Можаев Борис. Мужики и бабы - royallib.ru
.docОн купил литровку рыковки, да килограмм копченой селедки, да у Пашки Долбача штуку колбасы, сам нажарил картошки на тагане, отварил яйца и даже самовар поставил.
Зинка прибежала домой возбужденной от любопытства и спросила, не успев дверь за собой притворить:
- Сень, куда тебя повысили?
- На кудыкины горы. Ты бы еще с улицы крикнула.
- А что, это секрет?
- Нет, ступай скажи Матрене Кривобокой. Она семи кобелям на хвост навяжет.
- Ну вот, у тебя всегда одно и то же: секреты и намеки. - Зинка сняла красную шелковую косыночку, взбила рукой навитые железными щипцами мелкие кудряшки, прошла к столу. - А между прочим, от жены секретов не бывает.
Она потянулась к нему целоваться.
Но Сенечка подал ей белую скатерть (из Зинкиной корзины достал) и приказал:
- Накрывай!
Потом, нарезая в тарелки колбасу и селедку, сказал нравоучительно:
- И когда ты, Зина, бросишь эти мещанские замашки и понятия? Уходишь на работу - целоваться лезешь, с работы приходишь - тебе вынь да положь, где был, отчитайся - что без тебя делал, с кем виделся? А как же? Я, мол, жена... А между прочим, жена есть понятие старорежимное. Это понятие сковывает свободные отношения в равноправной любви. Дружба превыше любого брачного союза. А если мы друзья, то и веди себя с достоинством - никогда не выпытывай, а располагай к себе доверие.
- Ну ладно, ладно! - Зинка потупилась, разгоняя рукой складки на скатерти. - Я знаю - ты образованный, умный, и взгляды у тебя передовые, и живешь правильно. Ну, так научи! Ты же обещал меня учить, когда уговаривал пожениться... - Она подняла голову и смотрела на него с легкой растерянностью.
Сенечка улыбнулся:
- Ну, ну... Не обижайся, - подошел и поцеловал ее в губы.
Зинка обхватила его за шею, шумно вздохнула:
- Тебя не поймешь, то целоваться не велишь, то сам лезешь.
- Это я любовь твою испытываю.
- Глупый! Чего меня испытывать. Кабы я не любила, не пошла бы самоходкой.
- Опять ты это гадкое словцо...
- Да ну тебя. Возьму вот сейчас и задушу!
- Эй-эй! Тише! Ты и в самом деле задушишь, - Сенечка попытался выскользнуть из мощных Зинкиных объятий.
- Не пущу! Говори, ну! - она все сильнее прижималась к нему разгоряченным телом.
- Да постой же! Люди придут, а мы тут с тобой черт-те чем занимаемся, рассердился Сенечка. - Сядь!
Зинка нехотя присела, глядела на него в ожидании, как ребенок, у которого на время отняли любимую игрушку.
Сенечка оправил рубаху, плеснул в стакан водки, выпил и понюхал хлеб:
- Меня Возвышаев вызывал.
- Ну?
- Просил меня взять партячейку... Секретарем поработать.
- Согласился? - она приподнялась на локте.
- Сказал, что посоветуюсь с женой.
- Вот глупый! Чего тут советоваться?
- Есть одно соображение...
- Ты в самом деле решил со мной посоветоваться? - она поднялась с табуретки.
- А ты как думала?
- Сенечка, милый! А я такая дура... Ведь я подумала... - она опять кинулась к нему.
- Но, но! Давай на расстоянии. Садись! Что ж ты подумала? Что я тебя ни во что ставлю?
- Не обижайся... Но мне казалось, что ты в политику меня никогда не пустишь.
- А я вот хочу пригласить тебя на заседание бедняцкого актива.
- А что я должна делать?
- Выступить. Ты ведь хочешь быть моим другом. А друзья познаются в борьбе. Мы живем в такое время, когда борьба есть любовь и жизнь. И даже в песне поется: "И вся-то наша жизнь есть борьба".
