Этика Канта в историческом контексте
Кант считал нравственный закон законом прямого действия. Закон сам содержит в себе основу своей обязательности, способность непосредственного воздействия на волю входит в его определение. Вместе с тем воля, поскольку она является человеческой волей, всегда движима себялюбивыми мотивами. Человеческая воля испытывает сверху давление морали, а снизу давление себялюбия. Она вообще представляет собой результат этих двух напряжений. И если даже согласиться с Кантом, что моральные мотивы не растворяются в чужеродной среде, что они в принципе не могут органически соединиться с мотивами себялюбия, то и в этом случае встает вопрос о характере их соприкосновения на одной и той же площадке человеческой воли.
Моральные мотивы и мотивы целесообразности – это как бы непересекающиеся параллельные орбиты. Но именно потому, что они таковы, они могут накладываться друг на друга. Тогда они, оставаясь на разных уровнях, выстраиваются по одной оси и как бы закрывают друг друга, в результате чего мотивы целесообразности выглядят одновременно как моральные мотивы, а моральные мотивы в свою очередь – как мотивы целесообразности. В конкретном опыте истории наложение мотивов выражалось в том, что мораль освящала, санкционировала социально одобренные традиции, веками сложившиеся нормы приличия, словом, какие-то конкретные общественно значимые цели и поведенческие стереотипы поднимались до высоты моральных обязанностей.
Моральные кодексы, говоря точнее, морально санкционированные поведенческие кодексы различных культур и социальных групп, приходя в соприкосновение друг с другом, неизбежно сталкиваются. Проблема заключается в том, что очевидно разные, часто противоречивые нормы оцениваются в рамках одной и той же моральной схемы, подводятся под одни и те же понятия хорошего и плохого. Встает вопрос о том, какой из кодексов является более истинным, действительно моральным. Складывается затруднительная, двусмысленная ситуация – ситуация, говоря словами Канта, «двусторонних притязаний» (242).
Ситуация конфликта моральных кодексов стимулирует этические размышления, направленные на переосмысление оснований нравственности и основных нравственных принципов. При этом возможны различные этические стратегии: догматическая, которая объявляет истинным один из кодексов и отвергает другой; релятивистская, которая вообще ставит под сомнение существование единой морали. Однако возможна еще одна стратегия, которая в истории европейской культуры была превалирующей и которую можно назвать критической. Ее суть в том, что осуществляется критика морального сознания, вырабатывается новое понимание морали, по отношению к которому конфликтующие кодексы оказываются равноправными. Доказывается, что жесткая связь этих поведенческих стереотипов с моралью является случайной.
В реальном опыте общественного развития обнаруживается четко выраженная тенденция нравственного детабуирования, нравственной десакрализации социальных норм или, что одно и то же, нарастающей эмансипации человеческой практики от непосредственного морального диктата. Чем глубже наш взгляд проникает в историю, тем более поведение человека предстает перед нами опутанным разнообразными безусловно обязательными нормами. Достаточно взять изменения нравов за последние два столетия, чтобы убедиться в правильности этого наблюдения. Всего лишь два примера. В Англии еще в XIX веке хирургов и дантистов не принимали в приличном обществе, так как они работали руками. Обманутая дворянином Лиза в известной повести Николая Карамзина утопилась в пруду – по нравственным понятиям того времени у нее не было другого выхода. Достаточно сопоставить с «Бедной Лизой» Карамзина «Лолиту» Набокова или вспомнить, что светскими львами сегодня являются люди, которые работают ногами – футболисты, и станет ясно: взгляды на все эти вещи сильно изменились. Каждый из нас совершает массу действий, которые в прежние времена считались категорически недопустимыми, и наверняка многие из наших сегодняшних нравственных представлений будут со временем восприниматься как предрассудки. Словом, в реальном историческом опыте происходил и происходит процесс уточнения границ морали – процесс, в ходе которого выяснялось, что мораль имеет более всеобщую и устойчивую природу, чем это каждый раз было принято думать. Можно выразиться так: кантонской критике практического разума предшествовала историческая критика практического разума.
