А. С. Байетт Розовые чашки
В той комнате сидели три женщины, две – в низких креслах с овальными спинками, одна – в изножье кровати, из окна на ее светлые волосы падали лучи летнего солнца, лицо оставалось в тени. Молодые женщины, полные жизни – это было видно по всему: по тому, как стремительно, резко они поворачивали головы, как подносили руки ко рту, держали сигареты в длинных мундштуках, розовые чашки. На них были платья-рубашки до колен, на одной – оливковое, на другой – рыжее (порой оно казалось приглушенно-алым), на третьей, светловолосой, – платье цвета не то густых сливок, не то некрашеной шерсти. Все в гладких, без блеска, светлых чулках и туфлях с перепонками на пуговках, узконосых, на небольшом каблучке. У одной, темноволосой, волосы длинные, собраны в узел на затылке. У двух других – короткая стрижка. Светловолосая повернулась поглядеть в окно, и тут открылся на редкость красивый срез коротких серебристых и золотистых прядей от макушки к красивой шее. В красивом изгибе верхней губы чувствовались спокойствие, невозмутимость; вид у нее был собранный, и вместе с тем в нем сквозило ожидание. Третью женщину она видела хуже, ее волосы были острижены совсем коротко, по-мужски; Веронике стоило больших усилий увидеть ее волосы без проседи, не такими, какими они врезались ей в память.
А вот кресла она видела очень четко: одно в светло-зеленом полотняном плотно пригнанном чехле, другое в свободном ситцевом, в пышных, чуть поникших розах. Видела она и камин, рядом с ним совок для угля и медные щипцы с кочергой. Порой она видела в камине пламя, но чаще его устье зияло черной пустотой; стояло лето, и за окном, в просвете между розовыми ситцевыми занавесками, виделся неизменный сад колледжа с клумбами роз, густой цветочной каймой, прудом в лощинке, запахом скошенной травы. Эту картину оплетали листья, обвивавшие оконную раму снаружи, – степная роза, плющ, что же там вилось? Еще она видела бюро, но довольно смутно. Чтобы увидеть его, не стоило напрягать зрение: надо было терпеливо подождать. И еще там был темный угол, а в нем какой-то предмет, его ей так и не удавалось увидеть – шкаф, что ли? Зато низкий столик, накрытый для чая, она видела всегда. На нем стояли заварочный чайничек на подставке, поместительный чайник в мелкий цветочек, ореховый торт на блюде, нарезанная ломтиками солодовая булка и шесть розовых глянцевых чашек, радужно-веселых, переливчатых, с блюдцами в форме лепестков. По блестящей ярко-розовой поливе раскинулась сеть серовато-голубых и бело-золотых прожилок. Здесь же должны были лежать ножи для масла с закругленными концами и ручками слоновой кости – где ж им еще быть? – и хрустальная тарелочка с маслом. И еще одна с вареньем, а при ней особенная, плоская ложка для варенья. Женщины разговаривали. Они кого-то ждали… Она не слышала ни слов, ни взрывов смеха. А вот скатерть белого полотна с мережкой по краю и выпуклую кайму, вышитую специальным шелком, нитками, попеременно окрашенными в разные оттенки одного тона, видела. Цветы на кайме ей виделись по преимуществу розами, хотя, если вглядеться, часто оказывалось, что это какие-то гибриды, а то и вовсе плоды фантазии. Она явно переложила розового.