- А что я должна сказать на активе?
- Надо показать пример высокой сознательности. На этом активе будут обкладывать кулаков налогом. А все прочие середняки должны внести излишки... Я надела не имею. А твой земельный пай остался у Бородиных. Вот и скажи, что сдаешь свое сено, как излишки, государству. Мы это запишем и потребуем с Бородина.
- Но ведь я жила у них... Они кормили меня.
- Что значит кормили? Ты не иждивенец, а полноправный рабочий человек. Да если разобраться, они попросту эксплуатировали тебя. Кто с ребятишками нянчился? Ты! Кто белье полоскал на пруду? Ты! Кто картошку копать? Ты! Сено согревать? Опять ты! А в гимназию отдавали небось не тебя, а Марию. Она, видите ли, талант. А у тебя, мол, способностей не хватило? Выдумки! Клевета!!
Зинка закрылась рукавом и всхлипнула.
А Сенечка еще на носках приподнялся, пальцем покрутил, и голос его звенел высоко и гневно:
- Каждый хозяин что-нибудь да придумает, лишь бы удержать возле себя работника. Почему они все против твоего замужества? Да потому, что от них работник уходил забитый и безропотный. И сестрица твоя хороша. Вместо того чтобы раскрыть глаза человеку на мир свободной, счастливой и новой жизни, она умышленно удерживала тебя в путах домашних предрассудков. И это называется комсомольский вожак? Пособник домостроевщины, вот кто она такая.
- Надюша тоже хороша, - сказала Зинка, вытирая рукавом глаза. - Обещала мне подарить куний воротник на шубу, но подарила Маше на шапку. А мне сунули смушковый, серый. И козий мех пошел Маше. Небось Машу к проруби белье полоскать не посылали. Как что, так: Зиночка, милая, сходи, выстирай. И картошку ворочать она не станет, и в луга не поедет. Все Зинка да Зинка.
- И ты еще с ними церемонишься! Да я бы весь пай забрал.
- Как ты его заберешь? Это ж земля!
- Земля государству перейдет. А сено отдай! Хлеб, зерно - все отдай! Солому, полову, мякину и ту забрал бы. Так что нечего церемониться, выступишь.
- Ты прав, конечно. Но все-таки я не могу... Встать эдак вот и сказать: Андрей Иванович, отдай мое сено?
- Темный ты человек, Зина. Это ж проформа. Бородин все равно обязан сдать излишки. И никуда он не отвертится. А в данном случае ты сама проявляешь инициативу. Отдаешь свое сено. И Бородину легче будет расстаться с такими излишками.
- А сколько сена?
- Сто пятьдесят пудов.
- Так много? Это ж на целую корову хватит.
- А что ж ты думаешь, крохи сдавать государству? Пойми ты - актив должен определить, кому сколько сдавать. И что же получится, если члены актива чужих будут обкладывать, а своих щадить, под крылышко брать. Это ж будет самая что ни на есть позорная старорежимная семейственность. В том и заключается передовой комсомольский настрой, чтобы судить всех по совести, то есть свою рубашку первой отдать.
- Нас могут неправильно понять. Осудить...
- А что делать, Зина? Будем терпеть. Но сама рассуди - каково будет мне, будущему секретарю, на первом же активе выгородить, освободить от обложения своего родственника. Да какими же глазами я буду смотреть на людей? Что они скажут мне? Ты хочешь, чтобы я был секретарем, то есть борцом переднего края? Хочешь или нет?
- Хочу.
- Ну тогда выбирай что-нибудь одно: или высокая принципиальность чистой идейности, или заскорузлая выгода родственных отношений.
- Ладно, я согласна с тобой. Только на этом активе выступай сам, говори за меня.
- Дай пожму твою честную, принципиальную руку! А теперь собирай на стол.
