Можаев Борис. Мужики и бабы - royallib.ru

- Не было, - ответил Акимов твердо и строго поглядел на членов бюро.

- Вот те раз! - как-то обрадованно подхватил Сенечка и ласково поглядел на Поспелова. - Я им составил список - шесть человек... Поименно. И указал даже, где у каждого хлеб хранится, а именно в подпечнике. Ну, как же?

- Было такое? - требовательно спросил Поспелов Акимова.

- В точности... Список он составил и насчет подпечника сказал.

- Чего ж еще надо? - радостно спросил Сенечка.

- А то, что я не прокурор и не начальник милиции. И ходить по дворам, шарить да еще ломать печи и подпечники - не имею права. Мало ли кто мне на кого укажет.

- Формальная придирка и уклонение от существа дела, - раздраженно заметил Возвышаев.

- А по моему соображению, резонное, - неожиданно поддержал Акимова Тяпин. - Как вы полагаете, Федор Константинович? - спросил он Озимова.

- Что тут полагать? Есть закон - чтобы провести обыск, а тем более конфисковать имущество, надо получить санкцию от прокурора, - отозвался тот.

- Странное заявление, - сказал Возвышаев. - Вся политика налогов прежде всего есть козырь в руках местных органов. Все права им дадены. Старайся! Покажи свою преданность и смекалку. В частности, сельсовет имеет право наложить штраф до пятикратного размера стоимости хлеба с применением, в случае необходимости, продажи с торгов имущества неплательщика, причем двадцать пять процентов взысканных сумм идет в местный фонд кооперирования бедноты. Вот что такое налоговая политика!

Озимов слушал, выдавливая на груди свой массивный складчатый подбородок, наклонив лобастую бритую голову, удивленно глядел на Возвышаева, помолчал, а потом изрек:

- Занимайтесь себе на здоровье налоговой политикой, обкладывайте, требуйте, убеждайте... Но если идете делать обыск, ломать печь или амбар, то прихватите с собой понятых да работника милиции. Не забудьте взять разрешение у прокурора. А еще, для начала, потрудитесь установить, что хлеб прячут именно там, куда идете. Иначе конфуз выйдет.

- Разрешите мне! - Сенечка даже руку выкинул, не так чтобы высоко, а робко, у самого плечика.

- Да, пожалуйста, - кивнул ему Поспелов.

- Мне, например, известно, что некий укрыватель по фамилии Орехов признался, что хлеб он прячет именно в подпечнике. И тем не менее товарищи Акимов и Обухова категорически отказались отбирать у него излишки. Это может подтвердить гордеевский избач. Или вон товарищ Обухова...

Все обернулись к двери и поглядели на Марию; она выпрямилась, быстро глянула на Акимова, и глубокий вырез на ее груди заалел, как пионерский галстук на белой кофточке.

- Я сказала, и теперь могу это повторить, - ответила Мария без колебаний. - Я ездила в Гордеево как представитель райкома комсомола. Следствие я не вела и ходить по избам с обыском не собиралась.

- Очень жаль, Мария Васильевна, что закрываете лицо на политическую сторону этого вопроса, - сказал Возвышаев. - Это не по-партийному.

- Партия учит нас, Никанор Степанович, любой вопрос рассматривать со всех сторон. И главное - не превышать своих полномочий. Ни в коем случае не нарушать законов.

- Вас никто не призывает нарушать закон, - проворчал Возвышаев, недовольно и резко отваливая глазом в сторону.

- Если не призываете, то по крайней мере подталкиваете.

- А вы что можете сказать по этому поводу? - спросил Акимова Поспелов.

- Я председатель сельсовета, - сказал, багровея, Акимов. - Если вы мне не верите, то ставьте на мое место этого самого избача или кого другого, который будет шарить в печке да на полатях.

- Ну зачем так обострять, товарищ Акимов? - Поспелов опять снял очки, внимательно их рассмотрел и завертел их в пальцах.

