Актеры заливаются смехом.

Падчерица (тоже смеясь). Она испанка, госпо­дин директор, и говорит на какой-то забавной смеси...

Мадам Паче. Мне не представляется хороший тон делать смешно, что я говорю плохо ваш язык, сеньор!

Директор. Да нет, нет! Уверяю вас, сударыня! Продолжайте... это будет даже очень эффектно! Чтобы немного смягчить грубость и щекотливость ситуации, лучше ничего и не придумаешь! Продолжайте в том же духе, и все пойдет отлично!

Падчерица. Отлично! Еще бы, господин дирек­тор! Если говорить на этакой тарабарщине, то, разумеется, все может показаться веселой шуткой! Конечно, трудно удержаться от смеха, когда услышишь, как «один сеньор рамолитико» хочет «делать амур со мной». (Уда­ряет себя в грудь.) Не правда ли, мадам дуэнья?

Мадам Паче. Рамолитико, да! Старый рамолитико и такая красотка! Но мехор... лутче для тебя! Если тебе не любится он, зато научит тебя пруденсторожности!

Мать (на глазах у пришедших в замешательство актеров яростно вмешивается в эту сцену. До сих пор на нее никто не обращал внимания; теперь все пытаются удержать ее. Она срывает с головы мадам Паче парик и швыряет на пол. Это вызывает приступ всеобщего ве­селья). Ведьма! Ведьма! Убийца! Дочь моя!

Падчерица (подбегая к Матери, пытается ее ус­покоить). Успокойся, мама! Ради бога, успокойся!

Отец (подбегает одновременно с Падчерицей). Ус­покойся, прошу тебя... сядь, посиди!

Мать. Гоните ее вон!

Падчерица (подоспевшему Директору). Маму нужно увести отсюда!

Отец (Директору). Вместе они не могут оставать­ся! Именно поэтому мадам не было с нами, когда мы пришли сюда!.. Если они будут вместе, развязка, как вы понимаете, наступит моментально, и все действие по­летит к черту!

Директор. Ничего! Ничего! Для чернового про­гона и так не плохо! Потом я склею все эти разорванные сценки. (Усаживает Мать на прежнее место.) Возь­мите себя в руки, сударыня, успокойтесь, сидите тихо!

Падчерица, снова вышедшая на середину сцены, обращается к мадам Паче.

Падчерица. Продолжим, мадам...

Мадам Паче (обиженно). Ах, но! Мильон благо­дарностей! Я ни шагу, пока на сцене твоя мадре!

Падчерица. Пошли дальше! Пусть входит «сень­ор рамолитико, который хочет делать амур со мной!» (Повелительно.) Эта сцена должна быть сыграна... Да­вайте, давайте! (К мадам Паче.) Вы свободны, можете идти!

Мадам Паче. Я ушел, ушел... ушел совсем... (Подняв с полу парик и гордо взглянув на Актеров, в ярости покидает сцену.)

Актеры провожают ее смешками и шутливыми аплодисментами.

Падчерица (Отцу). Входите, входите же! Что вы там крутитесь? Сделайте вид, будто входите! Вот так! Я стою здесь, скромно опустив голову... Говорите! Гово­рите так, будто видите меня впервые: «Добрый день, синьорина...».

Директор (поднявшись со своего места). Скажите, кто ведет репетицию, вы или я? (Отцу, который обал­дело смотрит на него.) Делайте то, что вам говорят: при­готовьтесь к своему выходу.

Отец, покорно, как лунатик, выполняет указание. Он очень бле­ден, но, захваченный реальностью своего перевоплощения, улы­бается, словно не подозревая надвигающейся на него драмы. Ак­теры напряженно

следят за сценой.

(Тихой скороговоркой, Суфлеру.) Приготовьтесь записать, все, слово в слово!

Сцена.

Отец (выходя на середину сцены, совершенно но­вым, неузнаваемым голосом). Добрый день, синьорина!

Падчерица (с потупленным взором, с трудом превозмогая отвращение). Здравствуйте.

Отец (пытается заглянуть под шляпку, которая почти совсем скрывает лицо синьорины. При виде ее мо­лодости не может удержаться от восклицания, которое одновременно выражает и радостное предвкушение и не­которую боязнь возможной неудачи). А... что... скажите, вы здесь не в первый раз? Верно?

Падчерица (не меняя позы). Нет, сударь.

Отец. Вы уже бывали тут? (Как бы в ответ на ут­вердительный знак головой, который делает Падчерица.) И много раз? (Некоторое время ожидает ответа, снова заглядывает ей под шляпку и улыбается.) Так почему же?.. Вы не должны быть так суровы... Разрешите снять шляпку?

Падчерица (поспешно, как бы предупреждая его, не в силах сдержать отвращение). Спасибо, сударь, я сама! (Судорожным движением снимает шляпу.)