- Кто хоть к нам придет?
- Якуша Савкин и Ванятка Бородин.
Ванятка Бородин родился в семье, не обремененной хозяйскими заботами. Отец его, Евсей Нечесаный, в отличие от своих братьев - Ивана, да Петра, да Митрия, в погоне за богатством не топтал волжских берегов, не тянул бурлацкой лямки, не бегал по скрипучим сходням Нижегородской да Астраханской пристаней с тяжкими тюками за спиной и в Каспии не хлебал горькой штормовой похлебки; его Баку - спячка на боку, как говаривали про него братья. Не любил Евсей хлопотливой и бойкой жизни на стороне: "Чего я там не видал? - отвечал братьям, соблазнявшим его прелестями вольной жизни. - Мне и тут неплохо".
И в самом деле, жилось ему неплохо: лошадь и корова водились постоянно, сбруя, хоть и наполовину веревочная, была, землю ковырял не спеша. Зато уж погутарить на сходе ли, на базаре или на кулачную выйти, в стенку... тут пятерых отставь, а одного Евсея приставь. И откуда бойкость бралась у него, сила да увертливость? Увидит драку - с воза спрыгнет, соху в борозде оставит и убежит, ввяжется непременно: либо растащит дерущихся, либо сам подерется. Бывало, ребятишки сопливые только грохнут в наличник: "Дядь Евсей, наших бьют!" - за обедом сидит - так ложку бросит, в момент полушубок накинет, рукавицы на руки и помотает: "Игде они? Кому тут жизнь надоела?"
А так смирный был, скотину какую ни на есть пальцем не тронет. Сядет на край телеги, плетется, бывало, в хвосте обоза: "Но, ходися! Но, глядися!" Все мечтал о чем-то. В извоз ли собирается - навертывает онучи на ноги, уж ногу одну в лапоть сунет, оборой захлестнет и вдруг остановится, свесив нечесаную голову, задумается, позабыв про лапти и оборы. "Евсей, ты что, ай уснул?" - крикнет Паранька. "А что тебе?" - "Как что, мерин снулый! Вон люди добрые уже на улицу выезжают. А у тебя и лошадь не запряжена!" "Поспею. Куда они денутся!" Однажды поехал просо волочить. День был воскресный, на улицах народ праздный. А он ведет себе лошадь в поводу, по обыкновению свесив голову. Возле колодца, на краю села лошадь потянулась пить. Евсей охотно подвел ее, попоил, повел дальше. Борона задела за колоду, постромки были у него веревочные, да еще на узлах. Лошадь дернула, постромки оборвались, борона у колодца осталась, а он пошел себе в поле. Ребята эту борону затащили ему на крышу. Не обиделся. "Вота, глупые... Пыжились, подымали на такую высоту. Чай, надорваться могли..."
Эта странная смесь дерзкой взрывной силы и одновременно незлобивости да вялой мечтательности была присуща всем Бородиным. Награжден был ей в избытке и единственный сын Евсея.
Ванятка Бородин женился поздно; не повезло ему с действительной службой: кто всего три года, а он пять с лишним лет отбарабанил на Черноморском флоте. Не успел толком оглядеться со службы, как забрили его на войну. А после мировой еще два года гражданской хлебнул.
Вернулся в двадцатом году, - у Евсея и крыша соломенная прохудилась. Отощал совсем старик - годы брали свое.
- Ванька, женись первым делом. Износились мы совсем - вон работник-то наш в борозде падает, - кивала на отца Паранька. - Да и я слепну, нитки в иголку не вздену. Латать портки некому.
- Жениться-то женись, да на ком? - рассуждал Евсей. - Кто теперь в наши хоромы пойдет? От нужды ежели какая...
- Глупые вы люди, - сказал Ванятка. - По теперешним временам все богатство вот где хоронится, - хлопнул себя по лбу. - Говорю вам: кого ни сватайте, а у меня будет в шляпах ходить.
