно дружественно.

— Сюда. — Они окружили нас, и мы быстро пошли по главной дороге.

Длинный низкий дворец покрывала красная черепичная крыша, в передней стене выступал портик, поддерживаемый каменными колоннами. Из очага, углубленного в полу посреди здания, поднимался дым. Площадь перед дворцом — просто расчищенный кусок земли без следа каменной кладки, большинство домов в городе выстроено из дерева на каменном основании. Все выглядело очень скромным.

Но ветви плакучего миндаля над портиком и узорчатые края крыши добавляли дворцу тонкости, возведенный не без изящества храм под синим небом радовал глаз.

Мы вошли во дворец. Осеннее солнце струило лучи через отверстие в крыше над очагом, освещая просторный зал с цветным полом, расписанным сценами львиной охоты. После яркого дневного света глаза не сразу привыкли к полумраку, я уловила лишь движение вдоль стены, мелькнули длинные одежды.

В резном деревянном кресле у очага восседал царь.

Его черные волосы уже посеребрила седина, хотя он был всего на десяток лет старше Нея. Складки одежд из белого льна и багряной шерсти струились почти до земли, но я заметила, что он как-то странно держит левую ногу, не касаясь пяткой пола.

— Вы называете себя торговцами, — проговорил он. — Подозреваю, что вы лжете.

Ней резко поднял голову:

— Я Эней, сын Анхиса, царь погибшей Вилусы. Я не лгу.

— И ты пришел только торговать? — Взгляд царя, острый и проницательный, обнаруживал в нем истинного правителя, с которым нельзя не считаться.

— Да, мы пришли для торговли, — подтвердил Ней. — Мы плывем из Египта и по пути заходили за товаром в разные города.

Царь взглянул на меня:

— Но женщина говорит, что вы предлагаете свой труд в обмен на съестное.

— Мы не считаем честный труд недостойным и готовы трудиться за плату. Как ты видел, мы везем с собой семьи. Потому что Вилусы больше нет.

У меня за спиной послышалось движение, но мне нельзя было обернуться.

— Что Вилуса погибла — то нам хорошо известно, — проговорил царь. — Мы слышали об этом от тех, кто сражался вместе с ахейцами в великой битве, когда большой флот шел грабить египетские города. Мы знаем, что в том бою ты бился за фараона.

— Значит ли это, что между нами кровные счеты? Я не враждовал ни с тобой, ни с твоими людьми. Я даже не знаю ни имени города, ни имени его правителя.

— Город зовется Лаций. Я его царь, мое имя Латин — таково имя всех, кто здесь правил. Мы не посылали людей в тот флот, что напал на Египет. Нам нет нужды делаться наемниками.

— Государь, — несмотря на почтительное обращение, голос Нея прозвенел сталью, — учтивость издавна входит в число добродетелей, и я не слышал, чтобы в здешних землях она ценилась меньше обычного. Мы стали наемниками лишь в крайней нужде. Любому царю надлежит сохранять свой народ, сколь бы малочислен тот ни был.

— Воистину так, — произнес Латин. Он вздохнул, чуть расслабив плечи: видимо, принял какое-то решение. — Но иногда ответы приходят в снах, а будущее можно прочесть по полету птиц, если уметь толковать знаки. Нынешним утром сюда прилетел молодой орел, поднявшись от устья реки. Он сел на кровлю дворца и пожрал принесенную в когтях лисицу. Что скажет тебе это знамение?

Ней обернулся в мою сторону:

— Я видел того же орла, пролетевшего над моим кораблем, мы пришли сюда вслед за ним. Но толковать знамения — дело не мое, а сивиллы, что стоит рядом со мной.

Царь взглянул на меня:

— Я думал, она твоя жена.

— Моя жена погибла, мы с сыном остались одни. — Ней окинул взглядом просторный зал. — И ты, кажется, тоже. Где воины, что должны защищать твой трон? Сыновья, что стали бы тебе опорой?