Мать, которая присутствует при этой сцене, равно как и Сын и двое других детей, сидящих в противоположной стороне рядом с актерами, чувствует себя как на иголках. Она следит за сценой между Отцом и Падчерицей, и на ее лице сменяются поочередно выражения то боли, то гнева, то страха, то презрения. Она то прячет лицо,

то испускает стоны.

Мать. О боже, боже, боже!

Отец (услышав стон Матери, словно каменеет, за­тем берет себя в руки и продолжает в прежнем тоне). Разрешите вашу шляпку, я сам повешу. (Берет у нее из рук шляпку.) На такой прелестной маленькой головке хотелось бы видеть шляпку понаряднее... Хотите, мы сейчас выберем любую из тех, что тут развешаны? Не хотите?

Молодая актриса (выступающая на ролях инженю). Тут нужен глаз да глаз! А то плакали наши шляпки!

Директор (свирепея). Тише, черт вас побери... Бросьте свои дурацкие остроты! Вы же на сцене! (Пад­черице.) Продолжайте, прошу вас, синьорина!

Падчерица (продолжая сцену). Нет, спасибо, сударь.

Отец. Не отказывайтесь, прошу вас... Не обижайте меня... Смотрите, какие красивые! И потом, мадам Паче будет приятно. Она ведь нарочно их тут держит!

Падчерица. Спасибо, сударь, но мне они ни к чему, ведь я даже не смогу надеть...

Отец. Вы думаете, что скажут дома, когда вы при­дете в новой шляпке? Какие пустяки! Знаете, что нужно сказать?..

Падчерица (не в силах сдержаться). Ах, совсем не в этом дело, сударь! Я не смогу ее носить, потому что... Неужели вы не видите! (Показывает на свое чер­ное платье.)

Отец. Ах, вы носите траур! Простите! Теперь я ви­жу и прошу извинить меня! Верьте, что я очень вам со­чувствую.

Падчерица (героическим усилием подавляет в се­бе гнев и отвращение). Это я, сударь, должна благода­рить вас за внимание... Но вам-то вовсе ни к чему стра­дать и огорчаться. Не обращайте на мои слова внима­ния... Ведь и мне лучше (пытается выдавить улыбку) пореже вспоминать об этом своем наряде. (Показывает на траурное платье.)

Директор (прервав сцену, выходит на подмостки и кричит Суфлеру). Подождите, подождите записывать! Не надо последней реплики! (Отцу и Падчерице.). Отлично! Просто замечательно! (Только Отцу.) Дальше дейст­вуйте так, как мы условились! (Актерам.) Правда, прелестная сценка с предложением шляпки?

Падчерица. А вот сейчас будет самая сильная! Почему мы не продолжаем?

Директор. Наберитесь терпения! (Актерам.) Конечно, эту сцену придется трактовать с несколько большей легкостью...

Премьер. ...изяществом.

Премьерша. Нет, так, конечно, нельзя! (Премь­еру.) Хотите, попробуем?

Премьер. Если желаете... Сейчас мой выход! (Уходит в глубину сцены, за двери.)

Директор (Премьерше). Так, хорошо! Сцена меж­ду вами и мадам Паче прошла... Потом я ее отработаю и запишу. Стойте! Куда вы?

Премьерша. Одну минуту! Я только надену шля­пу... (Снимает свою шляпу с вешалки.)

Директор. Замечательно! Голову вниз — и ждите!

Падчерица (смешливо). Но как же без черного платья?

Премьерша. У меня будет черное платье еще получше вашего!

Директор (Падчерице). Прошу помолчать! Лучше внимательно следите! Это вам полезно! (Ударяет в ла­доши.) Раз, два, три! Выход! (Спускается в зрительный зал, чтобы охватить взглядом целое.)

Дверь открывается и появляется Премьер. У него развязный, самоуверенный вид старого ловеласа. Исполнение этой сцены актерами с первых же реплик будет совершенно отличным от того, что мы только что видели, но без малейшего намека на па­родию. Все гораздо приглаженнее, внешне красивее. Как и следо­вало ожидать, Падчерица и Отец совершенно неузнаваемы в ис­полнении Премьера и Премьерши; и, хотя оба они

произносят те же самые слова, слова эти звучат иначе, сопровождаются дру­гими жестами, другими

улыбками, другим удивлением и дру­гим страданием. Вся сцена будет идти под четкий аккомпанемент

голоса Суфлера.

Премьер. «Добрый день, синьорина...»

Отец (не в силах сдержаться). Совсем не так!

Падчерица при виде выхода Премьера не может удержаться от смеха.

Директор (обозлившись). Да замолчите же нако­нец! Будет вам! Так мы никогда не сдвинемся с места!

