Ярская-Смирнова.Романов.СА
.pdf
Тема 3.1 |
341 |
висеть форма и смысл повествования. Само же решение рассказчика отражает, насколько глубоко сам рассказчик, слушатель или интерпретатор является частью текста.
Фокус нарративного анализа, как это бывает и в других исследованиях качественного направления, зачастую проясняется, когда мы слышим или читаем, что говорят респонденты. Таким образом, изучение нарративов становится совместной деятельностью аналитика и рассказчика: ведь в процессе интеракции этих субъектов изменяются сами аналитические идеи! Когда анализируются расшифровки, черты дискурса зачастую как бы «выпрыгивают», стимулированные теоретическими интересами социолога
иструктурами «пред» интерпретации: «истолкование каждый раз основывается на некоторой предусмотрительности, которая все то, что предпринято в преднамерении, подгоняет в направлении какой-либо определенной истолковываемости. То понятое, что ухватывается в преднамерении и «предусмотрительно» оглядывается, становится постижимым благодаря истолкованию»1.
Не все нарративы, записанные в интервью, представляют собой истории в лингвистическом смысле слова. Когда, например, мы слышим истории, мы ожидаем упоминание о главном герое, побуждающие условия и кульминационные события. Но не все нарративы (как и не всякая жизнь) принимают эту форму. Некоторые другие жанры включают обыденные нарративы (когда события происходят снова и снова, и в действии нет кульминации), гипотетические нарративы (описываются события, которые не произошли), нарративы, сосредоточенные вокруг темы (зарисовки прошедших событий, связанных между собой тематически). Тот или иной жанр заставляет нас по-разному относиться к ситуации, передавая точку зрения рассказчика.
Анализ текста не может быть просто отделен от транскрипции, или расшифровки. То, как мы организуем и реорганизуем текст интервью в свете наших теоретических изысканий, есть процесс проверки, уточнения
иуглубления нашего понимания того, что происходит в самом дискурсе. Во избежание тенденции прочтения нарратива только ради его содержания
истоль же опасной тенденции прочитать его лишь как доказательство первичной теории, К.Риссман2 рекомендует начать со структуры нарратива.
Упоминавшийся выше структурный подход Лабова является моделью анализа, которую можно применять в самом начале интерпретационного процесса. Нарративы, согласно его версии, обладают формальными свойствами, каждое из которых функционально. «Полный» нарратив включает шесть общих элементов: тезисы (краткое изложение существа дела), ориентацию (время, место, ситуация, участники), комплекс действий (после-
1Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Республика, 1993. C.11-12. 2Riessman C.K. Divorce Talk. New Brunswick and London, 1990.
342 |
Модуль 3 |
довательность событий), оценку (значимость и смысл действия, отношение рассказчика к этому действию), резолюцию (что случалось в конце концов) и коду (возврат к настоящему времени).
Согласно этому подходу, который, на первый взгляд, относит нас к традиции структурализма, задачей является определение не только того, где начинается и заканчивается нарратив, но и какова роль слушателя (или вопросов) в его создании. Вслушиваясь в речевые отметки начала и конца повествования, можно определить относительно простые нарративы. Как только границы нарративного сегмента выбраны, можно переписать нарратив, пронумеровав строки. Попробуем применить подход Лабова и посмотрим, как организован нарратив, тем самым осуществим первый шаг к его интерпретации. Возьмем в качестве материала текст одного из наших интервью, изменив имя ребенка для соблюдения конфиденциальности. Как уже упоминалось, согласно этому подходу полные истории имеют определенный набор компонент, чьи функции - дать тезисы последующего текста (Т), ориентировать слушателя (ОС), представить комплексное действие (КД), оценить его значение (О) и показать разрешение ситуации (Р). Понятно, впрочем, что структура нарратива по-разному может быть представлена исследователями. Вопрос, что считать оценкой, а что – ориентацией, решается в зависимости от теоретических допущений и опыта ученого.
Транскрипция нарратива
1.И: На какие деньги Вы живете?
2.Р: На Митину пенсию.
3.И: Наверное, трудно?
