Из пособия а.А. Безрукова «Духовные основы русской классической литературы»

Глава I. Русская картина мира и русская национальная литература

«Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21)

Мы будем говорить о духовныхосновах русской литературы.

В Православии под духовностью понимают действие в человеке Святого Духа, стремление человека строить свою жизнь по Христову учению. Если же человек перестает стремиться к Богу, начинает уходить от Него или же остается костенеть в инерции, он утрачивает духовность, идет к гибели.

«Восстановление погибшего человека», подчеркивал Ф.М. Достоевский, есть «основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия», «неотъемлемая принадлежность и, может быть, историческая необходимость».

Каждая из европейских литератур стремилась реализовать эту мысль по-своему, в соответствии со своими традициями, соответственно своим возможностям. Итоги реализации этого «восстановления» также были разными. Тем не менее, при всей национальной специфике европейских литератур, при всём разнообразии творческих индивидуальностей исторически определились два магистральных направления поиска путей воплощения этой мысли как закономерное развитие дуализма европейской цивилизации, её разграничения на Запад и Восток.

«Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21)

«Каждый народ своим радиусом доходит к центру», –говорил один из основателей русского славянофильстваК.С. Аксаков. Таким центром для западноевропейцев сталчеловек, для русских людей –Христос как «идеал человека во плоти» (Достоевский).

Равно как «западные народы» «предались Возрождению» «вероятно, до конца своего существования, ибо, переставши быть возрожденцем, западный человек перестанет быть западным» (А.Ф. Лосев), так и русский человек, «даже видимо порывая с верою, не мог до конца отрешиться от православного миросозерцания» (М.М. Дунаев).

Соответственно, западноевропейская литература решала проблему «восстановления погибшего человека» на путях антропоцентризма (собирание «сокровищ земных»), русская – на путяххристоцентризма (стремление к обретению «сокровищ небесных»).

Богослов и литературовед М.М. Дунаев говорил о двух типах культур –эвдемоническом (от греческого "эвдемония"- счастье) исотериологическом (от греческого "сотерио"- спасение). Каждый из них порождает свой тип личности.

Первый тип – эвдемоническаяличность, иливозрожденческая(потому что эпоха Возрождения возродила пристальное внимание к «земным сокровищам»), к ней близокрождественский тип личности. Отличительная черта эвдемонизма – стремление к обретению земного счастья, что в конечном итоге ведет к культу комфорта и формированию общества потребления. Этот тип, уходящий корнями в античность (гедонизм,эпикурейство), в фазах своего развития прошел через эпохи Возрождения, Просвещения и благополучно (комфортно) ощущает себя в постиндустриальное время.

Второй тип – сотериологическая личность, в высшей форме своего развитиясоборная, в исключительных случаях приближается кпасхальномутипу. Этот тип ориентирован на достижение высшего смысла жизни через самоотдачу и через самоотверженное, беззаветное, любовное служение Богу и людям.

Выделение на эвдемонической основе рождественского, а на сотериологической –пасхальноготипов личности обусловлено наличием двух направлений христианской духовности – католической и православной. Их сосуществование, длящееся уже более тысячи лет, сформировало особую атмосферу восприятия человеком Запада и русским человеком двух великих христианских праздников – Рождества Христова и Воскресения Христова (Пасхи). «Западное рождественское настроение, – отмечалС.С. Аверинцевв статье "Иисус Христос – русскими глазами", – подчас рискует показаться в православной перспективе сведенным к сакрально-уютной семейной идиллии. Разумеется, и для православного верующего Рождество Христово – это праздник радости; но то, что Божественный Младенец с самого начала предстоит как уготованная Жертва Голгофы, отнимает у настроения, идиллии всякую однозначность. В "радостном" уже предчувствуется "скорбное", но еще принципиальнее дл православного сознания неумаленное предощущение "славного" в "скорбном"».

Давно стало хрестоматийным данноеМаксимом Горькимопределение художественной литературы какчеловековедения. Однако художественноеведение человека проводится писателями с различных, зачастую – с диаметрально противоположных мировоззренческих позиций.

