Глава XIII,

содержащая конец повести о пастушке Марселе и повествующая о других

происшествиях

В окнах востока чуть только показался день, а пятеро из шести козопасов

уже вскочили и, разбудив Дон Кихота, обратились к нему с вопросом, не

изменил ли он своему намерению отправиться на торжественное погребение

Хризостома, и вызвались ему сопутствовать. Дон Кихоту только того и нужно

было; он встал и велел Санчо седлать коня и осла, что тот с великим

проворством исполнил, и не менее проворно собрались в дорогу все остальные.

Но не успели они продвинуться и на четверть мили, как вдруг увидели, что на

ту же самую тропинку выходят шесть пастухов в черных овчинных тулупах и с

венками из веток олеандра и кипариса на голове. Все они опирались на тяжелые

остролистовые посохи. Поодаль ехали верхами два дворянина в богатом дорожном

одеянии, трое слуг шли за ними пешком. Поравнявшись, и те и другие учтиво

раскланялись, осведомились, кто куда держит путь, и, узнав, что все спешат

на погребение, продолжали путь вместе.

Один из всадников, обратившись к другому, сказал:

- Кажется, сеньор Вивальдо, мы не зря потратим время, если посмотрим на

необычайные эти похороны: это и в самом деле должно быть нечто необычайное,

судя по тем удивительным вещам, какие нам рассказывали наши спутники об

умершем пастухе и о погубившей его пастушке.

- Мне тоже так кажется, - отозвался Вивальдо. - Я готов потратить не

один, а несколько дней, только бы посмотреть на похороны.

Дон Кихот спросил, что слышали они о Марселе и Хризостоме. Путник

сообщил, что на рассвете повстречали они пастухов и, обратив внимание на их

печальный наряд, осведомились о причине, побудившей их облачиться в траур,

тогда один из пастухов все им объяснил и рассказал о прекрасной и

своенравной пастушке Марселе, о многочисленных ее поклонниках и, наконец, о

смерти Хризостома, к месту похорон которого пастухи и направлялись. Словом,

путник сообщил Дон Кихоту все, что тот уже слышал от Педро.

Но тут их разговор принял иное направление, ибо тот, кого звали

Вивальдо, спросил Дон Кихота, что заставило его с оружием в руках разъезжать

по столь мирной стране. На это ему Дон Кихот ответил так:

- Избранное мною поприще не дозволяет и не разрешает ездить иначе.

Удобства, роскошь и покой созданы для изнеженных столичных жителей, а

тяготы, тревоги и ратные подвиги созданы и существуют для тех, кого

обыкновенно называют странствующими рыцарями, из коих последним я,

недостойный, почитаю себя.

Тут уже для всех стало очевидно, что он сумасшедший, но, дабы

совершенно в том удостовериться и уяснить себе, на чем именно он помешался,

Вивальдо снова обратился к нему и спросил, что такое странствующие рыцари.

- Разве ваши милости незнакомы с анналами английской истории, - в свою

очередь, спросил Дон Кихот, - в коих повествуется о славных подвигах короля

Артура {1}, которого мы на своем кастильском наречии обыкновенно именуем

Артусом и относительно которого существует весьма древнее предание,

получившее распространение во всем Британском королевстве, а именно, что

король тот не умер, что его силою волшебных чар превратили в ворона и что

придет время, когда он снова станет королем и вновь обретет корону и

скипетр, по каковой причине с той самой поры еще ни один англичанин не убил

ворона? Ну так вот, при этом добром короле был учрежден славный рыцарский

орден Рыцарей Круглого Стола, а Рыцарь Озера Ланцелот {2}, согласно тому же

преданию, в это самое время воспылал любовью к королеве Джиневре,

наперсницей же их и посредницей между ними была придворная дама,

достопочтенная Кинтаньона, - отсюда и ведет свое происхождение известный

романс, который доныне распевает вся Испания:

Был неслыханно радушен

Тот прием, который встретил

Дон Кихот у дам прекрасных,

Из своих земель приехав, -

а дальше в самых нежных и мягких красках изображаются любовные его

похождения и смелые подвиги. И вот с той поры этот рыцарский орден

мало-помалу все ширился, ширился и наконец охватил многоразличные страны, и

в лоне этого ордена подвигами своими стяжали себе славу и почет отважный

Амадис Галльский со всеми своими сыновьями и внуками даже до пятого колена,

доблестный Фелисмарт Гирканский, неоцененный Тирант Белый и, наконец,

доблестный и непобедимый рыцарь дон Бельянис Греческий, которого мы словно

вчера еще видели, слышали, с которым мы словно еще так недавно общались. Вот

что такое, сеньоры, странствующий рыцарь и вот каков этот рыцарский орден, к

коему, как вы знаете, принадлежу и я, грешный, давший тот же обет, что и

перечисленные мною рыцари. В поисках приключений и заехал я в пустынные эти

и глухие места с твердым намерением мужественно и стойко выдержать

опаснейшие из всех испытаний, какие пошлет мне судьбина, и защитить

обездоленных и слабых.