Со второго этажа послышался голос Джейн, ее дочери, настырный, ноющий. Вопреки обыкновению, Джейн сидела дома – вследствие какого-то непредсказуемого перерыва в ее обычно весьма насыщенной светской жизни, которая протекала по разным домам и перетекала из одного в другой, из одной дружеской кухни в другую; в сопровождении оглушительного рока, едкого противозаконного дымка и гула голосов. Джейн взбрело в голову что-то сшить. Швейная машинка стояла в пустующей спальне. Судя по всему, Джейн раскромсала наволочку и сооружала из нее тряпичные полоски и диковинные банты, которыми порой украшала кое-какие варианты своих причесок. Машина не строчит, сказала Джейн, идиотская развалюха. Подсела к машине, решительно шлепанула ее, вскинула глаза – вокруг необычного лица лучами темной звезды торчат прямые налакированные пряди – чем не произведение искусства, только что колючее. Большие черные глаза в ее отца – подведены черным, красивый рот – в Вероникиного отца – в лоснящейся, ярко-красной помаде. Крупная и складная, округлая и стройная, полная жизни женщина и нравный ребенок разом. Машина не строчит, чтоб ее, сказала Джейн, а сама крутила-накручивала колесо, изношенные поршни и шарниры лязгали. Дело в натяжении. Натяжение ни к черту. Джейн в бешенстве дергала лоскуты, и нитка, жужжа, вырывалась из-под лапки, где вращался челнок. Верхняя нитка рвется. Вероникиной матери подарили машинку в тридцатом году, на свадьбу, – она досталась ей уже подержанной. К Веронике она перешла в шестидесятом – тогда родилась старшая сестра Джейн. Вероника шила на ней платьишки детям, ночные рубашки. Что попроще. Портнихи из нее не получилось. Ее мать управлялась с машинкой с грехом пополам, тем не менее в войну машинка помогла ей как-то перебиться – она лицевала воротнички, укорачивала брюки, переделывала пальто на юбки, занавески на комбинезоны. А мать ее матери в конце века зарабатывала на жизнь шитьем. И вдобавок вышивала подушки, полотенца, платки и дорожки на буфеты.
Джейн теребила серьги, сложного плетения кольца золотой проволоки с подвесками из стеклянных бусинок. Я пыталась наладить натяжение, сказала она. Нить не идет назад. Джейн напористо хваталась за многое, к чему Вероника, как и все ее поколение, обнаружила полную непригодность: приборы, групповую жизнь, власть. Джейн жила в механизированном мире. Расхаживала по улицам, повесив на шею черный ящик, жилье ее опутывали гирлянды проводов – от радиоприемников, фенов, магнитофонов, щипцов для завивки волос, электробигуди. Она отцепила регулятор строчки на допотопном «Суон-Викерсе» и расшвыряла всевозможные металлические колесики по столу машинки. Сорвала злость на тонкой проволочной пружине, оканчивающейся игольным ушком, на котором при нормальной работе машинки подпрыгивает нитка. Она дергала, тянула пружину, выпрастывая из нее ушко, и вот оно уже торчало дрожащим, грозным, одиноким острием, указующим невесть куда.
Вероникой овладело бешенство. «Но это же пружина, Джейн», – и в мозгу предупредительно зазвучал призрак ее собственного голоса, готового вот-вот жалобно заскулить: как ты можешь, у тебя что, совсем нет сердца, моя мать шила на этой машинке всю жизнь, а уж как я ее берегла, как следила за…
И вдруг услышала голос матери – в пятидесятых она так же безудержно, без конца ныла: как ты можешь, как можешь? И на миг увидела себя с матерью вдвоем – лицо у матери жалкое, убитое, углы рта опущены, а сама она еще студентка, в туго накрахмаленной юбке, кожа без единой морщинки, глаза подведены, пылкая, смотрит на осколки глянцево-розовых чашек в обитом свинцом ящике из-под чая. Чашки эти подарила ей материнская подруга еще со времен колледжа, чтобы они послужили в том же колледже следующему поколению. Чашки ей не понравились. Она не любила розовый цвет, да и блюдца в форме лепестков сочла ужасно старомодными. Она и ее друзья пили растворимый кофе из керамических кружек или бесхитростных цилиндров основных цветов спектра. И она как. сунула в шкаф, так ни разу и не вынула оттуда скатерть, вышитую для нее бабкой, о чьей работе теперь можно было судить лишь по хрустящей, белоснежно-яркой скатерти на призрачном чаепитии, которое она пристрастилась вызывать в воображении с тех пор, как умерла мать. Скорбь принимала странную форму, но не отпускала и немного утешала. На большее она, похоже, была не способна. Неистовая материнская ярость, обращенная на дом и домашнее хозяйство, эти опутавшие ее тенета – и как следствие, на умных дочерей: они-то ухитрились хоть отчасти высвободиться из этих тенет, – мешала отдаться скорби всецело. Безмолвие материнского отсутствия походило на затишье после бури. Или на безмолвие этой мирной комнатки, проникнутой радостным ожиданием, в один, да нет – в любой день конца двадцатых годов.