Для определения человечности, илигуманностикак характерной черты русского национального характера часто используют термингуманизм.

Пришедшая на смену западноевропейскому средневековью эпоха Возрождения породила деятелей, которых стали называть гуманистами, а их учение –гуманизмом. Гуманисты обожествляли человеческий разум, считали его высшей ценностью, источником творческой мощи человека. Признание человека центром мира и мерилом всего и вся вело к заменетеоцентрической (христоцентрической)картины мира наантропоцентрическую. Хотя гуманисты эпохи Возрождения открыто не выступали против христианства, созданное ими учение –гуманизм– послужило плодотворной основой для развития богоборчества и атеизма.

В таком наполнении этот термин (гуманизм) и производные от него будут использоваться в данном пособии.

Итак, гуманистическая позиция, освещенная и освященная (у гуманистов есть свои святыни и свои подвижники) крылатой фразой того же Горького «Человек – это звучит гордо», сутьантропоцентрическая(человек – центр мира и мера всего).

Представители такого подхода абсолютно убеждены в том, что понятия гуманистическийигуманный,гуманизмигуманностьпо сути своей идентичны. И уже с высот гуманизмаВ.Г. Белинский, которого смело можно назвать «отцом» гуманистического направления в отечественном литературоведении, в 1847 году скорректирует определениегуманности: «Гуманность есть человеколюбие, но развитое сознанием и образованием». Таким образом,благодушие (доброта души), милосердие, любовь к ближнему, выведенныеВ.И. Далемкак определяющиегуманности, если следовать за Белинским, лишаются своей значимости по причине утраты связи с «развитым сознанием». Правда, и Даль соотносит понятиегуманностис «человеком, истинно просвещенным». Однако «истинную просвещенность» можно и должно толковать в духеН.В. Гоголя(Гоголь во второй половине 40-х годов – оппонент Белинского, «апостол невежества», по определению «неистового Виссариона»): «Просветить не значит научить, или наставить, или образовать, или даже осветить, новсего насквозь высветлитьчеловекаво всех его силах, а не в одном уме, пронести всю правду его сквозь какой-то очистительный огонь. Слово это взято из нашей Церкви <...>. Недаром архиерей, в торжественном служении своем, подъемля в обеих руках и троесвешник, знаменующий Троицу Бога, и двусвешник, знаменующий Его сходившее на землю Слово в двойном естестве Его, и Божеском и человеческом, всех ими освещает, произнося: "Свет Христов освещает всех!"» («Выбранные места из переписки с друзьями»). О направленности такойпросвещенностив конце своей жизни в 1880 году убедительно скажет Достоевский: «Под просвещением я разумею <…> – то, что буквально уже выражается в самом слове "просвещение", то естьсвет духовный, озаряющий душу, просвещающий сердце, направляющий ум и указывающий ему дорогу жизни. <…> Я утверждаю, что наш народ просветился уже давно, приняв в свою суть Христа и учение его».

На позициях такой просвещенности, согласующейся с христианским пониманием мира, базируется православное направление в современном литературоведении. Его подход к осмыслению художественного творчества являетсяхристоцентрическим.

Литературоведы – носители ценностных установок гуманизма в качестве иллюстрации верного самого по себе тезиса «мысль о высоком предназначении человека никогда не угасала в русском сознании» приводят «характерное признание»

И.С. Тургенева: «Я предпочитаю Прометея, предпочитаю Сатану, образец возмущения и индивидуализма. Как бы мал я ни был, я сам себе владыка; я хочу истины, а не спасения; я чаю его от своего ума, а не от благодати». Иллюстрация показательная, но неудачная, поскольку содержание приведенных слов Тургенева не имеет ничего общего с русским пониманием предназначения человека; более того, демонстративно противостоит ему. Собственно, сам писатель никогда и не скрывал своего евроцентризма. Так, в письмеА.И. Герценуиз Парижа в октябре 1862 года он особо укажет: «Я все-такиевропеус– и люблю знамя, верую в знамя, под которое я стал с молодости»

Православный исследователь русское понимание предназначения человека видит в словах Ф.М. Достоевского: «Верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпа<ти>чнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа <…>. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительнобыло бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Таким образом, антропоцентрическому гуманистическому истина вместо спасения, ум вместо Благодатипротивостоит христоцентрическое православноеХристос как «вековечный от века идеал», а не умозрительная истина.