— Мои сыновья мертвы. — Голос Латина прозвучал жестко и яростно. — Они полегли в битве с рутулами, когда те истребили воинов моего народа, а меня тяжко ранили.

Ней кивнул. Он не мог не заметить, что воинов здесь не больше десятка и еще столько же подростков.

— Рутулы живут к северу от нас, они не знают пощады. Из трех кораблей, посланных ими к большому флоту, вернулся только один, и с тех пор они не прекращают набегов на Лаций, будто нас победить проще, чем фараона. — Черные глаза Латина грозно сверкнули: всякий, кто сочтет его противником более слабым, чем верховный царь Египта, явно рискует. Гордости здешнему народу не занимать…

— Они предательски напали, когда мы работали на полях. Пока мы вооружались, половина наших уже погибли, прочих убили в завязавшейся битве. Ворота мы отстояли, но рутулы не стали нас осаждать. Зачем? Они знают, что мы никуда не уйдем и что довершить начатое они могут в любой миг. Им ведь удобнее сначала собрать свой урожай, а уж потом вернуться за нашим. — Латин взглянул на меня, затем снова на Нея: — Теперь ты видишь, царь Эней из погибшей Вилусы: ты пришел к обреченному народу в горькие для него времена. Лаций достанется рутулам поистине дорогой ценой, но что проку в наших оружейнях и башнях, если у нас нет мужчин, способных взять меч и подняться на стены?

Ней медленно кивнул.

— И все же я здесь, где никто не ждал помощи, и со мной больше сотни мужчин. Многочисленны ли рутулы?

— Их почти триста, — ответил Латин. — А нас всего два десятка.

— У них есть колесницы?

— Нет, они бьются копьем или мечом, каждый за себя.

Ней смотрел себе под ноги, обдумывая его слова. И мне вдруг разом увиделись сплетения несчетных путей: все изгибы и повороты лабиринта, все дороги по суше и морю, ведшие к этому ясному осеннему утру, — все слилось для меня в едином всеохватном миге, и от красоты увиденного захватило дух.

Ней поднял голову и с улыбкой посмотрел в глаза царю:

— Царь Латин, стены твоего города тверды, и так же тверды сердца твоих воинов. Но ты прав — вас слишком мало, чтобы защитить Лаций. Мой народ устал от дальних скитаний в поисках земель, где мы сможем жить в покое и мире, почитая традиции предков и священные обряды наших богов. У нас сто двадцать шесть мужчин, но только двадцать одна женщина и двадцать два ребенка. Этого мало, чтобы сохранить народ. Но этого довольно, чтобы защитить Лаций и собрать урожай, оставшийся на полях; довольно, чтобы наловить рыбы и починить дома. Этого довольно, чтобы вспахать невозделанные поля и насадить молодые оливы.

У меня перехватило дыхание, я закусила губу.

Латин пристально посмотрел на Нея:

— Если тебе такое по плечу, если ты сумеешь отбросить прочь рутулов и собрать урожай, чтобы мы не погибли от голода в предстоящую зиму, я назову тебя братом и отдам тебе что пожелаешь. Я назову тебя сыном, и ты станешь царем Лация после меня. Я вручу тебе последнее сокровище моего царства.

Я снова услышала шелест одежд. Легкая женская фигурка пересекла зал и остановилась рядом с царем.

— Руку моей дочери Лавинии, — закончил Латин.

Не старше тринадцати, невысокая и гибкая, с широкоскулым лицом и большими черными глазами, она стояла подле отца спокойно и прямо, положив руку ему на плечо. Взгляд, устремленный на Нея, не выдавал ее страха.

— Из моих детей осталась в живых только она, — сказал Латин. — Мое царство — ее наследие.

Ней почтительно склонил голову:

— Царевна Лавиния, такая надежда лишь придаст мне сил в битве с рутулами, ибо твоя рука — награда превыше всякой иной.