Теперь у спутников Дон Кихота уже не оставалось сомнений в том, что у

него помутился рассудок и какой именно вид умственного расстройства овладел

им, и они не могли всему этому не подивиться, как, впрочем, и все, кто с ним

впервые встречался. До места погребения Хризостома, по словам пастухов,

оставалось немного, и, чтобы веселее провести остаток пути, великий

насмешник и шутник Вивальдо вздумал еще пуще подзадорить нашего рыцаря. И

для того он обратился к нему с такими словами:

- По моему разумению, сеньор странствующий рыцарь, вы дали самый

суровый обет, какой только можно было дать, - даже обет картезианских

монахов {3} представляется мне менее суровым.

- Очень может быть, что он и столь же суров, - возразил Дон Кихот, - но

чтобы от него была людям такая же точно польза - вот за это я не ручаюсь. Уж

если на то пошло, воин, исполняющий приказ военачальника, делает не менее

важное дело, нежели отдающий приказы военачальник. Я хочу сказать, что

иноки, в тишине и спокойствии проводя все дни свои, молятся небу о

благоденствии земли, мы же, воины и рыцари, осуществляем то, о чем они

молятся: мы защищаем землю доблестными нашими дланями и лезвиями наших мечей

- и не под кровлей, а под открытым небом, летом подставляя грудь лучам

палящего солнца и жгучим морозам - зимой. Итак, мы - слуги господа на земле,

мы - орудия, посредством которых вершит он свой правый суд. Но исполнение

воинских обязанностей и всего, что с ними сопряжено и имеет к ним

касательство, достигается ценою тяжких усилий, в поте лица, следственно тот,

кто таковые обязанности на себя принимает, затрачивает, разумеется, больше

усилий, нежели тот, кто в мирном, тихом и безмятежном своем житии молит бога

о заступлении беспомощных. Я не хочу сказать и весьма далек от мысли, что

подвиг странствующего рыцаря и подвиг затворника равно священны, но на

основании собственного горького опыта я пришел к убеждению, что

странствующий рыцарь, вечно алчущий и жаждущий, страждущий и изнуренный,

бесприютный, полураздетый и усыпанный насекомыми, терпит, разумеется, больше

лишений, нежели схимник, ибо не подлежит сомнению, что на долю

странствующего рыцаря былых времен всечасно выпадали невзгоды. Если же

кто-нибудь из них доблестною своею дланью и завоевал себе императорскую

корону, то, смею вас уверить, ради этого ему должно было пролить немало пота

и крови, и если б тем, кто удостоился столь высоких степеней, вовремя не

пришли на помощь мудрецы и волшебники, то они скоро убедились бы в

призрачности и обманчивости мечтаний своих и надежд.

- Я тоже так думаю, - заметил путник. - Но вот что мне особенно не

нравится в странствующих рыцарях: когда их ожидает необычайное и опасное

приключение, сопряженное с явною опасностью для жизни, то, вместо того

чтобы, как подобает христианину, в минуту подобной опасности поручить себя

богу, они поручают себя своим дамам, да еще с таким молитвенным жаром и

благоговением, точно дамы эти - их божества. Право, все это припахивает

чем-то языческим.

- Так тому и быть надлежит, сеньор, - возразил Дон Кихот, - иначе

странствующий рыцарь покрыл бы себя позором: нравы и обычаи странствующего

рыцарства таковы, что, перед тем как совершить ратный подвиг, странствующий

рыцарь должен обратить к своей госпоже мысленный свой нежный и ласковый

взор, как бы прося ее укрепить его и помочь ему выдержать ожидающее его

суровое испытание. И даже если никто не слышит его, все равно он обязан,

всецело отдавшись под ее покровительство, произнести эти несколько слов

шепотом, - бесчисленные тому примеры вы можете найти в романах. Но отсюда не

следует делать вывод, что рыцари не молятся богу: ведь для этого у них

всегда найдется время и повод в ходе самого боя.