Просватали за него Саньку Рыжую; она хоть носатая да конопатая, но девка справная - одна у матери. И мать ее, Настена Монахова, портнихой была. Не последний человек в селе. А тетка - кидай выше! - в монашках числилась. Свахой ходила Степанида Колобок, а провожаткой - Надежда Бородина. Ей Санька Рыжая доводилась дальней родственницей - монашка была племянницей бабе Груше-Царице. Надежда и к венцу наряжала Саньку Рыжую: платье белое шерстяное, уваль [вуаль (простореч.)], цветы поверху, букет на груди приколола да еще венок надела, перед алтарем стелили плат белый, на который становились жених с невестой; одежду невестину в церкви держала - шаль и накидку, день был ветреный. И домой их проводила и за стол посадила. А стол-то, стол Бородины собирали всей коммунией: тут и мясо жареное, и колбаса, и котлеты, и курники, и печенье, а сладкое из свеклы сотворили (сахару не было), варенье из яблок да вишенья наварили - не отличишь, - где он, твой сахар? Поставь его рядом, ты и не глянешь на него!
Поп, отец Иван, отслужил молебен, родителей поздравил, да как глянул на стол: "Ого, говорит, вот это стол! Здесь купца Иголкина посадить не грех. Это что ж у вас за стряпуха, что за мастерица такая?" Есть у нас, мол, старуха-повитуха, сказали бы, да боимся сглазить. А старики-то все провожатке подмигивают... Это ее затея, ее рукомесло... Кажется, всем провожатка угодила: и накормила и спать молодых уложила - постель им разбирала.
А наутро пришла к Евсеевым, с ней никто ни слова, - все отворачиваются и промеж себя шепчутся. Оказывается, молодые заболели. А монашка, приехавшая на свадьбу из Нижнего, успела уж в Сергачево сбегать к ворожее. Та ей и сказала: провожатка виновата. Она! Кто же еще? Известное дело - с нечистой силой путалась, бочажина! Погодите... Это ее печенья да варенья всем нам боком выйдут. Еще неизвестно, что за сласти она туда намешала. А пантюхинская юродивая, прозорливая Наташенька, глядя на провожатку, так и сказала:
- Как увижу неверующего, так у меня глаз задергается, задергается... Нет ли у вас святой водицы? Лицо окропить.
- Кипятком бы тебе брызнуть в бесстыжую рожу-то, - ответила в сердцах Надежда.
- Надежда, ты в нашем доме божьего человека не трогай, - простонала Паранька. - Нам и так бог милости не дает. Не то и совсем все прахом пойдет.
Тут и заговорила матросская совесть у Ванятки, он ахнул кулаком об стол, так что вилки с ножами брызнули в стороны:
- Вы что, мать вашу перемать? Человек для вас всю душу выложил, а вы плевать на него! Вон отсюда, кулугурки длиннохвостые! - и вытащил из-за стола монашку с юродивой.
Всю застолицу как ветром сдуло. И свадьба на этом кончилась. А Надежде Ванятка сказал:
- Надя, век твоей доброты не забуду. И жену заставлю уважать тебя. И детям накажу... Мое слово - олово.
И подался матрос Бородин после женитьбы в Донбасс, на шахты. За шляпами поехал, как смеялись в Тиханове. Три года от него не было ни слуху ни духу. На четвертый год приехал партийным в черной фуражке с молоточками. Как снял фуражку, а у него макушка голая.
- Иван, где тебя так вылизали? Или там, под землей, с чертом "картошку копал"?
"Копать картошку" у тихановских драчунов значило - дергать клочья волос.
- Я-то накопал... Вы попробуйте. Моя картошка денег стоит... Не чета вашей, в мундере.