4.Да, очень, не то слово. (Т)
5.Я еще когда работала, (О)
6.построила кооперативную квартиру, (ОС)
7.и сейчас она настолько дорогая, где-то под 60 тысяч в месяц 8 оплачивать ее. (ОС)
9.Это очень тяжело, не знаю, как я дальше буду. (О)
10.Я терять ее не могу, потому что Мите необходима квартира, нужно
11.создать ему условия. (ОС)
12.И не знаю, как я буду ее оплачивать. (О)
13.В общем, пока вот существуем. Что будет дальше – не знаю… (О)
14.Как-то мы с ним стали разговаривать, (Т)
15.что тебе тяжело придется, (Т)
16.он говорит: а мне не придется тяжело, (КД)
17.потому что ты умрешь, значит и я умру. Твоя смерть – это моя
18.смерть. (КД)
19.То есть, он прекрасно понимает. (О)
Тема 3.1 |
343 |
20.И потом, говорю, как ты будешь есть? (КД)
21.– «Я пойду к тете Лене, нашей соседке по квартире, чтоб она мне
22.сварила ведро каши» – (КД)
23.Кашу он еще может есть, – (ОС)
24.– «я буду неделю есть кашу; кончится, - я опять к ней постучу».
(Р)
25 Так вот и шутка, и слезы… (О)
Схема показывает, что респондент ориентирует слушателя на условия тяжелого материального положения, сопряженного с необходимостью дополнительных расходов, и дает оценку ситуации как основы безрадостного будущего. В то же время, горькая ирония, содержащаяся в том, как разрешается ситуация – по сути вопрос жизни и смерти, – утверждает повествовательную идентичность респондента, преодолевающую существующий порядок вещей, спорящую с легитимной безысходностью бытия. На фоне осознания всеобщей фатальности рассказчик своим горьким юмором выступает против авторитета судьбы. Высмеивая ситуации, пугающие его, человек как бы отстраняется, видит себя со стороны более сильным. Однако здесь присутствует не только потребность в преодолении страха. Сочетание смешного с ужасным, трагическим свидетельствует об ощущении рассказчиком нестабильности и зыбкости жизненной ситуации: так в личном нарративе преломляется драма модернизации общества1.
Амбивалентность финальной оценки жизненной ситуации вписывает рассказанную историю в нецелостный, мучительный онтологический контекст. Отсутствие однозначной моральной оценки жизненного опыта в рассказе респондента пытает слушателя (или читателя), не отпуская, делая его самого объектом пристального внимания нарратива. Нарративы – это не просто набор фактов или объем информации, они структурируют опыт восприятия рассказчика и слушателя, организуют память, сегментируют и целенаправленно выстраивают каждое событие.
Существует также драматический метод анализа языка, представляющий иной структурный подход, который возможно применить к разнообразным нарративам, включая, конечно, и истории. Здесь главная идея в том, что грамматические ресурсы, применяемые индивидами для того, чтобы рассказывать убедительно, заключаются в пентаде терминов: действие, сцена, агент, обстоятельство, цель. Любое завершенное высказывание о мотивах даст так или иначе сформулированные ответы на следующие пять вопросов: что было сделано, где и когда, кто это сделал, как он или она сделали это и зачем. Еще один подход относится к социолингвистической традиции изучения устных жанров и фокусируется на изменениях тона, па-
1Бутенко И.А. Из истории «черного» юмора // Социологические исследования. 1994. № 11. С.148-153.
344 |
Модуль 3 |
узы и других черт речевой пунктуации, которые позволяют интерпретатору услышать, как группируются предложения.
Как организовано повествование? Почему информант рассказывает свою историю именно так, разговаривая с этим слушателем? Насколько возможно, следует начинать с внутренних смысловых пластов: со значений, закодированных в форме разговора и вырывающихся наружу, определив, например, подразумеваемые идеи, наделяющие беседу осмысленностью, в том числе и те, что принимаются говорящим и слушателем как самоочевидное. Рассказы людей совершаются в момент конкретной интеракции, но кроме нее в интерпретации важно учитывать социальные, культурные, институциональные дискурсы.