С позиции гуманизма движение к вершинам человеческого духа происходит на путях освобождения от пут религиозности, поэтому христоцентризм русской литературы исторически ограничен XI-XVII веками и, начиная с XIX века, воспринимается как внеисторический. С православной точки зрения, христоцентризм, наоборот,всеисторичен, и возвращение к нему классики «золотого века» есть закономерное, естественное возвращение к национальной духовной традиции, предельно ослабленной, но не пресеченной XVIII веком.

«Христоцентричность мировосприятия, – убежден современный историк А.Н. Боханов,– необозримо расширяет исторические перспективы, восстанавливает живую связь времен и даёт не коррозируемый временем понятийно-категориальный инструментарий. <…> Смысл истории отыскивается не в плоскости суетных и тварных устремлений, не в сфере "удобства", "благополучия", "счастья" рода человеческого, "свободы личности" – категорий, трактуемых как угодно, а в том мире, где наличинствует одна и неизменная цель: постижение, усвоение, приближение к Единой Истине – Иисусу Христу».

В свете такого понимания смысла истории, такого понимания «неизменной цели» русские писатели и представители русской общественно-эстетической мысли формулировали задачи русского искусства в целом, русской литературы в частности. «"Художественнымпредметом", – считал православный философ русского зарубежьяИ.А. Ильин, –следует называть то духовное содержание, которое художник почерпает из объективной сущности Бога, человека и мирас тем, чтобы облечь его в верные образы и воплотить в точной эстетической материи».

Высшее долженствование русского искусства как искусства христианского образно сформулировал Н.В. Гогольв статье«Исторический живописец Иванов», посвященной картинеА.А. Иванова«Явление Христа народу»:«Изобразить на лицах весь ход обращения человека ко Христу! <...> представить в лицах весь ход человеческого обращения ко Христу».

Задание, сформулированное Н.В. Гоголем, было столь высоко, что находилось на грани возможного для искусства. (К.С. Аксаков, например, считал это невозможным, что нашло отражение в одном из тезисов задуманной им работы «Искусство и художественность»: «Христианин <...> в искусстве неуловим».) Оно столь же трудно, как и воплощение образа «положительно прекрасного человека», над которым неустанно бился гений Достоевского.

И все же русская классика решала эту задачу, неся в себе убежденность, выраженную старцем Зосимой, героем великого романа писателя «Братья Карамазовы»:Господь дал человеку «сердце высшее», способное «горняя мудрствовати и горних искати».

Исторический путь русской литературы насчитывает уже более тысячи лет. Как долго он еще продлится? – Так долго, как долго будет существовать русский народ в границах уникального, великого, многонационального русского мира. Как долго будет существовать русский мир? – Так долго, как долго будет присутствовать в нашей жизни православная духовность, дарующая миру прекрасные человеческие характеры, которые несут в себе дух мирен, любовь, сострадание и милосердие.

Серьезные ученые разделили историю литературы по векам и странам, на эпохи и стили. Они задаются вопросами: Является ли древнерусская книжность (или словесность) частью русской художественной литературы? Когда начинается в России литература Нового времени? Еще Белинский пытался провести резкую грань между литературой церковной и светской, религиозной и секулярной (то есть обмирщенной, вышедшей из-под влияния церкви). «Мы думаем, – поучал он, – что история церковного красноречия должна быть изучаема и излагаема отдельно от истории светской литературы».