Выпрямившись, он встретил ее взгляд, и она не отвела глаз, хотя выглядела совсем ребенком — с темно-каштановой косой, перекинутой через плечо поверх белых одежд…

Ней шагнул вперед, Латин протянул руку:

— Клянусь.

Ней обхватил его ладонь, запястьем к запястью:

— Клянусь. Да свидетельствуют боги заключенный союз и даруют нам победу.

— Да будет так, — произнес Латин.

Лаций

Мы с готовностью взялись собирать урожай. Погода портилась, на жатву оставались считанные дни, зерно нужно было убрать до наступления дождей. Большинство наших мужчин знали только морское ремесло и никогда прежде не работали в полях, поэтому дело двигалось не так споро, как нам бы хотелось. Помогали и женщины, у кого не было грудных детей. Тия вышла в поле, я приглядывала за Кианной с Маркаем и пыталась при этом собирать виноград. Маркая я привязала к спине, а Кианна играла у меня под ногами, то и дело прерываясь, чтобы утянуть в рот очередную спелую ягоду — и тогда мне приходилось вынимать у нее изо рта косточки, которые она пока не научилась выплевывать. Маркай, прижавшись щекой к моей шее, мирно спал.

И все время мы неусыпно следили, не подступают ли рутулы, ведь они не замедлят вернуться.

На двенадцатую ночь прошел сильный ливень, которым побило весь неубранный ячмень, поутру на землю лег туман. Река, поднявшаяся от ночного дождя, тихо плескалась у пристани.

После рассвета я стояла с Неем на городской стене. Сзади до нас доносился свежий хлебный запах: в городе пеклись круглые тугие хлебы с теплой сердцевиной.

— Завтра придут, — произнес Ней с уверенностью прорицателя.

Я взглянула на него:

— Ты точно знаешь?

Он кивнул, по-прежнему глядя на реку:

— Я знаю войну, сивилла. Урожай собран, скоро настанут холода, под стылым дождем не очень-то повоюешь. Но завтрашний день будет ясным, к тому же сейчас полнолуние. Рутулы выйдут в ночь и нападут на нас утром, надеясь застать народ Лация в поле, за уборкой оставшегося урожая.

— Ты сам поступил бы именно так?

— Будь я грабителем — да.

Я наконец решилась высказать давние сомнения:

— Можем ли мы победить, Ней? Перевес больше чем двое на одного: Латин сказал, что у рутулов триста воинов, а нас меньше полутора сотен, даже если считать всех мужчин Лация.

Ней посмотрел на меня с улыбкой, уже знакомой мне по Библу.

— Мы победим. Рутулы не видели сомкнутого строя, да и никто здесь его не видел. — Опершись руками на ограждение, он выглянул наружу. — Для того мы ему и выучились. Должное средство, которому пришло должное время, — я вижу это отчетливо, как никогда.

— И должное место?

Ней утвердительно качнул головой:

— И должное место. Я проживу здесь до конца дней, и мои наследники тоже. Ты ведь это чувствуешь?

— Да, — кивнула я. Не будь он царевичем, он мог бы стать жрецом.

— Красивая земля, — сказал Ней.

Здесь нет ни сияющих белокаменных стен, ни хранилища книг, ни храмов с величественными колоннами. Ни широких проездов, ни высоких башен. Лишь маленький городок с немощеными улицами, деревянными домами, пристанью на судоходной реке и пахотными землями по берегам.

— Тебе еще предстоит сделать ее красивой, — ответила я.

Ней указал куда-то за реку:

— Вон на тех склонах, что смотрят на запад, можно разбить виноградники. И дальше заросшая прогалина — видишь? Чем не место для оливковой рощи? А вон то невозделанное поле вспашем уже следующей весной.

— Да, — согласилась я. — Я знаю, что так и будет. Тебе предстоит счастливо править этой землей, когда Латин уйдет за Реку, а ты женишься на Лавинии.

