Приложение

Текст оригинала (отрывок).

«The Black Cat» by Edgar Allan Poe

For the most wild, yet most homely narrative which I am about to pen, I neither expect nor solicit belief.

Mad indeed would I be to expect it, in a case where my very senses reject their own evidence.

Yet, mad am I not --and very surely do I not dream.

But tomorrow I die, and today I would unburden my soul.

My immediate purpose is to place before the world, plainly, succinctly, and without comment, a series of mere household events.

In their consequences, these events have terrified -have tortured -have destroyed me.

Yet I will not attempt to expound them.

To me, they have presented little but Horror - to many they will seem less terrible than baroques.

Hereafter, perhaps, some intellect may be found which will reduce my phantasm to the common-place -some intellect more calm, more logical, and far less excitable than my own, which will perceive, in the circumstances I detail with awe, nothing more than an ordinary succession of very natural causes and effects.

From my infancy I was noted for the docility and humanity of my disposition.

My tenderness of heart was even so conspicuous as to make me the jest of my companions.

I was especially fond of animals, and was indulged by my parents with a great variety of pets.

With these I spent most of my time, and never was so happy as when feeding and caressing them.

This peculiar of character grew with my growth, and in my manhood, I derived from it one of my principal sources of pleasure.

To those who have cherished an affection for a faithful and sagacious dog, I need hardly be at the trouble of explaining the nature or the intensity of the gratification thus derivable.

There is something in the unselfish and self-sacrificing love of a brute, which goes directly to the heart of him who has had frequent occasion to test the paltry friendship and gossamer fidelity of mere Man.

I married early, and was happy to find in my wife a disposition not uncongenial with my own.

Observing my partiality for domestic pets, she lost no opportunity of procuring those of the most agreeable kind.

We had birds, gold fish, a fine dog, rabbits, a small monkey, and a cat.

This latter was a remarkably large and beautiful animal, entirely black, and sagacious to an astonishing degree.

In speaking of his intelligence, my wife, who at heart was not a little tinctured with superstition, made frequent allusion to the ancient popular notion, which regarded all black cats as witches in disguise.

Not that she was ever serious upon this point - and I mention the matter at all for no better reason than that it happens, just now, to be remembered.

Pluto - this was the cat's name - was my favorite pet and playmate.

I alone fed him, and he attended me wherever I went about the house.

It was even with difficulty that I could prevent him from following me through the streets.

Our friendship lasted, in this manner, for several years, during which my general temperament and character through the instrumentality of the Fiend Intemperance had (I blush to confess it) experienced a radical alteration for the worse.

I grew, day by day, more moody, more irritable, more regardless of the feelings of others.

I grew, day by day, more moody, more irritable, more regardless of the feelings of others.

I suffered myself to use intemperate language to my wife.

At length, I even offered her personal violence.

My pets, of course, were made to feel the change in my disposition.

I not only neglected, but ill-used them.

For Pluto, however, I still retained sufficient regard to restrain me from maltreating him, as I made no scruple of maltreating the rabbits, the monkey, or even the dog, when by accident, or through affection, they came in my way.

But my disease grew upon me - for what disease is like Alcohol! - and at length even Pluto, who was now becoming old, and consequently somewhat peevish-even Pluto began to experience the effects of my ill temper.

One night, returning home, much intoxicated, from one of my haunts about town, I fancied that the cat avoided my presence.

I seized him; when, in his fright at my violence, he inflicted a slight wound upon my hand with his teeth.

The fury of a demon instantly possessed me.

I knew myself no longer.

My original soul seemed, at once, to take its flight from my body; and a more than fiendish malevolence, gin-nurtured, thrilled every fiber of my frame.

I took from my waistcoat-pocket a pen-knife, opened it, grasped the poor beast by the throat, and deliberately cut one of its eyes from the socket!

I blush, I burn, I shudder, while I pen the damnable atrocity.

When reason returned with the morning - when I had slept off the fumes of the night's debauch - I experienced a sentiment half of horror, half of remorse, for the crime of which I had been guilty; but it was, at best, a feeble and equivocal feeling, and the soul remained untouched.

I again plunged into excess, and soon drowned in wine all memory of the deed.

In the meantime the cat slowly recovered.

The socket of the lost eye presented, it is true, a frightful appearance, but he no longer appeared to suffer any pain.

He went about the house as usual, but, as might be expected, fled in extreme terror at my approach.

I had so much of my old heart left, as to be at first grieved by this evident dislike on the part of a creature which had once so loved me.

But this feeling soon gave place to irritation.

And then came, as if to my final and irrevocable overthrow, the spirit of PERVERSENESS.

Of this spirit philosophy takes no account.

Yet I am not more sure that my soul lives, than I am that perverseness is one of the primitive impulses of the human heart - one of the indivisible primary faculties, or sentiments, which give direction to the character of Man.

Who has not, a hundred times, found himself committing a vile or a silly action, for no other reason than because he knows he should not?

Have we not a perpetual inclination, in the teeth of our best judgment, to violate that which is Law, merely because we understand it to be such?

This spirit of perverseness, I say, came to my final overthrow.

It was this unfathomable longing of the soul to vex itself - to offer violence to its own nature - to do wrong for the wrong's sake only - that urged me to continue and finally to consummate the injury I had inflicted upon the unoffending brute.

Текст перевода (отрывок).

Эдгар По «Чёрный кот»

Я не надеюсь и не притязаю на то, что кто-нибудь поверит самой чудовищной и вместе с тем самой обыденной истории, которую я собираюсь рассказать.

Только сумасшедший мог бы на это надеяться, коль скоро я сам себе не могу поверить.

А я не сумасшедший - и все это явно не сон.

Но завтра меня уже не будет в живых, и сегодня я должен облегчить свою душу покаянием.

