Глава 2. Послевоенная концепция города — особенности формирования и структуры

совершенно недостаточно влияет на архитектур­ную практику и слабо способствует дальнейше­му успешному поступательному развитию совет­ской архитектуры. Одновременно газета «Совет­ская культура» опубликовала передовую статью «Советскую архитектурную науку — на высшую

16Я

ступень» с аналогичными упреками .

Если попытаться сформулировать главную мысль всех выступлений и докладов 1947 г., по­священных развитию архитектурной науки и строительной техники, то она сводится к следу­ющему: мы должны обогнать Запад по уровню технического прогресса, «но избежать его без­духовности». Именно в таком контексте велось обсуждение одного из главных событий архитек­турной жизни этого времени — решения о стро­ительстве в Москве высотных зданий.

Один из авторов общей идеи Б. М. Иофан, де­лая специальный доклад на VIII сессии Академии архитектуры, посвященный будущим высотным зданиям Москвы, большую часть речи потратил на доказательство того, что ни о каком копи­ровании американских небоскребов здесь не мо­жет быть и речи: «Отличие советских многоэтаж­ных зданий от зарубежных сооружений заложе­но в самой основе нашей жизни. Мы задумываем композицию силуэта города в целом и в связи с этим намечаем расположение многоэтажных зданий в городе... В США, где в течение 50 лет широко была распространена практика соору­жений „небоскребов", сейчас стало модным го­ворить о малоэтажном строительстве... Случай­но сгруппированные „небоскребы" создают ли­шенные солнечного света улицы-ущелья, остав­ляющие гнетущее впечатление. Многоэтажные здания, сооружаемые в Москве, будут свобод­ны от этого недостатка. Располагаемые на до­статочно открытом пространстве, на значитель­ном расстоянии друг от друга, они не лишают улицы и площади необходимого проветривания и солнечного света, не будут давить своей массой на человека»¹⁶⁹.

Высотные здания, уникальные по своей сути сооружения, решено было строить исключитель­но индустриальными методами, на чем, в част­ности, настаивал Г. Ф. Кузнецов в своем докладе на VIII сессии Академии архитектуры, хотя на этот счет существовали и другие мнения. Был создан специальный план научно-исследователь- ских работ по строительству высотных зданий, в котором участвовали все союзные строитель­ные министерства.

Хорошо известно, что градостроительная роль московских высотных зданий заключалась в том, чтобы выявить утраченный с годами и много­численными сносами памятников характерный силуэт Москвы. Однако охранительно-реставра- торский пафос этого мероприятия предстает не­сколько иначе в свете сопровождавших это ре­шение документов. Уже в марте 1947 г., т. е. менее чем через два месяца после принятия постанов­ления, Управление по охране памятников забило тревогу.

Начальник Управления Ш. Е. Ратия написал достаточно смелое по тем временам письмо пред­седателю Комитета по делам архитектуры, где подверг резкой критике решение расположить 26-этажное высотное здание в Зарядье, а 16- этажное — на Котельнической набережной — в районах расположения ценнейших архитек­турных памятников. «Несмотря на неоспоримую ценность архитектурно-исторического ансамбля памятников Зарядья, мы являемся свидетелями неоднократных покушений на застройку его тер­ритории, несущих с собой разрушение упомяну­того ансамбля центра Москвы и уничтожение составляющих его памятников архитектуры.

Планировка центра Москвы Курта Майера, мастерской Докучаева, и в наши дни мастер­ской Генерального плана г. Москвы Управления по делам архитектуры Мосгорисполкома (про­ект арх. Кашкарова), проект застройки Зарядья академика В. А. Веснина и, наконец, намеченное сооружение в Зарядье 26-этажного небоскреба в противовес панораме Кремля — вот этапы по­следовательного наступления на памятники архи­тектуры центра г. Москвы и единственную в ми­ре панораму Кремля и Китай-города» ^,70. На ме­сте высотного дома в Зарядье, проект которого разрабатывался главным архитектором Москвы Д. Н. Чечулиным, автор письма предлагал разбить парк с постановкой в нем памятников выдаю­щимся историческим и государственным деяте­лям.

Высотные здания задумывались, как извест­но, в качестве аккомпанемента зданию Дворца Советов. Но обращает на себя внимание тот факт, что как раз в этот момент вопрос об осу­ществлении «главного здания» страны как бы по­висает в воздухе. Вопрос о строительстве Дворца Советов еще окончательно не снят с повестки дня, но в варианте проекта, разрабатываемом в это время в мастерской Б. М. Иофана, почти на 100 м снижена высота здания и почти на 2 млн куб. м объем¹⁷¹. В 1948 г. Иофан написал полное отчаяния и растерянности письмо В. М. Молотову.

«Мы работаем без письменного указания о проектировании уменьшенного варианта Дворца Советов. Восемь лет нет просмотра работы Сове­том Строительства, без чего очень трудно с уве­ренностью углублять творческие искания. Управ­ление Строительства не может быть сильно заин­тересовано в настоящее время в данной работе, так как Дворец Советов не строится. Коллектив и мы, руководители, не можем быть заняты толь­ко Дворцом, когда в стране кипит строительство. В то же время прекратить проектирование Двор­ца Советов — значит впоследствии начинать все сызнова, а продолжить работу, не имея указа-

168. Советскую архитектурную науку — на высшую сту-пень // Советская культура. 1947. 27 дек.

169. РГАЭ. Ф. 293. On. 1. Д. 202. Лл. 1-20.

170. РГАЭ. Ф. 9432. On. 1. Д. 89. Лл. 22-24.