Исследователь не может обойти молчанием и вопросы, связанные с властью: эти интерпретативные проблемы важно затронуть в процессе анализа, обнаружить их для читателя. Прекрасные примеры нарративного анализа властных стратегий и дискурсивных практик на материале литературного текста и «наивного письма» дают недавно опубликованные работы отечеcтвенных авторов1. Во многом отношения между родителями детейинвалидов и специалистами строятся по принципу властной иерархии, об этом пишет, например, Дж.Рид 2. В наших интервью рассказы женщин о взаимодействии с медиками дают картину того, как отношения властного (врача) и безвластного, бессильного (матери) продуцируют ситуацию исключения:
…Невропатолог, у нее мы стояли на учете. Вот она сказала, что мальчик ей не нравится, за ним надо понаблюдать. Наблюдались мы в течение трех месяцев, а в три месяца она еще даже и не поставила нам диагноз. Сказала, что в четыре месяца точно определю, что с ним. В четыре месяца она поставила диагноз ДЦП у него, вот (пауза). Я не знала, что это такое, причем она мне сказала, что это диагноз – ДЦП – инвалид на всю жизнь. Причем такими словами сказала, что: не тратьте на него средств, он совершенно безнадежен, я Вам не советую никуда ездить. Причем я когда выходила из кабинета, Вы представляете, что это для меня такое было, такие слова. Я говорю, а чем же его, хоть чем-то можно лечить? Она говорит, ну, подавайте аминолон (пауза). Вот, это буквально ее слова. Вот и все, с этим я ушла из ее кабинета…
1Козлова Н., Сандомирская И. «Наивное письмо» и производители нормы // Вопросы социологии. Вып.7. 1996. С.152-186; Шапинская В. Властные стратегии и дискурс любви в романе Гончарова «Обрыв» // Вопросы социологии. Вып.7. 1996. С.123-151.
2Read J. There Was Never Really Any Choice. The Experience of Mothers of Disabled Children in the United Kingdom // Women's Studies Int. Forum. Vol.14. 1991. ¹ 6. P.561-571.
Тема 3.1 |
345 |
Схема, по которой это осуществляется (диагноз патологии – депривация от информации – сепарация), напоминает триаду запрета в классической логике цензуры, которую Фуко выдвигает в качестве одной из основных черт власти: утверждение того, что данная вещь не разрешена, предупреждение ее высказывания, отрицание ее существования1. Все эти формы запрета связаны между собой, каждая из них является одновременно условием и результатом для другой. Так диагноз буквально ставит запрет на ребенке, отказывая ему в социальной интеграции, при этом врач выступает в качестве агента социальной нормы, контролирующего, надзирающего и наказывающего. Он как бы приказывает «запереться и не выходить», а то, о чем следует молчать, изымается из реальности как табуированная вещь. «Вот и все», маркирующее выход из нарратива, одновременно сигнализирует о завершении процедуры исключения.
В традиции нарративного анализа Дензин2 определяет подход к идентичности рассказчика, представляющий Я говорящего в нескольких формах: 1) феноменологическая, 2) лингвистическая, 3) материальная, 4) идеологическая, 5) Я-как-желание. Я-как-желание – это та сторона идентичности, которая строится за счет собственной телесности, плотскости, чувственности, сексуальности и телесного присутствия другого. Желание всегда избегает полного удовлетворения, так как желание есть голод, отсутствие, недостача. Эти персонификации или образы Я как мужского или женского попадают в три категории: (1) хорошее сексуальное Я, (2) дурное сексуальное Я, (3) не-сексуальное Я. Автобиографические и биографические нарративы фокусируются в той или иной форме на описании сексуальности в упоминаниях об отце, матери, женах, мужьях и возлюбленных. В нашем примере, как видно, репрезентируется образ «Не-сексуальной-Я», как бы давая определение, идентифицируя, нормализуя собственный жизненный опыт в нарративе:
Р: В то время у меня был муж. Вот… И: А сейчас что?
Р: Ну потом, как говорится, просто-напросто такие дети никому не нужны. Понимаете как?
И: Что, ушел он от Вас?
Р: Ушел. Просто я сама… это… ну как сказать, сделала такие выводы, что лучше нам остаться одним, потому что такой образ жизни меня не устраивал. Понимаете как? Конечно, тут не столько ребенок, как говорится, и я была в не очень таком, как говорится, состоянии, да? Тут еще и ребенок
1Foucault M. The History of Sexuality. Vol.1. An Introduction. London, New York: Pen-
guin Books, 1978. P.84.
