Из жизни на нерчинской каторге

Марию Александровну ожидала Нерчинская каторга. Самый многочисленный контингент здесь составляли беспартийные революционеры-массовики: рабочие, матросы, солдаты, забайкальские казаки, представители интеллигенции — инженеры, техники, железнодорожные и почтовые служащие, доктора, учителя и пр., выдвинутые волной политических беспорядков 1905 г., митингов, демонстраций и забастовок. В Акатуе в 1906 г. собралось больше всего участников знаменитой сибирской железнодорожной забастовки, которая в сибирских городах приводила к захвату власти социалистическими партиями, радикальной интеллигенцией и революционной частью рабочих. Значительная часть деятелей этого грандиозного массового движения, необычайного по страстности подъема и организованности, была перебита Ренненкампфом и Меллер-Закомельским при усмирении. Остальные, помилованные от смертной казни, попали в Акатуй на бессрочную или 15–10-летнюю каторгу.

В этой беспартийной массе выделялось землячество человек в 30 забайкальских казаков (посланных на каторгу с военной службы). Все — из-под смертной казни, получившие взамен бессрочную или 20–15-летнюю каторгу. Все — молодец к молодцу на подбор. Веселые, рослые, пышущие здоровьем, удалые, они судились, чуть ли не гуртом, приехали все вместе и пели оглушительными глотками тоже всем составом. Большая часть из них была осуждена за освобождение политических заключенных из Акатуя же во время революционного движения 1905-1906 гг.

Были осуждены не только те, кто освободил заключенных (несколько матросов-каторжан с бунтовавших броненосцев черноморского флота), но и все те, кто был на сходке, постановившей это освобождение, и даже тот сторож, который служил в военной канцелярии, где митинговали служащие.

Массовики-рабочие, крестьяне, солдаты, матросы в период революционного взмыва красивы, сильны и готовы на смерть, как герои. Они отдают все без расчета, душа их горит счастьем борьбы и веры в золотое будущее. Ничто не может быть святее, могучее и прекраснее революционной массы, встающей за свои права во имя инстинктивного и сознательного общественного идеала. Но после взмыва революционных волн и духовного взлета в массе, в соборном ликовании и страдании, наступила индивидуальная расплата за революцию разъединенных повстанцев, каждому за себя и за всех. И, выхваченные из своего класса, товарищеской среды, из общего коллектива, сильные прежде воплощением, отражением всей бунтовавшей стихии, в отдельности в своей массовики зачастую падали духом и не имели сил донести на плечах всей тяжести правительственного возмездия. В них много было обывательщины, они были взяты из своих семей, прямо из обыденной жизни, службы или работы. Революция в их буднях была коротким праздником, к расплате за который они вовсе не были предварительно приготовлены.

Вот в этой знаменитой Акатуйской тюрьме, известной своей относительной свободой, Спиридонова познакомилась с Григорием Гершуни, главой эсеровской Боевой организации, и Егором Сазоновым, будущим исполнителем убийства министра внутренних дел Вячеслава Плеве. Заключённым в Акаутуе выдавались газеты и книги, разрешалось ходить из камеры в камеру, устраивать диспуты (здесь вместе сидели и эсеры и социал-демократы, и анархисты).

Григорий Гершуни внимательно отслеживал молодые и перспективные кадры. Так, после суда над Марией Спиридоновой он переслал ей записку: «Вас уже сравнивали с истерзанной Россией. И Вы, товарищ, несомненно, - ее символ. Но символ не измученной страны, истекающей кровью под каблуком пьяного, разнузданного казака, - Вы символ еще и юной, восставшей, борющейся, стойкой и самоотверженной России. И в этом все величие, вся красота дорогого нам Вашего образа».

Были тенденции к резкому оппортунизму, были даже случаи всяческого падения, но всегда одолевало направление, заповеданное старыми поколениями борцов за свободу, и почти всегда соблюдался в каторжном быту и каторжном режиме необходимый минимум: минимум товарищества, принципиальной жизни и соблюдения при несении гнета от тюремной администрации революционно-настороженного человеческого достоинства. Этот минимум товарищества ясен без объяснений, а минимум соблюдения достоинства имел свой настоящий устав, неписанный, но от того не менее вечный. Конвойные Сазонова, серьезно им спропагандированные, приняв целиком его политико-социальное credo, говорили ему, что им “тяжело идти в его партию”, так как партия “не позволяет ни пьянствовать, ни в карты играть, ни в дома ходить”. Симпатичнейшие, товарищески настроенные, смелые ребята останавливались перед этими препятствиями всерьез. Это морализм требовал от них полного отказа от всех привычек своей среды и обычного времяпрепровождения, требовал преображения личности за один взмах. Неписанный устав в тюрьме не позволял подавать прощения о помиловании, давать бить себя и товарищей без протеста, петь “Боже, царя храни” и “Спаси, господи”, не позволял фамильярничать с властями или пользоваться привилегиями при отсутствии таковых у других товарищей и т.д. Сюда же относилась и другая неписанная форма быта (напугавшая конвойных Сазонова), главными пунктами которой были отказ и полное воздержание от употребления вина, карточной игры, разврата с уголовными женщинами, драк и т.д.

Такой морально-политический минимум устанавливался не без трений и страданий для самолюбия людей, загоняемых, кроме тюрьмы, еще на какую-то колодку. Несомненно, это являлось лишним угнетением личности. Нельзя не признать этого. И в то же время было совершенно невозможно отказаться от этого морализма, признать обратное — неприкосновенность косности. Невозможно было соглашаться на сохранение нетронутыми всех пошлых и грубых привычек среды, приносимых массой с собой в тюрьму. Пьянство, карты, драки и разврат в тюрьме совсем не то, что те же занятия и качества на воле. Там все это разрежено и оздоровлено сменой впечатлений, разнообразием жизни и простором; в тюрьме — сгущено, извращено и проклято.

Запертая в чужую ненавистную среду, принужденная выдерживать какой-то чуждый и тоже ненавистный тон, Мария Спиридонова, попавшая сюда якобы тоже “за революцию” — какая это была своего рода страдалица и до чего скрежетала зубами она на эту самую революцию, и до чего исподличалась, ища себе спасения и выхода! Она производила отвратительное и крайне жалкое впечатление. Ей все-таки пришлось перестрадать долгие годы каторги, прежде чем Февральская революция принесла Спиридоновой освобождение.

За несколько лет до освобождения Спиридонова написала прощальное письмо товарищам по террористическому подполью, которое заканчивалось такими словами: "Будущее не страшит меня: оно для меня не важно, - важнее торжество идеи".

Что тут скажешь? Самая благая идея, затмившая человеку Бога и водруженная на его место, неизбежно порождает инквизицию или террор. И тогда кумиром и объектом для подражания сотен и сотен оказывается гимназистка с револьвером, ставшая «возлюбленной террора». Ее женская индивидуальность как бы стерлась, и Спиридонова стала ходячим памятником всем эсеркам-террористкам, зримым символом отречения от жизни во имя торжества Идеи.