Для нас тысячелетняя история русской литературы тоже едина, как едина история Отечества. Пушкин писал: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал». Неужели мы станем Иванами, не помнящими родства, забудем о Пушкине, о безымянном авторе «Слова о полке Игореве», о поколениях русских летописцев, писавших для того, чтобы «ведали потомки православных» (то есть мы с вами) «земли родной минувшую судьбу», о Тютчеве, Достоевском, Шолохове?..

Первые семь веков русского литературного процесса принято называть древнерусским периодом в истории нашей литературы. Почти на всем его протяжении литература Древней Руси была православной по духу, высоко несла знамя учительного слова. XVIIвек, который в народе прозвали «бунташным», посеял смуту в русской жизни, в сердцах русских людей. И начинался он с эпохи Смуты, а завершился петровскими потрясениями. Уходил не только традиционный быт Московской Руси. Опыт православной духовности, накопленный веками, под мощным западноевропейским влиянием представлялся молодому царю и его окружению ненужным. Православная духовность, пережившая раскол русской церкви, уходила в глубь народной жизни.

Казалось, самые что ни на есть «благоприятные условия» для гуманизации русской духовности были созданы эпохой Петра Iи последующими десятилетиямиXVIIIклассицистически-космополитического, просвещенчески-секулярного века.

Новое время вызвало к жизни новые формы художественного творчества. В России возникала литература европейского типа. Классицизм как ведущий художественный метод, заимствованный из Западной Европы, нес на себе родимые пятна гуманизма: культ разума, культ ложного просвещения, космополитизм.

Однако тот же XVIIIвек, «столетье безумно и мудро» (А.Н.Радищев), породил таких мощных представителей русского художественного слова, какМ.В.ЛомоносовиГ.Р.Державин, которые сохранили в себе дух православной традиции и реализовали его в своем творчестве. Чего стоит только одна великая фраза Державина из его оды«Бессмертие души»:

Жив Бог! – Жива душа моя!

XIXвек в истории русской литературы принято называть «золотым веком». Именно он дал миру величайших мастеров художественного слова. По словам одного из литературоведов, того, что было создано Пушкиным в течение всего лишь трех месяцев знаменитой Болдинской осени (1830), иной зарубежной литературе хватило бы на целое столетие. Русская литература становится ведущей литературой мира.Такой взлет состоялся в процессе критического переосмысления ценностных установок Запада на основе синтеза западноевропейской художественной формы и огромного духовного потенциала, накопленного в древнерусский период, к которому возвратилась русская классика.

С тех пор и поныне православная духовность в той или иной форме неизменно присутствует в творчестве тех русских писателей, поэтов, драматургов, для которых словасемья, дом, Отечество, Верасоставляют высшую ценность жизни.

Мы говорим: русский писатель, русский поэт. Что же является критериемрусскости? Разумеется, на просторах русского мира не может быть и речи о подсчете процентного состава крови для определения «национальной прописки» писателя. Славу нашей литературы составлялинемцы(Пушкин наставлял своего брата Льва Сергеевича: «Не забудьФон-ВизинаписатьФонвизин.Что он за нехрист? он русский, из перерусских русский»),арапы(сам Пушкин),шотландцы(Лермонтов),турки(Жуковский), малороссы (Гоголь),евреи(Фет)…Степень русскости писателя, без сомнения, определяется степенью его принадлежности к православной системе духовных координат.Русскость, говоря словами запорожского казака Тараса Бульбы из одноименной повести Гоголя, естьродство не по крови, а по душе.

Приложение

Федор Тютчев

«Россия и Революция», 1848

Для уяснения сущности огромного потрясения, охватившего ныне Европу, вот что следовало бы себе сказать. Уже давно в Европе существуют только две действительные силы: Революция и Россия. Эти две силы сегодня стоят друг против друга, а завтра, быть может, схватятся между собой. Между ними невозможны никакие соглашения и договоры. Жизнь одной из них означает смерть другой. От исхода борьбы между ними, величайшей борьбы, когда-либо виденной миром, зависит на века вся политическая и религиозная будущность человечества.