171. Эйгель И.Ю. Борис Иофан. М.: Стройиздат, 1978. С. 117.

115

ния it придать ей абстрактный, оторван­

ный 1 характер»¹⁷².

^ . ..росил о просмотре работы высши­ми руководителями государства и принятии ка­кого бы то ни было решения. Прямого ответа «сверху» не последовало, но вслед письму руко­водством Комитета по делам архитектуры в Со­вет министров СССР была направлена характе­ристика творчества Иофана, где он обвинялся в «творческом спаде». Нападки на мастера, в свое время долго жившего и работавшего в Италии, вписывались в контекст развернувшейся к тому времени политической кампании борьбы с «низ­копоклонством перед западом» и «космополитиз­мом». После войны Сталин явно потерял интерес к любимому детищу советской архитектуры — Дворцу Советов. Каковы бы ни были политиче­ские причины этого, важно, что градостроитель­ное значение этого проекта уже в 1947 г. было заметно снижено.

В чем же тогда состояла истинная градостро­ительная роль высотных зданий? Можно выска­зать предположение, что главной задачей, воз­можно, даже не до конца осознанной в то вре­мя, была необходимость сохранения визуально­го контроля («эстафеты ансамблей») над быст­ро расползающимся «пятном» городской терри­тории. Послевоенная Москва неудержимо пре­вращалась в мегаполис. Проектировались круп­ные магистральные направления: пл. Дзержин­ского — пл. Дворца Советов — Ленинские горы

• новый юго-западный район; ул. Горького — Ле­нинградское шоссе; Новый Арбат — Можайское шоссе — новый парковый район; Смоленская пл.

• пл. Киевского вокзала — Дорогомиловская ул.

• Можайское шоссе — до Кутузовской слободы и т.д.

Ядро центричной композиции неизбежно должно было сместиться в сторону основного на­правления развития города — на юго-запад. Ком­позиционную роль Дворца Советов взяло на себя 32-этажное здание на Ленинских горах, в кото­ром сначала предполагалось разместить гостини­цу. По первоначальному проекту, разработанно­му Иофаном (впоследствии Иофан был отстра­нен от этой работы, а объект передан брига­де Л. В. Руднева), здание размещалось на кромке площадки Ленинских гор, создавая весьма значи­тельную высотную доминанту. В интервью, дан­ном газете «Советское искусство», главный архи­тектор Москвы Д. Н. Чечулин особо подчеркивал, что это здание будет видно со всех точек города, как на территории существующей Москвы, так и на территории новых районов, возникающих на юго-западе¹⁷³.

Пройдет три—четыре года и проблема не­удержимого расползания городской территории выйдет на первый план в десятках городов стра­ны. То, как сказался творческий прецедент, со­зданный Москвой, на решении градостроитель­ных проблем по стране в целом, станет предме­том рассмотрения в последующих главах работы. 8*

Здесь же необходимо отметить еще один момент, характерный для рассматриваемого периода пе­релома 1947—1948 гг. Если в 1943—1946 гг. в проек­тах, статьях и выступлениях постоянно встреча­лись отсылки к Невскому проспекту и Петербур­гу с его упорядоченной структурой, то по мере углубления в атмосферу борьбы с «низкопоклон­ством перед западом» в печати все чаще стали появляться сделанные как бы невзначай заме­чания, что «планы некоторых городов кажутся беспорядочными на бумаге, но после изучения города в натуре чаруют своей глубокой художе-

« 174

ственнои содержательностью»¹ .

Если в середине 30-х гг. А. В. Бунин, срав­нивая Петербург и Москву, писал о хаотично­сти последней как города «азиатского склада», о том, что Москве давно «пора приобщиться к семье европейских столиц» ^|75, то в юбилей­ном 1947 г. он пишет о том, что Москва оказала сильнейшее влияние на все планировочные ра­боты, проводившиеся в СССР до войны, в том числе и на Ленинград, несмотря на специфику его архитектуры и природных условий¹⁷⁶. Ак­центы заметно сместились, Москва становилась идеалом еще и как символ «исконно русских» градостроительных традиций, в отличие от «за­падного» Петербурга, а строительство высотных зданий — символом «приобщенности» послево­енного зодчества к этим традициям.

Подводя краткие итоги, можно сказать, что 1947—1948 гг. следует считать поворотным пунк­том в развитии градостроительства послевоен­ного времени. В этот момент произошел фак­тический отказ от тех тенденций в градостро­ительстве, которые были свойственны первому, «романтическому» этапу восстановительного пе­риода.

В условиях усиления идеологического прес­синга в развитии советского общества оконча­тельно были подавлены слабые попытки вписать в градостроительную концепцию ценности «про­стой человеческой жизни», о которых говорилось на творческих дискуссиях военных лет, что вы­разилось в разгроме идеи микрорайона.

С одной стороны, были свернуты какие-ли­бо попытки на теоретическом уровне разобрать­ся в том, как следует понимать формулу «весь город — ансамбль», с другой — атрофирова­лось критическое отношение к градостроитель­ной практике предыдущих лет. В то же время

РГАЭ. Ф. 9432. On. 1. Д. 136. Лл. 131-132.

173. Беседа с главным архитектором Москвы Д. Н. Чечули­ным // Советское искусство. 1947. 28 фев.

174. Бунин А. Достижения советского градостроительства // Архитектура СССР. Вып. 17-18. М., 1947. С. 46.

175. Бунин А. В., Кругловч М. Г. К вопросу об архитектуре сто­личного города // Академия архитектуры. 1936. № 1. С. 5—28.

176. Бунин А. Достижения советского градостроительства // Архитектура СССР. Вып. 17-18. М., 1947.