2Denzin N.K. Interpretive Biography // Qualitative Research Methods Series. Vol.17. SAGE University Paper, 1989. P.31-33.
346 |
Модуль 3 |
такой больной. Он ко мне относился так… ну как это… как таковой семьи ему уже не надо было. Вы понимаете как? Я это понимала и просто-напросто я говорю, зачем просто мучиться, лучше мы с тобой разойдемся и все. Ну он, конечно, вначале не хотел, то есть вроде подумай, как ты будешь, что там? Ну, ничего…
Тем самым женщина лишает другого, в данном случае, супруга, права со-участия, разделения ответственности, права голоса в принятии решений. Он как бы исключается и не признается как субъект. Таким образом происходит инверсия властных отношений, о которой пишет J. Benjamin1. Чтобы остановить этот цикл доминирования, женщины должны отстаивать свою субъектность и быть в состоянии предложить мужчинам новую возможность cталкиваться с внешним миром и выживать в присутствии равного другого (другой).
В нарративном анализе, как и в качественной методологии в целом, большую роль для выработки теории может сыграть совместное обсуждение текста несколькими учеными. Такой прием называется групповым анализом (team analysis) и представляет большой интерес. Основные этапы дискуссии строятся на принципах grounded theory и включают: 1) поиск кодов в тексте интервью, 2) составление диаграммы связей, смысловых отношений между кодами, 3) написание memos для центральных кодов с применением мысленного эксперимента, позволяющего выявить множество свойств, измерений и вариаций кода, а также дать их интерпретацию в контексте «сырых данных» и более широком структурном контексте, 4) формулировку аналитических вопросов и разработку категорий. В результате обнаружилось большое количество понятийных деталей, при этом рассматривались и фиксировались все варианты интерпретации. Групповая дискуссия способствовала хорошо разработанной интеграции кодовых понятий в гипотезы и повышала теоретическую чувствительность всей группы. Выработанные в результате группового анализа центральные категории представляют собой центральный феномен исследования – обоснованную теорию нетипичности.
На первом этапе выделяется как можно большее количество кодов, указывающих на далеко идущие смысловые пласты в тексте ответа респондента, вопроса интервьюера. Эти понятия могут быть связаны как с говорящим и ситуацией, так и другими людьми и контекстами. Кодом может быть как одно слово, так и группа слов.
Построение диаграммы связей между кодами, перегруппировка и укрупнение кодов, выбор центральных единиц и категорий анализа и написание memos для двух кодов – следующие этапы анализа.
1Benjamin J. The Bonds of Love. Psychoanalysis, feminism, and the problem of domination. London: Virago Press Ltd, 1988.
Тема 3.1 |
347 |
Теоретические выводы, полученные в нарративном анализе, безусловно, впитывают в себя и результаты предшествующей исследовательской работы. Именно в работе с нарративным интервью ощущается постоянное напряжение нити, связующей кабинет ученого с полем реальной жизни, где звучат голоса других, цельных людей.
Как мы только что убедились, в нарративах звучит голос других людей, но ведь их опыт исследователю недоступен. Мы имеем дело с двусмысленными репрезентациями этого опыта – разговором, текстом, интеракцией и интерпретацией. Возможно ли при этом быть нейтральным и объективным, просто воспроизводить мир, не интерпретируя? Не является ли репрезентация замкнутым кругом, по которому движется исследователь в поисках смысла?
Прежде всего, и на это указывал еще Вебер, «здесь вообще не идет речь о каком-либо объективно «правильном» или метафизически постигнутом истинном смысле»1: ведь то, что подразумевает важным и значимым один человек, может быть совершенно чуждо другому.
Интерпретируя выражение, мы вроде бы приближаемся к его смыслу, но смысл «нависает линией горизонта над формой выражения и, подобно горизонту, постоянно ускользает от нас, когда мы стремимся его достичь»2. Рассуждение о неуловимости смысла здесь играет весьма позитивную роль, заставляя усомниться в универсальности, неколебимости ка- кой-то одной истины и локализуя познавательную активность в пограничном пространстве. Горизонт, или рубеж, формы выражения (у Гадамера fusion of horizons – слияние горизонтов) всегда хранит следы ускользающего смысла, там, на границе соединяются территории разных субъектов, каждый из которых по-своему рисует карту мира. Именно здесь, по Бахтину, и появляется текст.