- И все же вы не рассеяли моего сомнения, - заметил путник. - Сколько

раз мне приходилось читать: повздорят два странствующих рыцаря, слово за

слово - и вот уже оба воспылали гневом, поворотили коней, разъехались в

разные стороны, а затем, нимало не медля, с разгона бросаются друг на друга,

и вот тут-то, летя на конях, они и поручают себя своим дамам. Сшибка же

обыкновенно кончается тем, что один из них валится навзничь, пронзенный

насквозь копьем противника, а другой - другой, разумеется, последовал бы его

примеру и тоже грянулся оземь, если б ему не удалось схватиться за гриву

коня. Так вот, мог ли убитый рыцарь в пылу скоропалительной битвы найти

время для того, чтобы помолиться богу, - это остается неясным. И чем тратить

слова на взывания к своей даме, лучше бы он потратил их на то, к чему

обязывает и что нам велит долг христианина. К тому же я убежден, что не у

всякого странствующего рыцаря есть дама, которой он мог бы себя поручить, -

ведь не все же они влюблены.

- Не может этого быть, - возразил Дон Кихот. - То есть я хочу сказать,

что не может быть странствующего рыцаря без дамы, ибо влюбленный рыцарь -

это столь же обычное и естественное явление, как звездное небо, и я не могу

себе представить, чтобы в каком-нибудь романе был выведен странствующий

рыцарь, которого сердце оставалось бы незанятым. А если бы даже и

существовал такой рыцарь, то его сочли бы не законным, а приблудным сыном

рыцарства, проникшим в его твердыню не через врата, но перескочившим через

ограду, как тать и разбойник.

- Со всем тем, если память мне не изменяет, - заметил путник, - я как

будто читал, что у дона Галаора, брата Амадиса Галльского, не было такой

дамы, которой он мог бы себя поручить, и, однако ж, никто его за это не

порицал, и это нисколько не мешало ему быть весьма отважным и славным

рыцарем.

На это ему Дон Кихот ответил так:

- Сеньор! Одна ласточка еще не делает весны. К тому же мне известно,

что рыцарь этот был тайно влюблен, и влюблен страстно, хотя и ухаживал за

всеми дамами, которые ему нравились, но такова была его натура, и тут уж он

ничего не мог с собой поделать. Не подлежит, однако ж, сомнению, что

владычица души у него была и что ей одной поручал он себя всечасно, хотя и

облекал это глубочайшею тайною, ибо то был рыцарь, славившийся своим

искусством хранить тайны.

- Если уж странствующий рыцарь по самой своей сущности не может не быть

влюблен, - заметил путник, - то и вы, ваша милость, очевидно, не составляете

исключения, ибо к этому вас обязывает ваше призвание. И если только вы не

задались целью быть таким же скрытным, как дон Галаор, то я от имени всех

присутствующих и в том числе и от своего убедительно вас прошу сообщить нам

имя, титул и место рождения вашей дамы и описать ее наружность. Она почтет

себя счастливою, если все будут знать, что ей служит и что любит ее такой,

по-видимому, доблестный рыцарь, как вы, ваша милость.

При этих словах Дон Кихот глубоко вздохнул.

- Не берусь утверждать, - сказал он, - угодно или не угодно кроткой

моей врагине, чтобы все знали, что я ей служу. Однако ж, уступая просьбе, с

которой вы столь почтительно ко мне обратились, могу вам сказать, что зовут

ее Дульсинея. Родилась она в одном из селений Ламанчи, а именно в Тобосо.

Она моя королева и госпожа, - следственно, по меньшей мере, принцесса.

Обаяние ее сверхъестественно, ибо в ней воплощены все невероятные и

воображаемые знаки красоты, коими наделяют поэты своих возлюбленных: ее

волосы - золото, чело - Елисейские поля {4}, брови - радуги небесные, очи ее

- два солнца, ланиты - розы, уста - кораллы, жемчуг - зубы ее, алебастр - ее

шея, мрамор - перси, слоновая кость - ее руки, белизна ее кожи - снег, те же

части тела, которые целомудрие скрывает от людских взоров, сколько я понимаю

и представляю себе, таковы, что скромное воображение вправе лишь восхищаться

ими, уподоблять же их чему-либо оно не властно.

- Нам хотелось бы знать ее происхождение, предков ее и ее родословную,

- сказал Вивальдо.

На это ему Дон Кихот ответил так:

- Она происходит не от древних римлян, Курциев, Каев и Сципионов {5}, и

не от здравствующих и поныне Колонна и Орсини, не от Монкада и Рекесенов

Каталонских, не от Ребелья и Вильянова Валенсийских, не от Палафоксов, Нуса,

Рокаберти, Корелья, Луна, Алагонов, Корреа, Фосов и Гурреа Арагонских, не от

Серда, Манрике, Мендоса и Гусманов Кастильских, не от Аленкастро, Палья и

Менесесов Португальских, - она из рода Тобосо Ламанчских, рода хотя и не

древнего, однако ж могущего положить достойное начало знатнейшим поколениям

грядущих столетий. Если же кто-нибудь вздумает это оспаривать, то я

предъявлю те же условия, какие Дзербин {6} начертал у подножья Роландовой

груды трофеев:

Лишь тот достоин ими обладать,

Кто и Роланду бой решится дать.