- У меня вопрос к председателю сельсовета. - Возвышаев, не дожидаясь разрешения Поспелова, спросил: - Как вы полагаете выполнить план по сдаче хлебных излишков?

- Мы один план по излишкам выполнили. А это уж второй план, и дали нам его не кто-нибудь, а вы.

- Что значит я? У меня не частная лавочка, - вспылил Возвышаев. Заседал райисполком, распределял по селам задание округа... Лично мне эти излишки не нужны. Хлеб закупает под сохранную расписку райторготдел.

- Дак один раз обкладывали... Зачем же обкладывать второй раз? крикнул Акимов. - Неужели сразу нельзя определить?

- Подобные выступления коммунистов против двухкратного и трехкратного обложения кулака льют воду не на нашу мельницу. Они, видите ли, за уравнительность... А где классовый подход? - Возвышаев встал и откинул одну полу френча, засунув руку в карман. - На то и введен новый сельхозналог, как удар по кулаку, как задача - выявить богатую часть населения в количестве большем, чем это было выявлено в прошлом году. Понимаете, товарищ Акимов?

- А если нет лишнего зерна?

- Ну да, по вашему представлению нет, а мельница гордеевская завалена зерном. Это как следует истолковать? - усмехнулся Возвышаев. - Как игру в жмурки? Вон в Веретье тоже говорили - нет излишков. А ведь нашли!

- Дак они в соседнем районе купили зерно и сдали, - сказал Акимов. - А теперь этими квитанциями открещиваются от самообложения.

Озимов и Тяпин засмеялись, а Возвышаев бросил им с упреком:

- Между прочим, смешного тут ничего нет, - и сел.

- Товарищ Акимов, но ведь из каждого положения нужно искать выход. Какой же выход вы нам подсказываете? - спросил Поспелов.

- Выход только один - дождаться нового урожая. Тогда и сдадим старые хлебные излишки, - ответил тот. - Но только давайте договоримся - новые излишки определять один раз в году, а не пять раз.

- Небось сам садишься есть каждый день, и по три раза, - проворчал Возвышаев. - А рабочий класс одним днем хочешь накормить на целый год?

- Рабочих-то мы накормим, а вот те, которые считать не умеют, пусть теперь зубами звонче щелкают, - ответил Акимов.

- Товарищи, без перепалки, - скривился Поспелов. - Итак, давайте установим сроки. Когда вы сдадите старые излишки?

- К первому сентября, - запинаясь, неуверенно ответил Акимов.

- Вот и хорошо. Иван Парфеныч! Запиши! А как насчет индивидуальных обложений?

- От обложений мы не отказываемся. Но установите сперва строжайший порядок, кого и как обкладывать по закону.

- Хорошо, мы тебе установим порядок обложения, - сказал Возвышаев. Вот после уборочной назначим к вам комиссию. Я сам поеду. Разберемся...

- Пожалуйста!

- Иван Парфеныч, запиши! Итак, вопросов больше нет? На сегодня вы можете быть свободны, товарищи.

Акимов и Сенечка с Марией не спеша встали и тихонько вышли.

- Ну что, будем рекомендовать в секретари Тихановской партячейки Зенина? - спросил Поспелов. - По-моему, он производит очень хорошее впечатление - старательный. У него, как говорится, глаза на самом затылке - все замечает.

- Чего ж хорошего? - мрачно спросил Озимое, засопел и тяжело, по-медвежьи заворочался на стуле, так что его кожаная коричневая куртка захрустела, как несмазанные сапоги. - Он, видать, из блинохватов. За ним за самим глаз нужен. Сопрет еще чего-нибудь. Глаза подслеповатые, а бегают будь здоров. Это ж надо? Разломай ему подпечник! Не нравится он мне, подозрительный тип.

- Ну, это несерьезно, - возразил Поспелов.