Факт такого противостояния всем сейчас бросается в глаза, однако отсутствие ума в нашем веке, отупевшем от рассудочных силлогизмов, таково, что нынешнее поколение, живя бок о бок со столь значительным фактом, весьма далеко от понимания его истинного характера и подлинных причин.

До сих пор объяснения ему искали в области сугубо политических идей; пытались определить различия в принципах чисто человеческого порядка. Нет, конечно, распря, разделяющая Революцию и Россию, совершенно иначе связана с более глубокими причинами, которые можно обобщить в двух словах.

Прежде всего Россия — христианская держава, а русский народ является христианским не только вследствие православия своих верований, но и благодаря чему-то еще более задушевному. Он является таковым благодаря той способности к самоотречению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы. Революция же прежде всего — враг христианства. Антихристианский дух есть душа Революции, ее сущностное, отличительное свойство. Ее последовательно обновляемые формы и лозунги, даже насилия и преступления — все это частности и случайные подробности. А оживляет ее именно антихристианское начало, дающее ей также (нельзя не признать) столь грозную власть над миром. Кто этого не понимает, тот уже в течение шестидесяти лет присутствует на разыгрывающемся в мире спектакле в качестве слепого зрителя.

Человеческое я, желающее зависеть лишь от самого себя, не признающее и не принимающее другого закона, кроме собственного волеизъявления, одним словом, человеческое я, заменяющее собой Бога, конечно же, не является чем-то новым среди людей; новым становится самовластие человеческого я, возведенное в политическое и общественное право и стремящееся с его помощью овладеть обществом. Это новшество и получило в 1789 году имя Французской революции.

С того времени Революция во всех своих метаморфозах сохранила верность собственной природе и, видимо, никогда еще не ощущала себя столь сокровенно антихристианской, как в настоящую минуту, присвоив христианский лозунг: братство. Тем самым можно даже предположить, что она приближается к своему апогею. В самом деле, не подумает ли каждый, кто услышит наивно богохульственные разглагольствования, ставшие как бы официальным языком нашей эпохи, что новая Французская республика явилась миру, дабы исполнить евангельский закон? Ведь именно подобное призвание торжественно приписали себе созданные ею силы, правда с одной поправкой, которую Революция приберегла для себя, — дух смирения и самоотвержения, составляющий основу христианства, она стремится заменить духом гордости и превозношения, свободное добровольное милосердие — принудительной благотворительностью, а взамен проповедуемого и принимаемого во имя Бога братства пытается установить братство, навязанное страхом перед господином народом.

Алексей Хомяков

«Разговор в подмосковной», 1856

(Диалог между славянофилом Тульневым и западником Запутиным по проблеме народности оформлен автором в виде драматической сцены)

Запутин.  Да-с, я допускаю, что мы гораздо менее принадлежим русской народности, чем просвещенные англичане, французы или немцы своей народности. Неужели Вы думаете, что такое заключение меня озадачит или оскорбит? Совсем нет.  Тульнев. Я понимаю, что ваша добросовестность должна была Вас привести к признанию безнародности нашей образованной братии, а о дальнейших выводах можно поговорить. <...> Запутин. Да-сь, я это говорю и повторяю. У меня нет ни поэтической восторженности, ни романтических затей: я просто, как вызнаете, сухой, практический логик, туманов не люблю, а гляжу делу прямо в глаза. Народность есть ограничение общечеловеческого, а только общечеловеческое и дорого. В этом отношении я себя считаю выше англичанина, и француза, и немца. Они стеснены, сжаты, съежены своею народностью, а я отрешен от нее и радуюсь. Моя интеллектуальная свобода шире, мои общечеловеческие сочувствия и понимания объемистее. Весь мир человеческий мне доступен во всем своем бесконечном просторе и даже временных правах своих тесных национальностей <...>

Дорого только общечеловеческое — истина. Национальное есть ограничение общечеловеческого, и разумный человек не может и не должен искать ограниченности, когда может владеть полнотою интеллектуальной свободы. Таков девиз образованных русских людей.  Тульнев.  Общечеловеческое дело разделено не по лицам, а народам: каждому своя заслуга перед всеми, и частный человек только разрабатывает свою делянку в великой доле своего народа.<...>