И в самом деле, деньги у него оказались. В скором времени построил он себе новый дом из красного лесу и даже лошадь молодую прикупил. Но, видать, место худое было. Сгорел его дом. И сгорел-то по-чудному. С утра загорелось... Воскресный день был. Уже базар собирался. Люди к заутрене пошли. Ванятка лошадь пригнал с выгона, привязал к плетню, а сам собирался в лес за хворостом. Санька у окна сидела, что-то шила. Вот тебе - народ бежит мимо окон, и все к ним в проулок.
- Спроси-ка, что за оказия, - сказал жене Ванятка.
- Шумят чего-то. Выйди, погляди, - отозвалась та.
Он вышел в сени-то, как дверь раскроет, его жаром так и обдало. Мать ты моя горькая! Горим! Вся крыша на сарае занялась, и огненные языки аж на подворье кидаются. Ванятка вспомнил, что в хлеву у него поросенок остался.
Он растворил ворота - да туда. А поросенок от него. Стой, скотина неразумная... Поджаришься раньше времени. Ну, гонялся за ним, гонялся, аж рубаха на самом затлела. Плюнул, выскочил наружу, а тут уж дом горит. Крыша соломенная была, под глинку покрыли. Она подсохла...
С треском загорелась. Искры шапкой поднялись. Толком и вытащить ничего не успели. Стропила рухнули, и все пнем село. Весь его капитал шахтерский дымом вышел. Кто поджег?
Одни говорили, будто базарников видели под защиткой, от проулка выпивали да закуривали. Другие намекали - ребятишки, мол, играли на проулке в выбитного, и кто-нибудь залез в защитку покурить. А то и случайный прохожий мог обронить незатушенный окурок. Место бойкое проулок, шастают люди взад и вперед. Пойди там, разберись.
И переехал Ванятка на новое место в конец села. Авось там повезет. Получил страховку. Собрал кое-как сруб из осиновых бревен, крышу соломенную. А что на страховку сотворишь? Сам окна и двери вязал. Сени из плетня сплел. Двор из жердей... Нагородил чурку на палку. Да и то в долги залез по уши. Вот и мотал соплей на кулак - то в извоз подряжался, то к Лепиле ходил в молотобойцы. Да какие это заработки! На хорошую выпивку и то не хватит. И земли всего четыре едока. А много ли возьмешь с четырех едоков? В город ехать - не подымешься - двое детей, сам четвертый. Оставить их здесь - жить на два дома выгоды нет. Куда ни кинь - все клин.
Вот тут и подвернулась ему счастливая мысль насчет артели. Андрей с Прокопом подхватили, и пошло дело. Три с лишним года - забота с плеч. Ванятка и сам оделся-обулся, и семью одел, и сбрую новую справил, и даже сад рассадил. Мечтал о новом кирпичном доме. Вот тебе, домечтался. Лопнула их артель. Как в песне поется: "...да не долго была благодать". Эх мужики-мужики, все жадность ваша да зарасть мешает жить сообща да в согласии. Одному молотилку жалко, другому жатку, третьему кобылу... А того не понимают, ежели все сложить вместе да по-хозяйски оборот наладить, выгодней дело пойдет.
Как-то в кузницу зашел Андрей Колокольцев. Вспомнили артельное житье-бытье, размечтались... И надумали по осени колхоз сотворить. "Собирайтесь все до кучи, ребята, - сказал Серган. - Я вам каждый день представленье давать буду: кирпичи бить на голове". - "А я вам коров подкую, - сказал Лепило. - Лошадей-то у вас мало - беднота". Ну, посидели, посмеялись да разошлись.
С тайной надеждой шел он к Андрею Ивановичу: поймет он его или нет? Авось отзовется? Авось поддержит? И еще толкала его в спину одна необходимость: узнал он от Сенечки, что на активе впишут Андрею Ивановичу сто пятьдесят пудов излишков сена. И потребует не кто-нибудь, а сама Зинка. Ванятка инда ус прикусил, а потом целый день ворочалась в голове его, словно жернов, каменная мысль - свинья я или не свинья? Помню добро или не помню? Помню! Пошел-таки вечером к Андрею Ивановичу предупредить. А там уж пусть соображает.