- Хотя я и происхожу из рода Выскочек Ларедских {7}, - заметил путник,

- однако ж не дерзну поставить его рядом с Тобосо Ламанчскими, несмотря на

то, что, откровенно говоря, слышу это имя впервые.

- Не может быть, чтобы впервые! - воскликнул Дон Кихот.

Все с чрезвычайным вниманием слушали эту беседу, и в конце концов даже

козопасы - и те уверились, что наш Дон Кихот не в своем уме. Только Санчо

Панса, который знал его чуть ли не с колыбели, продолжал верить, что все,

что ни скажет его господин, есть истинная правда; единственно, в чем он

слегка сомневался, это в существовании красотки Дульсинеи из Тобосо, ибо

хотя он жил неподалеку от упомянутого городка, но о принцессе с таким именем

отродясь ни от кого не слыхал. Дон Кихот и Вивальдо все еще продолжали

беседовать, когда в расселине между скал показалось человек двадцать

пастухов в тулупах из черной овчины и с венками на голове, причем, как

выяснилось впоследствии, некоторые из этих венков были сплетены из тисовых

ветвей, некоторые же из ветвей кипариса. Человек шесть несли носилки,

убранные множеством самых разнообразных цветов и ветвей. Увидевши это, один

из козопасов сказал:

- Вон несут тело Хризостома, а подошва этой горы и есть то место, где

он завещал себя похоронить.

При этих словах путники прибавили шагу и подоспели как раз к тому

времени, когда друзья покойного опустили носилки и четверо из них острыми

заступами принялись рыть могилу у подножья суровой скалы.

Обменявшись с ними учтивым приветствием, Дон Кихот и его спутники

приблизились к носилкам и устремили взор на Хризостома: он лежал весь в

цветах, в пастушеском одеянии, и на вид ему можно было дать лет тридцать;

мертвый, он все еще хранил следы красоты и изящества, какими, видимо,

отличался при жизни. Несколько книг и множество рукописей, из коих иные в

виде свитков, а иные в развернутом виде, были разложены вокруг него на

носилках. Те, что смотрели на него, те, что копали могилу, и все, кто только

здесь находился, хранили благоговейное молчание, пока наконец один из тех,

кто нес покойного, не сказал другому:

- Посмотри хорошенько, Амбросьо, то ли это место, о котором говорил

Хризостом, раз уж вы хотите в точности исполнить все, что он завещал.

- То самое, - отвечал Амбросьо. - Здесь бедный мой друг часто

рассказывал мне историю своего злоключения. Здесь, по его словам, впервые

увидел он Марселу, здесь впервые объяснился он этому заклятому врагу

человеческого рода в своей столь же страстной, сколь и чистой любви, и здесь

же в последний раз Марсела повергла его в отчаяние своим презрением, что и

побудило его окончить трагедию безрадостной своей жизни. И вот в память о

стольких горестях и пожелал он, чтобы в лоно вечного забвения погрузили его

именно здесь.

Тут Амбросьо обратился к Дон Кихоту и его спутникам.

- Это тело, сеньоры, на которое вы с таким участием взираете, -

продолжал он, - являло собою вместилище души, одаренной бесчисленным

множеством небесных благ. Это тело Хризостома, непревзойденного по уму, не

имевшего себе равных в своей учтивости, обходительного в высшей степени,

феникса дружбы, в великодушии своем не знавшего границ, гордого, но не

спесивого, благонравного в самой своей веселости, - словом,

добродетельнейшего из всех добродетельных и не имевшего соперников в своем

злосчастии. Да, он любил, но им пренебрегали, он обожал - и заслужил

презренье. Он тщился растрогать зверя, смягчить бесчувственный мрамор. Он

гнался за ветром, вопиял в пустыне, служил самой неблагодарности и в награду

за все стал добычею смерти во цвете лет, увядших по вине пастушки, которую

он желал обессмертить, дабы она вечно жила в памяти людей, доказательством

чему могли бы служить вот эти рукописи, если бы только он не велел мне

предать их огню после того, как будет предан земле его прах.