Здесь нам представляется важным упомянуть точку зрения Р. Барта3 на отношения Я-Другой как «потеря себя», в отличие от Бахтина, у которого эти отношения формосозидающие4. На первый взгляд, точка зрения Барта близка к позиции Бахтина. У обоих субъективное переживание себя определяется позицией собственного тела в мире и очень ограниченной перспективой этого тела, которая имеется у субъекта. В процессе иденти-
1Вебер М. Основные социологические понятия // М. Вебер. Избранные произведе-
ния. М.: Прогресс, 1990. С.603.
2Подорога В.А. Выражение и смысл. М.: Ad Marginem, 1995. С.25-26.
3См.: Барт Р. Мифологии // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.:
Прогресс, Универс, 1994. С.46-232; Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, Универс, 1994. С.384-391.
4См.: Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // М.М. Бахтин.
Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979; Бахтин М.М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. С.281-307.
348 |
Модуль 3 |
фикации, или создания Я, другой имеет огромную власть над субъектом в силу своей способности репрезентировать тело субъекта. Однако, в соответствии с версией Бахтина, это отношение зависимости субъекта от другого – любящее и желанное, тогда как у Барта эта зависимость причиняет боль, даже умерщвляет: субъект не может видеть себя никак иначе, кроме как в образе.
В отношении нарративного анализа эти две точки зрения представляют диалектику репрезентации, которая кому-то может показаться порочным кругом: ведь каждый акт интерпретации опыта, будь то рассказывание, написание, анализ или прочтение, с одной стороны, конституирует этот опыт, придавая ему смысл, а с другой, – урезывает, редуцирует, искажает, изменяет. Не менее характерно это и для той формы интерпретации, которая называется научным познанием, «тем более что предполагаемое данным уразумение к тому же движется в кругу самого обычного знания мира и людей». Однако, продолжает Хайдеггер, «видеть в таком кругу «порочность» и усиленно отыскивать пути, на каких можно избежать его, и даже просто «ощущать» его как неизбежное несовершенство, значит не понимать понимания в самой его основе… «Круг» в понимании принадлежит структуре смысла, каковой феномен укоренен в экзистенциальной устроенности здесьбытия, в истолковывающем понимании»1.
Философствование необходимо социологу, когда тот, по словам Мер- ло-Понти, «берет на себя задачу не только констатировать факты, но и понимать их. Интерпретируя их, он уже становится философом»2. Рассмотрим уровни интерпретации, возникающие в нарративном анализе. Хотя и с риском чрезмерного упрощения, представим, опираясь на рассуждение Риссман, что здесь существуют как минимум 5 уровней: 1) участие, 2) рассказывание, 3) фиксирование (запись), 4) анализ и 5) чтение:
«1. На первом уровне я – непосредственный участник опыта – рефлексирую, вспоминаю, накапливаю отдельные факты в наблюдениях. Я отбираю определенные образы, при этом наделяю явления смыслом. Выбор уже присутствует в том, что именно я отмечаю из всего неотрефлексированного, первичного опыта. При этом, возможно, услышанное и увиденное будет доминировать над тем, что дается осязанием и обонянием. Гендерные аспекты будут привлекать мое внимание из-за моих теоретических интересов. Я активно конструирую реальность новыми способами на первом уровне репрезентации, каким для меня является размышление…
2. Следующий уровень – рассказывание от первого лица. Я описываю место, персонажей, организуя историю так, что стано-
1Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Республика, 1993. С.14-15.
2Мерло-Понти М. В защиту философии. М.: Изд-во гуманит. лит., 1996. С.69.
Тема 3.1 |
349 |
вится ясной моя интерпретация событий. Мои друзья слушают, спрашивают, побуждают меня говорить больше о тех или иных моментах моего путешествия. Рассказывая и слушая, мы вместе создаем нарратив…
Смысл изменяется, поскольку конструируется уже в процессе интеракции. История рассказывается конкретным людям и может принять совершенно другой оборот, если аудитория изменится. Я репрезентирую опыт уже не нейтрально, а в ситуации общения с ментором, подругой, коллегой, теми, кто что-то значат для меня. Рассказывая о своем опыте, я одновременно создаю особый образ «Я», поскольку хочу, чтобы именно так меня видели мои знакомые. Как и все социальные акторы, я стремлюсь к тому, чтобы убедить остальных в моих позитивных качествах. Мой нарратив неизбежно становится самопрезентацией.