Размечтался по дороге. Хорошо бы зажили все одним колхозом: ни тебе налогов, ни излишков. И добрых людей тревожить не надо.
Все равны, как перед богом. Отвел бы он скотину на общий двор - ни тебе забот, ни хлопот. Уж как-нибудь вдвоем-то с женой заработали они бы и денег и хлеба. Семья маленькая - любота...
У Андрея Ивановича застал он милиционера Симу. Они сидели за бутылкой водки. Самовар на столе сипел, Надежда с Царицей пили чай.
- Чай да сахары! - приветствовал хозяев от порога Ванятка.
- Прямо к столу угодил. Быть тебе богатым... Садись, Иван Евсев! пригласил его хозяин, пододвигая к столу табуретку, - мы тут со Степаном Никитичем (это про Симу) возвращение кобылы отмечаем. Пей! - Андрей Иванович налил и Ванятке.
Выпили.
- А я ноне приезжаю из лугов, смотрю - лошадь на дворе, под седлом. Бона, гость из Ермилова, - рассказывал Андрей Иванович, кивая на Симу.
- Как из Ермилова? Вроде бы он сергачевский? - спросил Ванятка.
- Неделю дома не был, - ответил Сима. - Дело все разбирали.
- А, с Жадовым! - догадался Ванятка. - Слыхали.
- Не только с Жадовым. Там целая компания.
- А что Жадов?
- Что Жадов. Зарыли, - ответил Сима.
Ванятка мельком взглянул на Андрея Ивановича и ничего не сказал.
- Вот приехал передать Андрею Ивановичу, чтоб съездил в Ермилово, протоколы подписал. С Жадовым кончено. А Лысого забреют как миленького. Получит и он по заслугам.
- Велики ли заслуги? - спросил Ванятка.
- Они ж с Иваном свистуновского ветеринара ухлопали. Их видели в Волчьем овраге братья Мойеровы из Выселок. Ну и доказали. Лысый крутился, вертелся... Суток четверо все отпирался. Но запутался совсем... И признался. Иван, говорит, стрелял, а я на бугру стоял.
- Этот живодер отстрелялся, - зло сказал Ванятка, играя желваками. Многих он отправил на тот свет...
- Сказано, чем ты меряешь, тем и тебе откидается, - со вздохом заметила Царица.
Андрей Иванович сидел насупленно, чувствовалось, что разговор ему этот не по душе. Ванятка, заметив сноп, прислоненный к стенке, спросил Надежду:
- У вас ноне вроде бы зажинки?
- Да. Ходили пополудни с бабой Грушей. Рожь спелая. Завтра начнем жать.
Ванятка подошел к снопу, сорвал несколько колосьев, потер их в ладонях, взял на зуб осыпавшиеся спелые зерна.
- Зерно сухое, и налив хороший. Завтра и мы двинемся с Санькой. Я уж крюк [коса, приспособленная для скашивания ржи] наладил.
- Говорят, вы с Андреем Колокольцевым опять артель надумали собрать? спросил Андрей Иванович.
- Не артель, а колхоз. Вот по осени уберемся и думаем сообразить такое дело. Кое-кто из мужиков согласен.
- Ага... Поди, Якуша?
- Он.
- А Ваню Парфешина еще не пригласили? Степана Гредного, Чекмаря, посмеивался Андрей Иванович.
- Як тебе не в шутку, а всурьез, - обиделся Ванятка. - Мы тут прикинули промеж себя - вроде бы получается. С властями посоветовались - одобряют, помочь обещают. Вот я и пришел с тобой посоветоваться. Ты мужик авторитетный, тебя слушают.
- Ну что ж, поговорим всурьез. - Андрей Иванович скрутил "козью ножку", закурил. - Значит, земля общая, скот вместе собрать, инвентарь... И работать сообща. Так я вас понимаю?