- Спереть, может, и не сопрет, но глаз за ним нужен, - сказал Тяпин. Он какой-то шалый. Прошлой весной чего выкинул? За школой стадо пасли, а он на перемене выскочил быка дразнить. Ну, бык за ним погнался. Он залез на ветлу. Бык под ним землю роет, а он на него сверху по-собачьи лает. Всю школу собрал. А то по селу пойдет с гармоньей, за ним девки гужом: "Сыграй, Сеня, сыграй, милый, страданьице с переливом!" Нет, рано его на самостоятельную. Пусть еще подрастет.

- Товарищи, я вас не понимаю! - встал из-за стола Возвышаев. - Товарищ Зенин пролетарий, можно сказать, из пролетариев - сирота! В детдоме освоил рабочие профессии - умеет плотничать и штукатурить. Давайте вспомним резолюцию ЦК по докладу Самарского окружкома, пункт второй: решительно изменять состав деревенских парторганизаций за счет вовлечения бедноты и представителей рабочего класса. Чего же еще надо? Я требую ставить на голосование! - Возвышаев сел.

- Других предложений нет? - спросил Поспелов. - Ставим на голосование. Кто за то, чтобы рекомендовать товарища Зенина секретарем Тихановской партячейки?

Руки почти разом подняли Возвышаев, Поспелов и Паринов.

- Кто против? Так... Тяпин и Озимое. Иван Парфеныч, запиши! Значит, большинством голосов товарища Зенина рекомендуем... - и облегченно: - Ну, кажется, все?

- Да, уж пора. Засиделись. - Озимое достал из брючного кармана часы: Вот, девятый час.

- Как все? - переспросил удивленно Возвышаев. - А разбор налетчиков?

- Каких еще налетчиков? - недовольно буркнул Озимов.

- Степановских белогвардейцев.

Озимов поморщился, его усы бабочкой под Демьяна Бедного дернулись, как привязанные на нитке:

- Бросьте вы эту самодеятельность! Подумаешь - учителя по пьянке комедию разыгрывали.

- Ну, знаете, товарищ Озимов?! Напялить погоны, ходить по селу да еще людей добрых пугать - ничего себе забава! - таращил глаза Возвышаев.

Но Озимов уже завелся против Возвышаева и теперь попер на него медведем:

- Ты забыл, как в третьем годе вы перепились в желудевском волкоме, переоделись в баб и поехали на степановские станы девок щупать?..

- Я там не был!

- Ты не был, зато твои заместители да помощники были. Ты же не вызывал их на бюро?

- По-твоему, все равно, что в баб нарядиться, что в белогвардейцев? Да?!

- Подумаешь, в белогвардейцев! На сцене вон в царей переодеваются, и Советская власть от этого нисколько не страдает.

- То на сцене, а то по дворам ходить! - кричал Возвышаев.

- Да уймись ты, никто тебя не боится. Ну, потешились ребята, хватили через край. Сунули им за это по выговору. Чего ж еще? Зачем дело лепить? Или мы сами молодыми не были? Какое преступление? Четверо в кладовой два часа просидели, пятый сбежал да милиционера насмешил? Вот и все. Нечего там штанами трясти.

- Но мы же вызвали Герасимова, - сказал Поспелов.

- Ничего, так отпустим. Небось не обидится... Хватит, сегодня и так наговорились, - Озимов решительно хлопнул ладонью по столу.

- Да. Пожалуй, и в самом деле пора кончать. - Поспелов тоже поглядел на часы.

- А я решительно возражаю, - повысив голос, сказал Возвышаев.

- Хорошо, будем голосовать. Кто за то, чтобы дело Герасимова считать законченным? То есть оставить в силе ранее вынесенный выговор? - Руки подняли Озимов, Тяпин и Поспелов. - Сам видишь, Никанор Степанович, ты в меньшинстве, - обернулся к нему Поспелов.

- Вот это и есть либеральная терпимость, против которой мы и собрались сегодня выступить. Но ничего... Мы еще повоюем с этой либеральной терпимостью, - Возвышаев вышел первым.