Обрушиться с такой же неистовой яростью на Джейн она не могла. Она твердила: «Это же пружина, ее нельзя раскручивать!» – а Джейн лениво отбивалась: она, мол, не понимает, почему нельзя, – и они сели рядом, чтобы разобраться в раскиданных деталях регулятора натяжения.
Вероника помнила, как паковала розовые чашки. Что-то ее тогда серьезно удручало. Помнила, как расхаживала по комнате, отупевшая от потерянности и тревоги – ее едва хватало на то, чтобы кое-как сунуть презренный сервиз в ящик, думала, что надо бы обернуть чашки газетой, но газет под рукой не оказалось. А пойти на поиски было выше ее сил. И хотя она помнила то снедавшее ее великолепное безумие – ну до чашек ли тут? – чем оно было вызвано, она начисто забыла. Бросил любовник? Не дали роль в студенческом спектакле? Что-то ляпнула некстати? Боялась забеременеть? А то и просто испытывала смутный страх перед опустошенностью и безволием, свойственными ей в ту пору, когда она была полна жизни, и уже давно заменившимися более четким и определенным страхом смерти и боязнью ничего не успеть? Девушка, вспомнившаяся ей в тот злосчастный, занятый укладкой вещей день, казалась никак с ней не связанной, увиденной снаружи точно так же, как и воображаемое чаепитие. Она живо помнила, что украдкой заглянула через дверь в той части колледжа, где жила когда-то ее мать, и увидела два низких кресла и кровать у окна. Кресла в созданном ее воображением видении покрывали неплотно пригнанные чехлы, но совсем другого периода, такие же, как те, что окутывали их, когда она мимолетно, почти помимо воли, глянула на них через дверь. Мать хотела, чтобы она училась в этом колледже, но потом почувствовала себя отторженной от своих воспоминаний о нем из-за того, что в нем живет дочь. Прошлое превратилось в прошлое, никак не связанное с настоящим. Вероника лишь в воображении могла сидеть в тех же креслах, у того же освещенного солнцем окна, пить из тех же чашек. Нельзя дважды войти в одну реку. Старшая сестра Джейн, Вероникина старшая дочь, училась в том же колледже, и Вероника, зная все наперед, наблюдала, как она завоевывает свое место в сегодняшней жизни.
Зазвонил телефон. Джейн, сказала: это, наверное, Барнаби, – и вздорность и вялость с нее как рукой сняло. Уже на выходе, в дверях, она обернулась и кинула Веронике: «Мне жаль, что так вышло с машинкой. Я уверена, она наладится. И потом, ей все равно сто лет в обед». С лестницы донеслось ее пение: она бежала к телефону – возобновлять свою жизнь. Пела она прекрасно, сильным, чистым голосом, унаследованным от отца – он хорошо пел, – а не от Вероники и ее матери: они-то фальшиво пищали. Она пела «Реквием» Брамса в школьном хоре. Джейн ликующе выводила: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, дабы я знал, какой век мой».
Три женщины сидели в тесной комнатке, вызванной к жизни воображением, не памятью. Вероника усмотрела в материнском платье сливочного цвета некоторую нескладность, свидетельство бабушкиной неумелости в ремесле, к которому у нее было мало данных: плечо не на месте, манжет, пришитый так же плохо, как и бесчисленные пуговицы, и манжеты, и пояса в те скудные времена, когда приходилось изворачиваться. Сквозь материнскую нескладность просвечивали прелесть и беззащитность. Другая женщина с короткой стрижкой подняла чайник и разлила янтарный чай по розовым чашкам. Две из этик чашек и одно блюдце, чудом уцелевшие, стояли теперь у Вероники на буфете, бесполезные и, по мнению Вероники, изысканно прелестные. Ее мать выжидательно вскинула светлую голову, вздернула вырезную, красивую губку, она ничего не замечала сейчас, кроме двери, в которую входили – их-то Вероника видела – молодые люди в блейзерах и широченных фланелевых брюках, шарфах цветов колледжа, с приглаженными волосами и приличествующими случаю улыбками. Вероника увидела его красивую, широкую улыбку – она недавно промелькнула, презрительная и небрежная, на совсем непохожем, более смуглом лице Джейн. Увидела, как на хорошеньком личике блондинки у окна засветились чистая радость, чистая надежда, едва ли не довольство. Дальше она никогда ничего не видела; отсюда все всегда начиналось сначала: кресла, скатерть, залитое солнцем окно, розовые чашки, приют.
.