В. ПодгорныйОтрывки воспоминаний290

Постановка «Эрика» была большой победой уже вполне зрелого мастера, нашедшего свойственный ему стиль, убедительные по своей выразительности приемы работы. Не все товарищи сразу поверили в его новое на театре слово. Не все из своих замыслов он смог, благодаря этому, претворить в сценическую жизнь. Но для всех эта постановка ясно показала, что в театр пришел крупнейший художник, что ему суждено произнести новое слово, что в нем заложены огромные творческие силы.

Из блокнота

7 апреля 1921 г.²⁹¹

В течение 10 лет Вашей сценической деятельности Вы сыграли:

1) Гитариста в «Живом трупе» (незабываемый образ). 2. Нищего в «Федоре Иоанновиче» (невиданный образ).

3) Офицера в «Горе от ума» (блестящий образ).

4) Гурмана в «Ставрогине» (хлесткий образ).

5) Еврея в «Вишневом саде» (выдающийся образ).

6) Посыльного в «Лапах жизни» (красочный образ).

7) Придворного в «Гамлете» (яркий образ).

8) Женскую роль королевы в «Гамлете» (нежный образ).

9) Сахар в «Синей птице» (утонченный образ).

10) Крафт «Мысль» (тонко-психологический образ).

11) Доктор в Мольере (стильный образ).

12. Текльтона «Сверчок» (своеобразный образ).

13) Фрэзера [«Потоп»] (образ, достойный Чехова).

14) Дантье «Гибель [“Надежды”»].

15) Нордлинга в «Потопе».

16) Шута в «Двенадцатой ночи» (изящный образ).

17) [Пастуха Филона] в «Балладине» (поэтический образ).

{357} Ровно десять лет тому назад.

Леопольд Антонович Сулержицкий представил меня К. С.

— Очень рад познакомиться, — и ушел.

А. И. Адашев, Владимир Иванович.

— Садитесь. Что вы у нас хотите делать? Садитесь. У меня даже Болеславскому нечего делать. Садитесь. Если хотите учить — учитесь сами.

Если хотите учиться, — садитесь. Я так и не сел.

После работы над «Праздником мира» К. С. сказал:

— Знакомлюсь. Очень рад.

После «Потопа»:

— Очень познакомился. Рад.

После «Росмерсхольма»:

— Очень…

После «Эрика»:

— Рад.

Никогда я не чувствовал себя так неуютно в Студии, как сегодня.

Я бродил один.

От меня отшатывались, как от зачумленного.

Я зашел в дамскую уборную.

— Уходите, уходите, — замахали на меня девушки.

Зашел в столовую.

Чехов с учениками шепчутся. Нагнулись с карандашом над бумагой.

— Женя, уйди, голубчик.

Направился в мужскую уборную.

Подгорный с Ключаревым шепчутся.

Наклонились над бумагой с карандашом.

— Вы, извините, чуть нам мешаете, — делово, на хорошей дикции сказал Подгорный.

Ушел. Сел в нашем фойе.

Чебан трудолюбиво слюнит карандаш и тяжело водит по бумаге.

— Уйди, голубчик Евгений, — пробасил он дружелюбно.

Поднялся вверх. Едва вошел на верхнюю площадку, на меня напустились Готовцев и Бондарев:

— Нельзя. Сюда нельзя.

Спустился.

Пошел в среднее фойе. 10 голосов и 20 рук.

— Уходите, уходите, сюда нельзя, — кричат барбизонцы²⁹².

{358} Ушел. Сел за рояль.

Пришли Гиацинтова и М. Г. Бирман²⁹³.

— Женечка, уйди, милый, на минутку.

— Куда же уйду?

— Наверх иди.

Пошел на сцену.

Афонин гонит.

— Нельзя на сцену.

Стал в передней. Проходит Дейкун.

— Что же вы, Женя, стоите? Возьмите стул.

Поставила мне кресло в передней, у входной двери, за портьерой. Так и просидел.

Подошел Чехов. Поцеловал в лысину. Задвинул портьеру. Через некоторое время заглянул Сушкевич.

— Сидишь? Сиди, сиди.

Сижу. Смотрю вниз, на лестницу. Идет Пыжова. Несет в руках сверток. Две лилии. Отворяю ей дверь. Проходит, не взглянув. Проходит Асланов.

— Позвольте поцеловать Вас, неофициально. Растите большой, большой.

Поцеловал… Ушел. Пробегает Гиацинтова.

— Ах, Женя, все ты везде попадаешься.

Соскучился. Пошел опять в наше фойе.

Проходит Бромлей с Сушкевичем.

— Ну, здесь нельзя. Здесь Вахтангов. Уйдите…