Костя Герасимов упросил Марию подождать его в палисаднике, возле райкома:

- Вместе пойдем к Успенскому. Там уже все в сборе. Варьку пропивать будем. Они с Бабосовым решили пожениться.

- В который раз? - усмехнулась Мария.

- А тебе не все равно? Подожди! Успенский наказал - без тебя не приходить. Он завтра переезжает в Степанове.

- Знаю.

- Вот и отлично! Без тебя все равно не начнут, а без меня могут всю водку выпить, - дурашливо скривился. - Умоляю, подожди! Может, я последний раз гуляю. Не то выгонят на бюро - в бродяги подамся, - продекламировал:

Провоняю я редькой и луком

И, тревожа рассветную гладь,

Буду громко сморкаться в руку

И во всем дурака валять.

- Ладно, не хнычь загодя. Подожду.

Не успела Мария присесть на лавочку под сиренью, как вылетел из дверей Герасимов и, возбужденно сияя, выпалил на ходу:

- Индульгенцию получил! Прежний приговор оставлен в силе. Господа присяжные, пересмотра не будет и не ждите!

- Благодари Тяпина. Его забота. Иначе с тебя Возвышаев шкуру бы спустил.

- Откуда ты знаешь? И кто я Тяпину? Что ему Гекуба?

- Ну, допустим, Гекуба ему человек не посторонний. Если бы стали драть тебя, то и мне несдобровать. А я - тяпинский кадр. Что ж это? Выходит, кадры у него не совсем те?!

- Маша, ты наша икона-спасительница. Тебя в угол ставить надо.

- Хамло!

- Да нет... Я для того, чтобы молиться на тебя.

- У Бабосова выучился, что ли?

- Пошли! А то кабы они без нас ненароком не нарезались.

По дороге Костя рассказывал:

- Приехал к нам тот доцент-физик.

- Какой доцент?

- Ну, из Московского университета. Помнишь, Бабосов рассказывал?

- А-а, самогонщик?!

- Он самый. Математиком оказался.

- За что ж его вычистили?

- Черт его знает. Говорит - индусским егам поклонялись: на голове стояли. Одним словом, буржуазные замашки.

- Еги считаются аскетами. Или как там? Вроде бедняков, что ли. При чем же тут эти буржуазные замашки?

- Ну, ты даешь! Это же не наша, не пролетарская беднота. Это беднота от скудости буржуазной науки, - и загоготал.

- Ты сам заразился от Бабосова замашками мелкобуржуазного злопыхателя.

- Мы с Колей приходим в школу познакомиться с новеньким, - он занял комнату в бывших мастерских, рядом с Успенским, - стучим... Войдите! Отворяем дверь. Никого. И вдруг над нами с потолка этакий писклявый голосок: "Здравствуйте!" Мы как чесанем назад. А он сверху: га-га-га! Смотрим - висит вниз головой, зацепившись коленями за перекладину в самом углу. В первый же вечер успел шведскую стенку себе соорудить. Спрыгнул, ходит вокруг меня, глазами косит и фыркает, как кот. "Вы чего, Роман Вильгельмович?" - спрашивает его Бабосов. А он положил голову набок, рожу скривил сладенько и пропищал: "Так это-о, я любуюсь, как слажена у него фигура". У меня то есть. "Естественно, - говорит Бабосов, - в крестьянской семье вырос, на хороших харчах". - "Это понятно, - хмыкнул тот. - А вот теперь бы побороться?" Что ж, говорю, давайте поборемся.

- И поборолись? - улыбнулась Мария.

- Поборолись... Этот хохлацкий немец, хоть и говорит писклявым бабьим голосом, но здоровяк что надо, я тебе доложу...

- Кто ж одолел?

- Никто. Потоптались, как лошадки, заложив головы на плечи друг другу, посопели, пофыркали... Правда, пытался он раза два взять меня подкатом, но я отбрасывал его ногу. Доволен... Руку мне пожал, раскланялся. Замечательно, говорит. Чудной!