- Надеюсь, вы не проявите к ним еще большей суровости и жестокости,

нежели их хозяин, - заметил Вивальдо, - ибо опрометчив и безрассуден тот,

кто исполняет чье-либо приказание, идущее наперекор здравому смыслу. Мы и

Цезаря Августа {8} не одобрили бы, если б он позволил исполнить последнюю

волю божественного мантуанца {9}. А потому, сеньор Амбросьо, предайте земле

прах вашего друга, но не предавайте забвению его писаний: ведь он

распорядился так оттого, что почитал себя обиженным, исполнять же его

распоряжение было бы с вашей стороны неблагоразумно. Нет, вы должны

сохранить им жизнь, и пусть вечно живет жестокость Марселы, и да послужит

она на будущее время назиданием для всех живущих, дабы они опасались и

избегали подобных бездн. Я и мои спутники уже знаем историю вашего

влюбленного и отчаявшегося друга, знаем, как вы были к нему привязаны, знаем

причину его смерти и все, что он, умирая, вам завещал. Жалостная эта повесть

дает понятие о том, сколь сильны были жестокость Марселы и любовь

Хризостома, сколь искренне было ваше дружеское к нему расположение и какая

печальная участь ожидает тех, кто очертя голову мчится по тропе, которую

безумная любовь открывает их взору. Вчера вечером нам сообщили о кончине

Хризостома и о том, где он будет похоронен, и мы, движимые сочувствием и

любопытством, отклонились от прямого своего пути и порешили воочию увидеть

то, что, едва достигнув нашего слуха, вызвало у нас столь горькое чувство. И

вот теперь мы взываем к тебе, благоразумный Амбросьо, - я, по крайней мере,

прошу тебя: вознагради наше сочувствие и желание - сделать все от нас

зависящее, чтобы помочь вашему горю, и, позволив не сжигать эти рукописи,

позволь мне взять хотя бы некоторые из них.

Не дожидаясь ответа, Вивальдо протянул руку и взял те рукописи, которые

лежали ближе к нему, тогда Амбросьо обратился к нему с такими словами:

- Дабы оказать вам любезность, сеньор, я изъявляю согласие на то, чтобы

рукописи, которые вы уже взяли, остались у вас, однако тщетно было бы

надеяться, что я не сожгу остальные.

Вивальдо, снедаемый желанием узнать, что представляют собой эти

рукописи, тотчас одну из них развернул и прочитал заглавие:

- Песнь отчаяния.

- Это последняя поэма несчастного моего друга, - сказал Амбросьо, - и

дабы вам стало ясно, сеньор, до чего довели Хризостома его злоключения,

прочтите ее так, чтобы вас слышали все. Времени же у вас для этого довольно,

ибо могилу выроют еще не скоро.

- Я это сделаю с превеликой охотой, - молвил Вивальдо.

Тут все присутствовавшие, влекомые одним желанием, обступили его, и он

внятно начал читать.

1 Король Артур - легендарный британский король (VI в.), герой

многочисленных средневековых сказаний и поэм, главным образом связанных с

подвигами "рыцарей Круглого Стола" (приближенные короля Артура сидели во

время пиров за круглым столом для того, чтобы не было ни лучших, ни худших

мест и все рыцари чувствовали себя равными).

2 Рыцарь Озера Ланцелот. - Ланцелот прозван был Рыцарем Озера по той

причине, что детство и юность он провел при дворе возлюбленной мага Мерлина,

Вивианы, известной под именем Владычицы Озера.

3 Обет картезианских монахов - то есть обет молчания.

4 Елисейские поля - у древних греков и римлян - часть подземного мира,

куда после смерти отходят души героев и праведников.

5 Курции, Кац и Сципионы - знатные роды в Древнем Риме. Колонна,

Орсини, Монкада, Рекесены... - знатные роды современной Сервантесу Италии,

Каталонии, Арагона, Кастилии и Португалии.

6 Дзербин - один из персонажей "Неистового Роланда" Ариосто, сын короля

шотландского, получивший свободу благодаря Роланду. Найдя однажды доспехи

своего спасителя, он сделал приведенную в тексте надпись, представляющую

перевод стихов из поэмы Ариосто (песня XXIV).

7 Выскочки Ларедские. - Ларедо - небольшой портовый городок на севере

Испании. Ларедскими выскочками называли людей, разбогатевших на торговых

операциях с Америкой.

8 Цезарь Октавиан Август - римский император (27 до н.э. - 14 н.э.), в

царствование которого жили крупнейшие поэты (Вергилий, Овидий и пр.).

9 Божественный мантуанец - знаменитый римский поэт Вергилий (70-19 до

н.э.) был родом из Мантуи. По преданию, он завещал уничтожить рукопись своей

поэмы "Энеида", прославившей его имя.