Он быстро взглянул на меня и снова обернулся к реке. Наступило молчание, и я решила, что он не собирается отвечать.

— Как ты думаешь, она меня возненавидит? — спросил он, помедлив.

— За совершение брачных обязанностей? — Я тоже оперлась на ограждение. — Но ты ведь должен подтвердить осуществление брака, иначе в глазах обоих народов он останется недействителен.

— Ей всего двенадцать лет. Я вдвое старше и уже не помню, что такое нежная юная дева.

— Она ведь царевна, ее воспитывали в понятиях долга. Она исполнит что подобает.

— Но при этом она меня возненавидит? Царица, питающая ко мне ненависть, не принесет народу ничего хорошего. Я не собираюсь…

Сотворять еще одну Басетамон, поняла я. Причинять кому-то такое же зло.

— Брак должен осуществиться, — сказала я, тщательно выбирая слова. — И тебе для этого придется быть мягким и нежным, насколько возможно. Непросто, но что поделаешь.

— И в это время две сотни людей будут ждать, пока им предъявят запятнанные кровью простыни, — поморщился Ней.

— Они должны видеть кровь, мой царевич. Откуда бы она ни взялась. — Я со значением посмотрела ему в глаза, чтобы он понял. — В супружеские отношения лучше вступить позднее, когда утихнет суета и у вас будет возможность сблизиться. А что до зачатия сына… Лишний месяц ничего не решит.

— Но женщины наверняка ее спросят.

— Проследи, чтобы она ответила как нужно. Хотя царевна вроде бы не глупа… Лишь бы она не сочла это пренебрежением: представь все так, будто ты слишком дорожишь ею и опасаешься оскорбить ее поспешностью.

Он кивнул:

— Я и вправду ею дорожу. Не ради нее самой — ради будущего. Мне нужна царица, которая не будет мне врагом.

— Может быть, со временем она станет тебе дорога и сама по себе.

Ней пожал плечами, но в голосе прозвучала боль.

— Я не ищу любви, сивилла. Я царь, меня тоже воспитывали в понятиях долга. Хотя порой неизмеримо жаль, что мне никогда не быть простым корабельным кормчим… — Он взглянул на меня, его глаза струили солнечное тепло. — Как Ксандр.

— Ней… — Я понимала, что отвечаю больше чем на один вопрос. — Ты ведь не Ксандр.

Он отвел глаза и кивнул:

— Я знаю.

Больше мы об этом не говорили.

Рутулы явились следующим утром; через час после восхода их заметили на дальних холмах. Стоя на стене, мы пытались определить их число. Латин не ошибся: я насчитала двести шестьдесят.

Во дворе уже стояли наготове наши воины. Те из мужчин Лация, кто способен стрелять из лука, поднялись на стену, пятеро будут следить за воротами.

К тому времени, когда рутулы взошли на гребень последнего холма, мы ждали их во всеоружии.

Я не могла оставаться внизу. Маркай побудет с Тией во дворце, но я не способна сидеть вдали от битвы. Я наложила на лицо краску, надела новые одежды. В любом случае сегодня я понадоблюсь многим. И ту кровь, которая прольется за меня и моего ребенка, я должна буду видеть, пристало мне это или нет.

Я не чувствовала Ее недовольства — лишь Ее присутствие.

— Владычица подземного царства, — прошептала я, — Владычица битв, львиноголовая Сехмет, Владычица войн…

Ксандр поднял голову и посмотрел на меня. Воины «Дельфина» уже выстраивались с ним рядом.

Я встретила его взгляд.

Ксандр улыбнулся и ничего не сказал. Слов не требовалось — мы и без них все знали, сейчас говорили только глаза.

Рутулы уже стояли напротив ворот, требуя сдачи города.

Латин поднялся по лестнице на башню рядом с воротами, разнесся его звучный голос:

— Мы не сдадимся! Если вам нужен Лаций — возьмите его силой!