Единственное мое намерение - это ясно, кратко, не мудрствуя лукаво, поведать миру о некоторых чисто семейных событиях.

Мне эти события в конце концов принесли лишь ужас - они извели, они погубили меня.

И все же я не стану искать разгадки.

Я из-за них натерпелся страху - многим же они покажутся безобидней самых несуразных фантазий.

Потом, быть может, какой-нибудь умный человек найдет сгубившему меня призраку самое простое объяснение - такой человек, с умом, более холодным, более логическим и, главное, не столь впечатлительным, как у меня, усмотрит в обстоятельствах, о которых я не могу говорить без благоговейного трепета, всего только цепь закономерных причин и

следствий.

С детских лет я отличался послушанием и кротостью нрава.

Нежность моей души проявлялась столь открыто, что сверстники даже дразнили меня из-за этого.

В особенности любил я разных зверюшек, и родители не препятствовали мне держать домашних животных.

С ними я проводил всякую свободную минуту и бывал наверху блаженства, когда мог их кормить и ласкать.

С годами эта особенность моего характера развивалась, и когда я вырос, немногое в жизни могло доставить мне более удовольствия.

Кто испытал привязанность к верной и умной собаке, тому нет нужды объяснять, какой горячей благодарностью платит она за это.

В бескорыстной и самоотверженной любви зверя есть нечто покоряющее сердце всякого, кому не раз довелось изведать вероломную дружбу и обманчивую преданность, свойственные человеку.

Женился я рано и, по счастью, обнаружил в своей супруге близкие мне наклонности.

Видя мое пристрастие к домашним животным, она не упускала случая меня порадовать.

У нас были птицы, золотые рыбки, породистая собака, кролики, обезьянка и кот.

Кот, необычайно крупный, красивый и сплошь черный, без единого пятнышка, отличался редким умом.

Когда заходила речь о его сообразительности, моя жена, в душе не чуждая суеверий, часто намекала на старинную народную примету, по которой всех черных котов считали оборотнями.

Намекала, разумеется, не всерьез - и я привожу эту подробность единственно для того, что сейчас самое время о ней вспомнить.

Плутон - так звали кота - был моим любимцем, и я часто играл с ним.

Я всегда сам кормил его, и он ходил за мной по пятам, когда я бывал дома.

Он норовил даже увязаться со мной на улицу, и мне стоило немалого труда отвадить его от этого.

Дружба наша продолжалась несколько лет, и за это время мой нрав и характер - под влиянием Дьявольского Соблазна - резко изменились (я сгораю от стыда, признаваясь в этом) в худшую сторону.

День ото дня я становился все мрачнее, раздражительней, безразличней к чувствам окружающих.

Я позволял себе грубо кричать на жену.

В конце концов я даже поднял на нее руку.

Мои питомцы, разумеется, тоже чувствовали эту перемену.

Я не только перестал обращать на них внимание, но даже обходился с ними дурно.

Однако к Плутону я все же сохранил довольно почтительности и не позволял себе его обижать, как обижал без зазрения совести кроликов, обезьянку и даже собаку, когда они ласкались ко мне или случайно попадались под руку.

Но болезнь развивалась во мне, - а нет болезни ужаснее пристрастия к Алкоголю! - и наконец даже Плутон, который уже состарился и от этого стал капризнее, - даже Плутон начал страдать от моего скверного нрава.

Однажды ночью я вернулся в сильном подпитии, побывав в одном из своих любимых кабачков, и тут мне взбрело в голову, будто кот меня избегает.

Я поймал его; испуганный моей грубостью, он не сильно, но все же до крови укусил меня за руку.

Демон ярости тотчас вселился в меня.

Я более не владел собою.

Душа моя, казалось, вдруг покинула тело; и злоба, свирепее дьявольской, распаляемая джином, мгновенно обуяла все мое существо.

Я выхватил из кармана жилетки перочинный нож, открыл его, стиснул шею несчастного кота и без жалости вырезал ему глаз!

Я краснею, я весь горю, я содрогаюсь, описывая это чудовищное злодейство.

Наутро, когда рассудок вернулся ко мне - когда я проспался после ночной попойки и винные пары выветрились, - грязное дело, лежавшее на моей совести, вызвало у меня раскаянье, смешанное со страхом; но то было лишь смутное и двойственное чувство, не оставившее следа в моей душе.

Я снова стал пить запоем и вскоре утопил в вине самое воспоминание о содеянном.

Рана у кота тем временем понемногу заживала.

Правда, пустая глазница производила ужасающее впечатление, но боль, по-видимому, утихла.

Он все так же расхаживал по дому, но, как и следовало ожидать, в страхе бежал, едва завидя меня.

Сердце мое еще не совсем ожесточилось, и поначалу я горько сожалел, что существо, некогда так ко мне привязанное, теперь не скрывает своей ненависти.

Но вскоре чувство это уступило место озлоблению.

И тогда, словно в довершение окончательной моей погибели, во мне пробудился дух противоречия.

Философы оставляют его без внимания.

Но я убежден до глубины души, что дух противоречия принадлежит к извечным побуждающим началам в сердце человеческом - к неотторжимым, первозданным способностям, или чувствам, которые определяют самою природу Человека.

Кому не случалось сотню раз совершить дурной или бессмысленный поступок безо всякой на то причины, лишь потому, что этого нельзя делать?

И разве не испытываем мы, вопреки здравому смыслу, постоянного искушения нарушить Закон лишь потому, что это запрещено?

Так вот, дух противоречия пробудился во мне в довершение окончательной моей погибели.

Эта непостижимая склонность души к самоистязанию - к насилию над собственным своим естеством, склонность творить зло ради зла - и побудила меня довести до конца мучительство над бессловесной тварью.