- Ну так.
- Мудрость невелика. Ладно, я пойду в колхоз... Но ты мне сперва организуй хозяйство, построй дворы, мастерские, машины закупи да дело покажи. Видел я в плену у немцев один колхоз. Коллективершафт называется. Да у них не токмо что люди обучены каждый своему делу - коровы и те сами себе водопой устраивают. Подходит к корыту, а там сосок от трубы выставлен. Она надавливает на него - и вода течет. Пей сколько надо. Чуешь? Капли воды лишней не пропадет. Вот это колхоз. Все участвуют на паях. Прибыль - которую часть по себе делят, которую в дело пускают: на строительство или машины покупают. Все идет вкруговую. А мы что сотворим?
- Ну вот, нашел чего в пример ставить - буржуйское хозяйство. Мы по-крестьянски, по-пролетарски, плечо к плечу станем, да друг перед дружкой так пойдем чесать, что будь здоров. Догоним и тех буржуев. Или ты не веришь, что мы супротив них сработаем?
- Веришь не веришь... Не в том дело. Ладно, тебя я знаю. Мужик ты горячий, работать с тобой можно. Но как только я подумаю, что поеду в поле на мосластом мерине Маркела, а на моей кобыле поедет Маркел и будет лупить ее промеж ушей чем попадя, так у меня ажно коленки дрожат.
- Он не токмо что бьет, кусает лошадь, черт зловредный, - сказала Надежда. - Намедни копна возил, мерин притомился, стал. Он его бил, бил ни с места. Тогда он ухватился за холку и зубами его за шею: гав, гав! Ну, чистый кобель. Да нешто можно ему доверять чужую лошадь, когда он свою грызет?
- Опять двадцать пять. Я про колхоз, а они про Маркела да про лошадь. Кто у вас к кому приставлен? Ты к лошади или лошадь к тебе? Ежели хозяин ты, а не лошадь, так и рассуждай по-хозяйски. Что лошадь? Одна сработается, вторая появится. А здесь речь идет о жизни! Объединимся машины появятся. Государство даст. Ни тебе налогов и обложений. Не бойся, что лошадь угонят или корова сдохнет. Все общее, и никаких забот. То есть ходи в поле, работай, старайся за все хозяйство.
- Конечно, у тебя какие заботы? - всего двое детей. А у меня их вон целая орава. Ты мне скажи, будет ваш колхоз выдавать хлеб по едокам?
- Это на общих основаниях... Кто сколько заработает. По справедливости.
- То-то и оно. Советская власть поступила мудро - она каждому народившемуся человеку выделяет пай земли. Все равны перед богом или, как теперь говорят, перед обществом. А вы что хотите сделать? И мою землю восемь едоков, и землю Степана Гредного - два едока, объединить решили. Работать мы с ним будем в одинаковых условиях, да еще на моем тягле. У него нет ни хрена. И платить нам будут примерно одинаково: что я спашу на этой лошади, то и он примерно спашет на ней же. Но Степану со Степанидой на двоих делить заработок, а мне на семерых тот же заработок. Где же у вас справедливость? Значит, вы хотите создать такой колхоз, который будет на пользу бездетным и во вред многодетным. Это не по-советски, это, мужики, не по-ленински.
- Ну, это можно обговорить... Соберутся колхозники и решат.
- Так вы сначала соберитесь и решите. А мы поглядим. Никуда мы не денемся... Вон у меня самого целый колхоз подрастает. Чего им делать в одном хозяйстве? Настанет время - все они к вам пойдут. Так что старайтесь на здоровье, начинайте, - и он обернулся к Симе: - Я все хотел у тебя спросить: в кого это стрелял Кулек там, в избушке возле озера? Ну, когда засада была?