Рутулы в ответ что-то закричали, потрясая копьями. Слов я не расслышала.

Ворота открылись.

Снова полетели крики — вызовы на бой и проклятия, рутулы заколотили мечами в щиты.

Через открывшиеся ворота вышел первый отряд наших воинов — команда «Семи сестер» в полном вооружении, три группы по восемь человек: каждый с шарданским мечом и щитом, каждый прикрывает стоящего рядом. Звук их слаженной поступи напоминал рокотание грома.

Команда «Дельфина», вышедшая следом, сразу за воротами свернула налево. Последними появились воины «Жемчужины», которые встали левее «Дельфина»; в первом ряду я разглядела Коса. Три отряда выстроились вплотную друг к другу: справа Ней, в центре Ксандр, слева Кос.

Рутулы притихли. Они явно не рассчитывали на такую встречу.

Ворота захлопнулись. Наши воины молча ждали. Ни криков, ни песен, ни размахивания мечами, ни выкликания имен предков или богов — они просто ждали, застыв в безупречном строю, спокойные и суровые, как нубийские лучники в Египте.

Рутулы снова разразились криками.

Рослый и сильный народ, этого не отнять. Разрозненные группы состоят из родичей и друзей, кое-кто перемещается от кучки к кучке. Вооружены кто мечом, кто дротиком. Рассеявшись по всему полю, они выкрикивали похвальбы и угрозы, вожди окликами подбадривали бойцов перед битвой, но слов было не разобрать.

Наши воины замерли в ожидании.

Речной ветер откинул мое покрывало. Небо светилось чистейшей осенней голубизной.

Вожди издали клич, потрясая копьями. И рутулы бросились на приступ.

Они разбились о наш строй, словно волны о скалистый берег.

Стремительный отпор, лязг оружия, кровь — и они отхлынули прочь, оставив на земле дюжину соплеменников: кто-то еще шевелился, кто-то затих навсегда. Из наших никто не погиб, строй стоял твердо. Ряды «Жемчужины» чуть перестроились: двое раненых встали внутрь, на их место вышли другие воины, щиты вновь сомкнулись плотной стеной.

Снова раздались оклики вождей, снова рутулы хлынули, как морская волна. Сверкнули мечи, в утреннем воздухе разнеслись крики.

Враг вновь отступил, наши ряды держались жестко. На этот раз трое наших воинов упали, но строй над ними сомкнулся, их заслонили щиты товарищей. Разнесся голос Нея, спокойный и звучный, как в море:

— Держитесь! Держитесь, сыны Вилусы! Постоим за наших богов и родичей!

Рутулы нахлынули в третий раз.

Больше трех десятков их осталось лежать на земле, остальные явно не надеялись на победу.

Никто из наших не сошел с места, никто не нарушил строй.

Я видела, что третий отпор будет последним. Враги кинулись прочь по одному и по двое: бросив оружие на поле боя, хромая от ран, унося на спине родичей, они устремились к ближайшей роще, и среди них не нашлось никого, кто попытался бы вновь их собрать и отправить в битву.

— Стоять в строю! — раздался крик Нея. — Не преследовать! Держать строй!

Нас не сбить с толку даже зрелищем победы. Двое-трое наших рванулись было вслед за противником, но их удержали. Мы не двигались с места. Рутулы в беспорядке бежали от ворот Лация, но мы стояли. Дюжину тел они оставили на поле битвы, около сорока погибших и раненых унесли с собой. Поднявшееся солнце не застало на полях перед Лацием ни единого живого рутула.

Ней распустил строй лишь после того, как враги полностью скрылись из виду. Кто-то из воинов склонился над упавшими, ворота Лация открылись.

Сойдя со стены, я подошла к раненым. Вопреки моим опасениям их оказалось не так много, и из десяти лишь двоим грозила смерть. Остальных задело копьем или мечом, у одного сломана рука от удара в щит, у другого перелом запястья. Кому-то копье попало в ногу так, что колено, видимо, останется изувеченным навсегда.