Как конкретно протекал процесс нравственного детабуирования отдельных сфер общественной жизни, какой стадии он достиг во времена Канта, как далеко продвинулся сегодня – это особый вопрос, нуждающийся в специальном исследовании. Однако можно с большой долей достоверности утверждать: такая тенденция существует и историко-философские опыты обоснования морали вполне коррелируют с ней. И теория, и история выносят материальные цели в их неисчерпаемом многообразии за моральные скобки. Кант в своей этике додумал этот процесс до конца и попытался изложить в систематической форме. Оправдание материальных целей как материальных, по логике Канта, состоит в том, что они удовлетворяют определенные эмпирические потребности. Они оцениваются по их собственным критериям. Этический абсолютизм открывает дорогу предметному многообразию мира, исходя из посылки, что в естественном нет ничего постыдного. Это, однако, вовсе не означает, что материальные цели, вся совокупность жизненных благ образуют некую нравственно нейтральную область, как то полагали стоики, и что в этой области все позволено, как тому стоическому мудрецу, который при случае мог даже нарушить нормы инцеста или употреблять в пищу человеческое мясо. Совсем наоборот.
Из того факта, что ни одна из материальных целей не обладает абсолютностью и не имеет нравственного статуса, вытекает тот вывод, это каждая из них должна обрести нравственное качество дополнительно, вне и помимо ее предметного содержания. Выше говорилось о наложении друг на друга моральных мотивов и мотивов целесообразности, которые существуют на разных, не пересекающихся между собой уровнях. Теперь можно добавить, что эти два разных уровня могут находиться в разных плоскостях и тогда их совмещение по оси бывает частичным. Но они же могут находиться и в одной плоскости, и тогда их совмещение по оси, а соответственно и наложение друг на друга, будет полным. Идея абсолютной морали как раз предполагает такое полное наложение, полную соотнесенность друг с другом двух уровней мотивации.
Нравственное качество материальных целей связано не с их материальностью, а с особым способом функционирования в качестве человеческих целей, т. е. с их общественной формой. Идея абсолютной морали требует того, чтобы каждая материальная цель, помимо того что она материальна, была бы еще и достойна человека. То, что оправдано по законам природы, должно еще получить оправдание по законам свободы. Это возможно, поскольку естественная необходимость поступка заключена в его материальном содержании, а свобода поступка – в его нравственной форме.
Абсолютная нравственность становится действенной, оставаясь абсолютной. Она не претендует на то, чтобы обрести плоть и успокоиться в каком-либо относительном состоянии. Напротив: она предостерегает против того, чтобы какое бы то ни было относительное состояние считать абсолютным. Вместе с тем она удерживает все относительное в поле своего напряжения. Она представляет собой неиссякаемый источник постоянного нравственного бодрствования человека. И всеобщность формы и добрая воля – не состояния, а непрерывный процесс: всеобщность формы необходимо открывать и утверждать в максиме каждого поступка, добрая воля представляет собой вечный бой с мотивами себялюбия. И то и другое – вещи необычайно трудные.
Однако намного труднее их соединение. Здесь заключена подлинная загадка, неразгаданная (даже Кантом) тайна нравственности. Проблема, сформулированная в двух словах, состоит в следующем: в современном мире углубляется конфликт между объективной нравственностью, которая выступает как соответствующая организация среды, прежде всего правового пространства, и субъективной нравственностью, которая выступает как определенное состояние воли, конфликт между этикой правил и этикой мотивов. Смысл возможности и перспективы преодоления этого конфликта, свидетельствующего о качественно новой моральной ситуации, чем та, которая была обобщена Иммануилом Кантом, – это уже новый вопрос, который требует нового Канта.
Кант считал свое учение навечно доказанным, не допуская мысли о том, что его необходимо будет изменить, дополнить. В этом он ошибался, что неудивительно: ведь Кант был всего лишь человеком, хотя и гениальным.