Лучше ясно понять причину теперешней скудности, понять нашу болезнь, да искоренить ее из своей собственной души и жизни.  Запутин. Да, не правда ли? Пора искоренить нам из своей души наше сочувствие ко всему человеческому, нашу любовь к человечеству вообще, все то, чем еще живет в нас стремление к прогрессу, нашу радость при успехах других народов, наше горе при их горе? Не так ли?  Тульнев. По правде сказать, не мешало бы нам поберечь радость и горе для домашнего обихода.  Анна Фёдор. Неужели Вы бы хотели, чтобы мы были бесчувственны ко всему, что не прямо относится к нам самим и к русскому народу? 

Тульнев. Простите меня; но Вы мне напоминаете довольно забавный ответ одного бесстыдного гуляки. Жена у него была в загоне, дети без призора, ну и дом в том виде, какой можете вообразить. Ему старый дядя попрекал за такое нерадение и прибавил: «ты своих детей не любишь». — «Что же делать, дядюшка? Я берегу свою любовь для рода человеческого». Как Вы думаете? Менее бы он любил род человеческий, если бы поболее любил жену и детей? <...>

Сочувствие, любовь: это великие слова; но ведь им надобно быть не словами только, а делом. Любовь есть чувство живое по преимуществу; она есть самая жизнь. Пожалуйста, не говорите мне о любви к отвлеченностям, ни о любви к готтентотам или к северо-американцам, когда нет любви искренней и сердечной к ближайшему ближнему, той любви, в которой нет снисходительности, но которая вся есть любящее смирение.  Запутин.<...>  Тесен объем Вами проповедуемой любви, тесен ее горизонт; шире наши сочувствия, наши требования ненасытимнее. Да, Вы любите старину, Вы любите обычаи, обряды, так сказать, физиономию частной жизни, которая Вас окружает. Мы любим прогресс, мы любим будущее, мы любим человечество.  Тульнев.  Я то люблю, что сердце греет,  Что я могу своим назвать. <...> Что бы Вы сказали, если бы кто горевал о том, что тифус свирепствует на Юпитере, ну, или хоть в Калифорнии, а не заботился, не мрут ли дети корью в его деревне? Видите: любовь не довольствуется отвлеченностями, призраками, родовыми названиями, географическими или политическими определениями: она жива и любит живое, сущее. Не говорите ей о будущем селянине, усовершенствованном по последнему рецепту заморского мыслителя: это был бы только вкус, и не более. Говорите о мужике в его курной избе, в его красной рубахе, с его, может быть, и неусовершенствованною сохою. Вот тут она себя узнает, тут любовь. Поймите меня: я беру черты русские, но говорю о всякой земле. Любовь простит сближения, общения, размена чувств и мысли, одним словом, она не гуляет иностранкою в своем собственном народе.  Запутин. И не хочет даже и подумать о других, обо всем человеческом братстве?  Тульнев. Напротив, она до него-то и доходить посредством тесной связи с ближайшим братством. Не верю я любви к народу того, кто чужд семье, и нет любви к человечеству в том, кто чужд своему народу. <...>

Служение народности есть в высшей степени служение делу общечеловеческому. Конечно, были особенные случаи, в которых человек возвышался до служения общечеловеческой, Божественной правде, помимо народа своего. Тот, кто себя всего посвятил высочайшему изо всех служений, кто более всех отверг от себя тесноту своего народа, сказал: «я хотел бы сам лишиться Христа, только бы братья мои по крови к Нему пришли». Никто не произносил никогда слова любви пламеннее это слова. <...>

За странным признаком погнались у нас многие. Общеевропейское, общечеловеческое!... Но оно нигде не является в отвлеченном виде. Везде все живо, все народно. А думают же иные себя обезнародить и уйти в какую-то чистую, высокую сферу. Разумеется, им удается только уморить всю жизненность и, в этом мертвом виде, не взлететь в высоту, а, так сказать, повиснуть в пустоте.