Женщины Лация вышли за ворота. Склонившись над тяжелораненым, я услышала плеск воды: ко мне подошла Лавиния с кувшином в руке. Губы ее свело от запаха крови, но кувшин лишь чуть подрагивал в руке, ни капли воды не пролилось.

— Спасибо, царевна. — Я взяла у нее кувшин.

Она опустилась на колени рядом со мной и помогла поднять голову раненого, чтобы его напоить.

— Вы пролили кровь за наш город, — сказала она, тщательнее выговаривая слова, чтобы я могла ее понять.

— Нет, царевна, — ответила я. — За нашу общую судьбу. За найденный наконец дом, за вольный народ. Только объединив две крови, мы сможем выжить.

Лавиния посмотрела на свою ладонь со следами крови раненого, который пытался цепляться за ее руку.

— Объединив две крови… — Как и я, она хорошо понимала, что пролитая кровь может смешаться и на поле битвы, но объединить две крови может только лоно.

Сзади подошел Ней. Порез на правом предплечье, оставленный вражеским копьем, выглядел неопасным и уже не кровоточил.

— Сивилла… — Он запнулся, увидев Лавинию.

— Царевна пришла мне помочь, — ответила я.

— Вот как. — Он, кажется, не находил нужных слов. — Хорошо. Ксандр просил тебя подойти, там умер кто-то из раненых.

Я встала.

— Да, конечно.

Дойдя до Ксандра по изрытой после боя земле, я оглянулась. Ней, опустившийся на колени рядом с воином, что-то ему говорил, пытаясь ободрить. Лавиния обтирала лоб раненого, лицо ее приобрело слегка настороженное выражение.

Ксандр тронул меня за плечо, но не обнял — на мне все еще была церемониальная краска.

— Что ты видишь? — спросил он тихо.

— Юношу-лучника с широкоскулым лицом, — ответила я и затем обернулась к Ксандру: — И тебя.

Цел и невредим, нигде ни царапины, только грязь и чужая кровь.

— Да. — Ксандр виновато пожал плечами: — Мне везет.

— Это уж точно.

— Одним богам известно почему. — Он взглянул назад, где какой-то воин склонился над погибшим братом — гребцом с «Жемчужины».

— Как раз богам и известно, — утвердительно кивнула я.

В ту ночь мы погребали мертвых под яркими звездами осеннего неба. На следующую ночь, пролившуюся обильным дождем, мы праздновали бракосочетание царя.

За стенами дворца грохотал ливень, но в пиршественном зале горел огонь, по стенам плясали одинаковые тени — наши и латинян. Я вглядывалась в лица. Всего несколько мужчин и юношей — вот и все население Лация, женщин здесь намного больше. Женщин, ожидавших грабежа и насилия, готовых к тому, что враг угонит их прочь от дома и родичей, убив или захватив в плен детей. Вместо этого они празднуют свадьбу…

Я стояла рядом с Ксандром, глядя, как Латин соединяет руки Нея и Лавинии. Ней возвышался над царевной; его одеяние из багряной шерсти охватывал золотой пояс, на светлых волосах мерцали отблески огня. Лавиния в белом платье замерла рядом, шафранового цвета покрывало окутывало ее голову золотистым облаком.

Латин на мгновение удержал вместе их руки и затем отпустил. Когда он бережно откинул покрывало с бледного, мраморно-неподвижного лица дочери, Ней наклонился и поцеловал ее в губы. Она не шевельнулась, хотя веки ее дрогнули и она на миг прикрыла глаза.

Полетели приветственные возгласы, раздались крики.

Я взглянула в лицо Латина — суровое, но не скорбное. Ново-обретенный зять исполнил все, чего желал царь: защитил его народ от врагов. В конце концов, сохранение народа — первейшая обязанность правителя, рядом с которой отступает в тень что угодно, даже счастье собственного ребенка.