Падчерица (уходя с просцениума). Простите, но я не могла сдержаться, господин директор! Синьорина (показывает на Премьершу) стоит молча, неподвижно, как ей полагается, но если бы я очутилась сейчас на ее месте, то, уверяю вас, услышав «добрый день, синьори­на», сказанное с такой интонацией и с такими жестами, я бы лопнула от смеха!

Отец (вмешиваясь в разговор). Да, выражение лица и интонация...

Директор. Какого лица? Какой интонации? Отой­дите в сторону и не мешайте репетировать!

Премьер (выходя вперед). Поскольку я должен играть старика, попавшего в дом сомнительной репута­ции...

Директор. Да не обращайте вы на них внимания! Давайте лучше повторим! Все было превосходно! (Ждет повторения.) Ну...

Премьер. «Добрый день, синьорина...»

Премьерша. «Здравствуйте...».

Премьер (копируя жест Отца, заглядывает под шляпку, но только выражая при этом, строго последова­тельно, сначала радостное предвкушение, потом боязнь возможной неудачи). «А что... скажите, вы здесь не в первый раз, наверно?..»

Отец (не в силах удержаться от поправки). Не «на­верно», а «верно»!

Директор. «Верно» требует несколько иной инто­нации.

Премьер (показывая на суфлерскую будку). А мне послышалось «наверно»!

Директор. А, подумаешь, разница — «верно» или «наверно». Продолжайте! Только не надо так нажимать... Сейчас я сам покажу... (Подымается на сцену и показы­вает «выход Отца».) «Добрый день, синьорина...»

Премьерша. «Здравствуйте».

Директор. «А... скажите...» (Поворачивается к Премьеру для того, чтобы пояснить ему, как он должен себя вести, заглядывая под шляпку Премьерши.) Вы должны выразить удивление... страх, радость... (Премь­ерше.) «Вы здесь не в первый раз? Верно? (Делает Премьеру экспрессивный знак рукой.) Теперь понятно? (Премьерше.) Вы отвечаете: «Нет, сударь». (Снова Премьеру.) В общем, пластики больше, пластики! (Ухо­дит с подмостков.)

Премьерша. «Нет, сударь...»

Премьер. «Вы уже бывали тут? И много раз?»

Директор. Да нет же! Дайте сначала ей (показы­вает на Премьершу) сделать утвердительный знак. «Вы уже бывали тут?»

Премьерша слегка приподнимает голову и, скорбно закатив глаза, по знаку Директора,

два раза как бы с отвращением, кивает головой.

Падчерица (не в силах сдержаться, заливается смехом). Боже мой! (Поспешно прикрывает рот ладонью.)

Директор (быстро поворачивается к ней). Это еще что?

Падчерица (торопливо). Ничего, ничего!

Директор (Премьеру). Давайте дальше! Чего вы медлите?

Премьер. «И много раз? Так почему же?.. Вы не должны быть так суровы... Разрешите снять шляпку?»

Премьер произносит эту последнюю реплику с такой интонацией и сопровождает ее таким жестом, что Падчерица, все еще прикрывавшая рот ладонью, при всем желании не выдерживает и начинает

оглушительно смеяться.

Премьерша (возмущенная до глубины души, воз­вращается на свое место). Нет, я решительно не намере­на служить посмешищем для этой девчонки!

Премьер. И я тоже! Довольно!

Директор (набрасываясь на Падчерицу). Долго это будет продолжаться?

Падчерица. Простите меня!.. Я больше...

Директор. Вы просто невоспитанная, самоуверен­ная девчонка!

Отец (пытаясь вмешаться). Правда, господин ди­ректор, сущая правда, но все-таки постарайтесь про­стить ее...

Директор (возвращаясь на сцену). Это здесь не поможет. Ведь это, наконец, просто неприлично!

Отец. Верно, господин директор, но согласитесь, что то странное впечатление, которое производит на нас...

Директор. Странное? Что же тут странного?

Отец. Конечно; господин директор, актеры ваши мне нравятся... Вот, например, хотя бы тот господин... (Показывает на Премьера.) Или эта госпожа... (Пока­зывает на Премьершу.) Но сознайтесь: право же, это не мы...

Директор. Чудак! Зачем же им быть «вами», ес­ли они актеры?

Отец. Именно потому, что они актеры! И оба хоро­шо играют наши роли. Но нам-то кажется, что у них получается нечто совсем другое...

Директор. Так что же у них получается?

Отец. То, что... принадлежит лично им, а вовсе не нам.

Директор. Иначе невозможно! Я вам уже сказал!

Отец. Понимаю, понимаю...

Директор. Ну, значит, на этом мы и покончим! (Актерам.) Продолжим наши репетиции без них. Репе­тировать в присутствии автора — всегда такая мука! Всегда-то они недовольны! (Отцу и Падчерице.) А сей­час давайте продолжать с вами! Только на этот раз про­шу без смешков.