- А-а? Это когда я бросился к нему на помощь? - Сима ухмыльнулся и покачал головой. - Прибегаю к избушке, - а он лежит на бугре в кустах. "В кого стрелял?" - спрашиваю. Он глазами на меня хлоп-хлоп, а глаза-то осоловелые, красные. Раненый, что ли, думаю. "В тебя попали?" - "Нет, говорит, я стрельнул. Черный какой-то, здоровый... Сиганул из дверей прямо у камыши. Я вослед ему пальнул. Поищи там. Может, где валяется". Я бросился в камыши - никого. Вода да кочки. Ну, чего лежишь, говорю. Пошли в избу! А он мне - ты, мол, осторожней. Там прячется кто-то. Только что стучал в избе. Скамейку, наверно, повалил. Кабы кто сидел там, говорю, давно бы нас из окна ухлопал. Пошли! Встал мой Кулек на четвереньки, а на ноги подняться не может. Руками шарит по траве, как будто гривенник потерял. Вон ты, брат, какой воитель! Поднял я его, на ноги поставил, а от него самогонкой, как из пивной бутылки.
- Где он успел нализаться? - спросил Андрей Иванович.
Надежда и Царица засмеялись.
- Нешто за вами уследишь, - сказала Надежда. - Вы на причастии и то успеете нарюниться.
- Вот и я его спрашиваю: где ты нарезался? А он мне: я только, мол, попробовал... крепкая, зараза, как спирт. Вошли мы в избушку, и вся картина прояснилась: в углу стоит в плетенке бутыль с самогоном, а посреди пола валяется копченый окорок с оборванной веревкой. И следы когтей на окороке. "Ты дверь-то, наверное, не затворил?" - спрашиваю. "Не помню, говорит, я окорок не трогал, только из бутылки хлебнул малость и залег". Ну, ясное дело: вошел в избушку кот, с лавки прыгнул на висевший у потолка окорок, веревка оборвалась, кот испугался грохота и выбежал в дверь. А Кулек пальнул спьяну в кота. "Ты в кота, говорю, стрелял-то". А он свое тянет: "Ннеет. Энтот был здоровый и черный... А может, повержилось?"
- А что? Могло и повержиться, - отстраняя выпитое блюдце, сказала Царица. - Ничего хитрого нет.
- А я в тот раз и смотреть ни на кого не хотел, - сказал Андрей Иванович. - Так-то мне тошно сделалось. Сел на кобылу и только крикнул Кадыкову: в лугах буду, ежели на допрос вызывать. Он мне рукой махнул давай, мол.
- Ох-хо-хо, время баламутное, - вздохнула Царица и продолжала свое: Как по такому времени и не вержиться. Вон, намедни ехал дед Пеля из лугов мимо старого бочаговского кладбища. Припозднился... Время клонилось к полночи. И вот тебе на самом бугру за канавой стоят два вола. И вроде бы ярмом связаны. Стоят к нему мордой. Рога здоровенные! Ну как мимо них проедешь? Запорют! Остановил лошадь. Он стоит, и они стоят. Откуда, думает, здесь два быка? Ежели один мирской Демин? А другой откудова? И чего они стоят рядом? Да они и на быков не похожи. У наших рога толстые и короткие, а у энтих длинные, тонкие и ажно кверху загнутые. Ну в точности такие волы стоят, на которых татаре и дончаки к нам на базары арбузы привозят. Но ни арбы, ни упряжки... Стоят, не шевелятся. Да с нами крестная сила! - подумал дед Пеля. "Ну-ка я крест наложу". Окстился! Стоят. Тогда он молитву читать "Живые в помощь": "Господи, заступник мой еси, прибежище мое..." Как дошел до слов: "да не убоишься от страха ночного, от стрелы летящей, во тьме приходящей..." - они и растаяли. Правда, говорит, вроде бы земля тронулась, колебнулась чуток и будто вздох какой послышался. Стеганул, говорит, я лошадь - и до самых Бочагов зубами стучал.