— Могу только благодарить богов… — начал Ксандр и замолк.

Я взглянула на него, откинувшись спиной на теплую руку:

— Что?

— Что я не царевич.

Улыбнувшись, я прижалась к нему щекой:

— Я тоже.

Во время застолья я остановилась поболтать с Косом. Его крепкая голова выдержала бы и не столько вина, и теперь, когда половина пирующих уже допились до бесчувствия, он еще твердо стоял на ногах. Присев рядом с ним, я смотрела, как гребцы «Жемчужины» отплясывают на длинных столах, расставленных в зале по случаю пира. Кос смотрел куда-то вдаль, я проследила за его взглядом.

У очага женщины раскладывали по блюдам последнее кушанье — запеченную на углях рыбу. Я знала, на кого он смотрит: женщина лет двадцати пяти то и дело взглядывала на него боязливо, но не без интереса. Вьющиеся каштановые волосы, широкий лоб, остренький носик и два мальчика, не отходящие от нее ни на шаг: одному года три, другому около пяти. Наверняка вдова.

— Подумываешь о женитьбе?

Кос заглянул внутрь чаши.

— Почему бы нет? Если она захочет… — Он поднял взгляд. — Нам удалось небывалое. Нас носило по морям и землям, пока не принесло на край света — в такую же землю, как наша. И нам здесь рады! Добыть женщину в войне проще простого, но я уж лучше поухаживаю за той, которая не прочь, и буду точно знать, что приобретаю.

— И не станешь убивать ее детей, — добавила я. Тем-то и выгодна наша сделка женщинам Лация.

— О боги, конечно, нет! — поразился Кос. — Они славные мальчишки, а я, в конце концов, корабельный мастер. Должны же у меня быть наследники, чтоб я мог обучать их ремеслу!

— А потом появятся и твои собственные дети тоже.

Кос кивнул:

— Если будет Ее воля. Но братья моих детей при этом не пострадают, ты ведь знаешь.

— Да, — согласилась я. — Но никто здесь такого не ожидал. Латинянам грозила лишь война и плен, а тогда все было бы по-другому. — Мне ли, рожденной в рабстве, этого не понимать.

Кос отхлебнул изрядно вина из чаши.

— Я все не мог взять в толк, как вы собирались такое устроить. Вы с Неем. Сделать так, чтоб мы стали желанны чужому народу, чтоб чужая земля приняла нас с той же радостью, с какой ножны принимают в себя клинок… Но теперь в выигрыше все сразу. Мы получаем готовый отстроенный город, где нас охотно привечают и где женщины не прочь взять нас в мужья, — город с крепкими стенами и хорошей землей. А они получают мужчин, которые будут их защищать, а не грабить или угонять в рабство. У вас как-то вышло добыть нам подходящую жизнь. Понятия не имею, как вам это удалось.

— Так пожелала Владычица, — просто сказала я.

Но конечно, все было много сложнее.

В другом конце зала Ней что-то говорил невесте, склонив к ней голову. Видимо, пытался исполнить задуманное. По-шардански он говорил все лучше.

Когда хмельная толпа потекла провожать новобрачных в опочивальню, по пути не скупясь на соленые шутки, мы с Ксандром выскользнули из дворца под проливной дождь и, перебегая через раскисшие улочки, добрались до портика храма, где остановились отдышаться. Холодные дождинки поблескивали на ресницах Ксандра.

— Мой добрый, добрый друг… — Взгляд его лучился теплом.

В ответ я засмеялась. Ноги по щиколотку в грязи, промокшие волосы — во мне сейчас ни красоты, ни привлекательности. Но он наклонился и поцеловал меня.

Мы прижались друг к другу под крышей портика; ливень не прекращался, пляшущие капли разбивались о землю, покрывая ее тонкой дымкой. Чуть погодя мы пробрались в маленькую комнату позади храма, где я уже сложила свои вещи. В темноте я привлекла Ксандра к себе.