Их ждали на веранде: все уже сидели за столом, а Варя хозяйничала в сенях возле керосинки - яичницу жарила. На столе навалом и в тарелках лежали красные помидоры, огурцы, зеленый лук, ветчина и колбаса. Бутылки с вином и с водкой стояли нераскупоренные.

- Ага, что я говорил? Без тебя не начнут, - заголосил Костя от дверей, пропуская Марию вперед. - Доблестные рыцари ордена ножа и вилки приветствуют первую даму почтительным ожиданием. Ура!

- Она первая, а я, выходит, вторая? Коля, вызови его на поединок! Пропори его вилкой и на тарелку его, - кричала из сеней Варя.

- А кто его есть будет? Он теперь того... подмоченной репутации, сказал Бабосов.

- Но-но, не забывайся.

- Ты лучше скажи, как вас встречать? Во здравие или за упокой? спросил Успенский.

- Пойте осанну ей, пресвятой Марии! - торжественно глаголил Костя, указуя пальцем на Машу. - Она спасла меня своим незримым присутствием.

За столом кроме Успенского и Бабосова сидели Кузьмин, Саша Скобликов с Анютой и новый учитель, темноволосый, с хрящеватым сплющенным носом и резко означенными глазными яблоками; на нем был серенький костюм и белая расстегнутая рубашка. Он встал навстречу Маше и представился:

- Роман Вильгельмович Юхно, - потом скорчил рожу и губы вытянул трубочкой: - Так это-о вы ходили в кожаной тужурке в ночной маскерад?

- Вроде бы, - смутилась Мария.

- Замечательно! - он прыснул, залился визгливым смешком и, приставив ладони к вискам, покачал головой.

Варя вышла из сеней с полной жаровней шваркающей яичницы, с возбужденным красным лицом и в длинном белом платье.

- А где фата? - спросила Мария, целуя ее.

- Фата есть предмет роскоши, - ответил с улыбкой Бабосов. - А наш лозунг - энтузиазм и лохмотья.

Юхно взвизгнул и радостно погрозил пальцем:

- Так это-о вы удивительный мастер выворачивать слова наизнанку.

- Это бывает... когда у человека мозги набекрень, - хмуро сказал Кузьмин. Он сидел, как всегда, строгий, в темном костюме, весь застегнутый и затянутый галстуком.

- Ты, Иван Степаныч, злой, потому что призрак, - изрек Бабосов. - Ты как английский крестьянин.

- Чего?

- Всем известно, что английских крестьян сожрали овцы, а они живут. Так вот и ты - живешь, бывший богомаз, хотя все знают, что богомазов у нас нет. Они давно исчезли.

- Перестань, Бабосов! - сказал Успенский, разливая вино. - Ты свое отговорил. Теперь слушай, что тебе скажут, да исполняй вовремя... Я предлагаю выпить за счастье Вари и Николая, которых мы с вами знали и любили по отдельности, теперь мы будем не меньше любить их как нечто целое, единое и неделимое во веки веков.

- Аминь!

- Ура! Дурак.

- Так это-о горько, кажется?..

- Горька-а-а!.. Горька-а-а!

Варя встала на цыпочки, потянулась губами к Бабосову.

- Черта с два! - Бабосов дурашливо скривился, заслоняясь ладонью. - Я не позволю наш новый передовой свадебный обряд опозорить этим пошлым старорежимным поцелуем. Хочу сказать речь!

- Браво!

- Крой дальше!

- Чудно роль ведешь...

Бабосов вытянул руки по швам, надулся, как мужик перед фотоаппаратом, и пошел чеканить:

- Вступая в новый, социалистический, равноправный брак, мы - Варвара и Николай Бабосовы - обязуемся: первое - сочетать личную заинтересованность с энтузиазмом; второе - на рельсах нэпа усилить борьбу с капиталистическими элементами и пережитками в семье; третье - используем все рычаги в борьбе за новые кадры; и, наконец, четвертое, и последнее, будем работать без порывов и вспышек, по соцзаказу.

