Заявленным потенциал экономического протеста

(в %, май; N=2400 человек)

Суждения	Доля в общем числе опрошенных			Доля в числе, определявших свое положение термином "терпеть больше невозможно"
	1997 г	1998 г	1997 г		1998г
Считали, что выступления с экономическими протестами вполне возможны	39	43	49		53
Заявляли о своей готовности в них участвовать	24	27	41		43

Изменения тенденции политического протеста приведены в табл. 3

Таблица 3

Отношение к политическим протестам

(в % к числу опрошенных; май; N=2400 человек)

Суждения	1997 г.	1998 г.
Считали вполне возможными выступления с политическими требованиями	37	37
Готовы были участвовать в выступлениях с требованиями:
отставки Президента	18	29
отставки Правительства	15	18
роспуска Госдумы	15	18

Очевидный рост антипрезидентских требований с весны 1998 года уже был упомянут. В нем сказываются как обобщенные обвинения в адрес высшей власти, так и предельно персонализированные упреки той же власти за неисполненные обязательства, нереальные обещания и пр. Как и годом ранее, основными носителями «протестных» настроений в нынешних условиях выступают наименее продвинутые, менее всего вовлеченные в процессы перемен слои и группы населения. По-прежнему наиболее организованными и наступательными остаются «шахтерские» акции. Они стали выразителями самых радикальных требований (отставки Президента Б. Ельцина) и использовали самые радикальные до сих пор средства (блокада магистралей, захват заложников).

Реальное участие недовольных в протестных акциях любого рода по-прежнему значительно, во много раз меньше, чем заявленная готовность участвовать в них. Так, за 12 месяцев 1996-1997 г.г. (с марта по март) в забастовках участвовало не более 3% населения, за такой же период 1997-1998 г.г. (с мая по май) - тоже 3%. Для подавляющего большинства недовольных и протестующих главный способ выразить протест - заявления о поддержке бастующих (в мае 1998 г. 1/2 опрощенных выражали полную поддержку шахтерской блокады магистралей, в июне 51% москвичей одобряли политический пикет шахтеров у дома правительства России).

При этом не происходит реальной массовой поддержки «делом», т.е. распространения активного протеста на другие регионы и другие категории работников. Насколько правомерно было бы утешаться (или, допустим, огорчаться) тем, что этого пока не происходит?

Здесь мы подходим к самой, пожалуй, серьезной проблеме в рассмотрении всей проблемы ресурсов и акций социального протеста (да и иного социального действия): в каких условиях его эффективность можно оценивать количественными мерами. Ведь только в довольно редких, специально институционализированных общественных ситуациях (всеобщие выборы или референдумы) в чистом виде действуют категории «большинства» и "меньшинства". Все известные нам общественные потрясения и перевороты - в какой бы стране и в каком бы столетии они ни происходили - всегда были делом сравнительно небольших организованных групп, движений, партий, клик и пр., которые в отдельных случаях использовали массовые настроения и акции (причем для этого никогда не требовалось статистического большинства населения). Сейчас, как представляется, сила выступлений протеста не в их организованности или многочисленности по российским меркам, а в слабости противостоящих им (или, скажем, пытающихся их как-то сдержать, или использовать в своих интересах) сил, т.е. государственных и политических институтов. От этого соотношения в конечном счете зависит, останутся ли реальным результатом протестной волны морально-психологические выигрыши/потери сторон или она станет средством для изменения социально-политической ситуации в стране.