— Неужели все взаправду? — прошептал он.

Я коснулась пальцами его губ, очертила контуры рта, изгиб подбородка…

— Мы дома, Ксандр. Наконец-то мы дома.

Он поцеловал мои пальцы — холодные пальцы на жарких губах.

В дворцовой опочивальне Ней и Лавиния опустились сейчас на брачное ложе, согретое теплом жаровен; подвесные светильники озаряют сложенное в ногах багряное покрывало и выжидательно раскинувшиеся белые простыни. Хочется верить, что Ней сделает, как я советовала. Хочется верить, что Лавиния оправдает мои надежды…

— Снова в серьезных думах? — Ксандр поцеловал меня в шею. — Прервись.

— И вправду… — Я притянула его к себе, и наши тела сплелись под грохочущие раскаты грома, под звуки бьющих в черепицу дождевых струй. Много позже мы затихли под одеялами в теплой безмолвной тьме, пропускающей лишь дремотный шум дождя.

— Все-таки достаточно, — сонно проговорил Ксандр, лежа головой на моем плече, и я поняла, что это и есть ответ на вопрос, заданный так много месяцев назад.

— Вполне. — Я поцеловала Ксандра в лоб и зарылась руками в его длинные мягкие волосы.

Оставалось еще кое-что.

Пещеру я нашла только к зиме — она крылась у истоков речушки, вытекающей из небольшого ущелья среди холмов, в нескольких часах ходьбы от Лация. Судя по остаткам обглоданных костей, сюда однажды забредали волки, но с тех пор в пещере никто не появлялся.

Сквозь низкое отверстие можно было пройти только пригнувшись, но затем потолок поднимался чуть выше. В глубины пещеры вел проход, через некоторое время резко сужающийся; в боковых ответвлениях нашлось несколько комнат, по большей части недостаточно высоких. В целом пещера оказалась довольно неудобной: слишком мала, слишком далека от Лация, воду можно брать только из реки…

Но здесь ощущалось присутствие некоей силы. В передней комнате, протянув ладони над остатками костей, я услышала Ее дыхание.

«Сюда, — шепнула Она. — Ты несла меня сюда».

Я воздела руки, Она гибко распрямилась во мне.

«Здесь».

И я высвободила Ее, дала Ей пролиться из меня, словно воде — в камень, в воздух…

Опустившись на колени, я коснулась ладонями холодного каменного пола.

— Владычица, я исполнила твой завет. Теперь ты меня покинешь? — Такая потеря была бы мне горше, чем утрата ребенка и утрата возлюбленного, чем все утраты мира…

«Нет, я всегда с тобой, — прошептала Она. — Я в тебе…»

— Как мне знать твою волю? Как чувствовать твои повеления, если все изменилось?

«Так же, как и всегда, — прозвучал ответ. — Так же, как ты всегда знала и всегда получала от меня нужное. Все изменяется вечно. Мир гибнет и рождается снова».

— Раньше мне не о чем было молиться, — сказала я. — А теперь… Маркай и Ксандр, Ней с Вилом, Тия, и Бай, и Кианна, и Кос. И невеста Нея, совсем дитя. Лида, Арен, Хри, народ Вилусы и народ Лация — я с ними, я неотделима от них. Я не Смерть…

Она обвила меня собой, как любовью, — смертью, жизнью, памятью, вновь напомнив первый вдох младенцев и кровь на вытоптанной траве, одр Анхиса и шевельнувшегося во мне Маркая, солнечные поля золотых колосьев и Нил с плывущими по нему светильниками Исиды…

— О Владычица!.. — Я опустила голову, и слезы пролились в пыль, как священное возлияние.

«Ты моя служительница, — сказала Она. — Я призову тебя, когда подойдет срок. Ступай, теперь настало время любить».