Падчерица. О, мне совсем не до смеха! Наста­ет самая сильная для меня сцена... Будьте спокойны!

Директор. Значит, после реплики: «Прошу, не обращайте на мои слова внимания... ведь я тоже!» (От­цу.) Вы поспешно говорите: «Понимаю, понимаю» — и тут же спрашиваете...

Падчерица (перебивая Директора). О чем он спрашивает?

Директор. О причине вашего траура!

Падчерица. Э, нет, господин директор! Вы зна­ете, что он ответил, когда я попросила не обращать вни­мания на мое траурное платье? Он ответил: «Чудесно! Ну так снимите его скорее!»

Директор. Потрясающе! Вы что, хотите, чтобы зрительный зал пришел в негодование?

Падчерица. Но ведь это правда!

Директор. Бросьте вы свою правду! Вы в театре! И правда здесь хороша только до известного предела!

Падчерица. А что вы предлагаете?

Директор. Увидите, увидите! Предоставьте это дело мне!

Падчерица. Нет, господин директор! Весь этот наворот грязных и постыдных фактов, сделавших меня «такой», какая я есть теперь, я не позволю заменить сентиментально-романтичной сценкой: он спрашивает о причине траура, а я, всхлипывая и утирая слезы, рас­сказываю ему о недавней кончине дорогого папочки! Нет, нет и нет! Нужно, чтобы он сказал все так, как было на самом деле: «Чудесно! Ну, так снимите его скорее!» А я с щемящей болью в сердце от недавно пережитой утраты пошла, видите, туда... за ширму, и вот этими са­мыми пальцами, которые и теперь еще дрожат от стыда и отвращения, расстегнула корсаж, юбку...

Директор (хватаясь за голову). Ради бога! По­думайте, что вы говорите?

Падчерица (в исступлении). Правду! Самую не­прикрытую правду, господин директор!

Директор. Да я... я и не отрицаю, что это прав­да... мне понятно ваше отвращение; но согласитесь, что на сцене все это решительно невозможно!

Падчерица. Невозможно? Ну что ж, тогда про­стите, я отказываюсь играть!

Директор. Да нет, видите ли...

Падчерица. Отказываюсь, отказываюсь — и все! То, что может подойти для сцены, вы уже обдумали вдво­ем, спасибо! О, я отлично понимаю вас! Ему (показы­вает на Отца) не терпится вытащить на сцену свои душевные терзания, а я хочу показать вам свою драму! Именно свою!

Директор (пожимая плечами, сухо и высокомер­но). Скажите пожалуйста, «свою драму»! Нет уж, изви­ните, драма эта отнюдь не только ваша! Это и их драма тоже! Например его (показывает на Отца) и вашей ма­тери. Поймите, что сцена не терпит, чтобы один какой-нибудь персонаж действовал в ущерб другим. Все пер­сонажи должны представлять одно слаженное целое, на сцене может играться только то, что целесообразно! Мне и самому известно, что у каждого есть своя особая внут­ренняя жизнь, которую он хотел бы выразить как мож­но полнее. Но в том-то вся загвоздка: выражать нужно ровно столько, сколько необходимо для партнера, а все остальное остается «внутри», должно угадываться! Ко­нечно, было бы куда проще и удобнее, если бы каждый персонаж мог в пространном монологе... или даже в спе­циальном обращении к зрителю... выложить все, что у него накипело! (Уже более добродушным, примиритель­ным тоном.) Нужно уметь ограничивать себя, судары­ня, это в ваших же интересах. Могу заверить вас, что ваша излишняя откровенность может произвести на публику тяжелое впечатление!

Падчерица (потупившись, прочувствованным то­ном, после некоторой паузы). Верно! Но не забудьте, что, говоря о других мужчинах, я все равно подразумеваю только его!

Директор (сбитый с толку). Как так? Что вы хо­тите сказать?

Падчерица. А разве в глазах согрешившего ви­новником его падения является не тот, кто первый тол­кнул его в пропасть? Для меня первым был он... еще до моего рождения. Подумайте, и вы увидите, что это так.

Директор. Допустим! Но разве груз совести, тя­готеющий над ним, представляется вам таким уж ничтожным? Дайте возможность и ему излить душу!

Падчерица. Позвольте! Как может он излить ду­шу, выставить напоказ свои «благородные» страдания, свои душераздирающие нравственные сомнения, если вы не даете ему возможности сперва ощутить весь ужас объятий с падшей женщиной — той, которой он предлагал сбросить траурное платье и которая оказалась тем самым ребенком, которого он когда-то ходил встречать у дверей школы? (Последние слова она произносит дро­жащим от волнения голосом.)