3.Запись, третий уровень репрезентации – неполная, частичная и селективная. Исследователи спорят сегодня, насколько детальной должна быть запись, «расшифровка». Как, например, лучше всего передать темп и ритм рассказа? Следует ли включать
врасшифровку паузы, ошибки, ударения и акценты, междометия типа «хм», дискурсивные маркеры наподобие «знаете», «понимаете» или «так», «вот», наполняющие речь, а также другие знаки присутствия слушателя в нарративе? Следует ли располагать предложения на отдельных строках и проявлять ритмические и поэтические структуры языка, группируя строки? Это не просто вопросы технического характера: от выбора той или иной тактики записи в очень большой степени будет зависеть то, как читатель поймет нарратив.
4.Четвертый уровень репрезентации начинается, как только исследователь приступает к анализу расшифровок. Аналитик листает страницы с расшифровками интервью, пытаясь найти сходные фрагменты, некие основания, которые возможно объединить, суммировать, придать смысл и драматическое напряжение будущей книге. Ожидаемая реакция аудитории на всю работу, книгу, статью, несомненно, придает форму и задает автору условия того, что включить, а что исключить из текста. В конце концов ученый создает метаисторию, поскольку истолковывает смысл того или иного нарратива, редактируя и переформулируя в комментариях то, что было сказано в интервью, превращая первоначальный документ в некий гибрид. Вновь в текст вторгаются ценности исследователя, политика и теоретические убеждения.
350 |
Модуль 3 |
5. Пятый уровень репрезентации осуществляется, когда написанный отчет попадает к читателю»1.
Репрезентация, сделанная аналитиком – это все, что на данный момент есть у читателя. Здесь, по образному выражению М. Ямпольского, читатель как бы «вписывает в свое тело текст как лабиринт собственной памяти. Память текстов вписывается в опыт читательского тела как диаграмма»2. С другой стороны, каждый текст является многоголосым, открытым для нескольких прочтений и реконструкций, а говоря словами Бахтина, «каждое большое и творческое словесное целое есть очень сложная и многоплановая система отношений. При творческом отношении к языку безголосых, ничьих слов нет. В каждом слове – голоса иногда бесконечно далекие, безымянные, почти неуловимые, и голоса близко, одновременно звучащие»3. Даже у одного и того же читателя работа может вызвать совершенно разные прочтения в различных исторических контекстах (представьте, например, «Анну Каренину», прочитанную до и после того, как развился современный феминизм). Написанные тексты созданы в пику одним и в поддержку других традиций и аудиторий, и эти контексты могут, в свою очередь, прибавляться читателем.
Смысл текста всегда уникален для каждого конкретного человека; а те истины, которые мы конструируем, являются осмысленными в специфических социальных средах и в ограниченных исторических условиях. По мнению Гадамера:
«…понимание не может быть лучшим, будь то в смысле лучшего фактического знания, достигнутого благодаря более отчетливым понятиям, будь то в смысле принципиального превосходства, которым обладает осознанное по сравнению с тем неосознанным, что свойственно всякому творчеству. Достаточно сказать, что мы понимаем иначе, если мы вообще понимаем»4.
Любое открытие в области культуры, психологических процессов или социальной структуры имеет значение на некотором отрезке исторического времени для субъектов, находящихся между собой в отношениях власти. В герменевтическом круге истолкования непременное условие - это постоянно совершающееся со-бытие субъектов, которое и становится предметом размышления нарратолога.
1Riessman C.K. Narrative Analysis // Qualitative Research Methods Series. Vol.30.
SAGE University Paper, 1993. P.8-22.
2Ямпольский М. Демон и лабиринт (Диаграммы, деформации, мимесис). М.: Новое
литературное обозрение, 1996. C.306.
3Бахтин М.М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных
науках. Опыт философского анализа // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. C.303.
4Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988. С.351.