- Ха-ха-ха! - Костя согнулся в дугу, и вино расплескалось.

Успенский застыл с поднятой рюмкой как истукан, но так заливался, что слезы выступили. А Юхно взвизгивал, прыскал, махал руками - все что-то хотел сказать, но с трудом выдавливал только два слова:

- Так это-о... так это-о-о-о...

- Вот скоморох, - гоготнул и Саша. - Ему язык отрежут, так он животом рассмешит.

А Бабосов с Варей обменялись рюмками, выпили вино и церемонно расцеловались.

- Вот вам уступка вашим рюриковским устоям, - сказал Бабосов.

- Коля, ты беспринципный человек, - сказала Мария. - На словах ты перековался на пролетарский лад, а нутро у тебя так и осталось сладострастное мелкобуржуазное.

- Нутро есть материальная оболочка, а содержание человека - суть его взгляды. А взгляды же у меня только передовые.

- Вот балабон, - хохотнул Саша.

Кузьмин помрачнел, повернулся зачем-то в сторону и неожиданно изрек:

- Нехорошо все это.

- Что нехорошо? - спросил Бабосов. - С женой моей целоваться?

- Дурачимся тут, кривляемся, как обезьяны. И я заодно с вами, дурак старый. А ведь женитьба не обезьянский обряд. Женитьба - дело божеское. Нехорошо. Не к добру все это.

- Ну, знаете!.. Не хватало нам еще в церковь идти, - сказал недовольно Бабосов.

- Иван Степанович! - удивленно подался к Кузьмину Успенский. - Что с вами? Люди женятся, а вы с пророчеством, да еще мрачным.

- Ах, извините! Я не то хотел сказать, то есть не по отношению к Бабосовым. Им-то я желаю ото всей души многие лета счастья и согласия. Я это сказал, имея в виду другое... Бога мы позабыли... Вот что плохо.

- Ну-у! - протянул Костя. - Приехали! Что ж, давайте займемся еще богоискательством. Этого нам только не хватает.

- Бога не ищут, - сказал Кузьмин. - Он в поле не рыскает, бог не заяц.

- А что есть бог? - спросил Саша.

- Бог есть стремление понять друг друга, чтобы жить в согласии, уверенно и с какой-то легкостью ответил Кузьмин.

- Но как же тогда объяснить основное положение Евангелия? - спросил Юхно. - "Оставь мать свою, друга своего и ступай за мной!" Что же это, слова бога или дьявола? Так это-о, растолкуйте, пожалуйста, мне, - и губы вытянул трубочкой, готовый вот-вот взорваться от хохота.

Кузьмин покраснел, отвечал путано:

- Дело в том, что учение Христа основывается на чистой и святой вере. И если ты принял эту веру, то она должна быть для тебя превыше всего...

- Ну да... Так это-о, пошел за Христом и бросил мать и друга, все-таки хохотнул сдержанно Юхно. - А как же тогда ваше стремление понять ближнего, чтобы жить в согласии?

- Одно другому не противоречит, - буркнул Кузьмин в тарелку.

- Ну да! Подставь вместо бога дьявола, и все сойдет, - сказал Бабосов. - Словом, от перестановки мест слагаемых сумма не изменится.

Все засмеялись.

- Нехорошо балаганить, всуе памятуя бога, - упрямо сдвигая брови, сказал Кузьмин.

- Не кто иной, как ты сам и начал об этом, - сказал Бабосов.

- Кузьмин сказал истину: одно другому не противоречит, - повысил голос Успенский, вступив наконец в разговор.

- Так это-о, любопытно! Значит, Христос был добрый, отрывая сына от матери?

- Христос не хотел слепого подчинения, - ответил Успенский. Проповедуя любовь между людьми как основной закон жизни, он требовал, чтобы человек возвысился до бога. То есть способен был любовь к ближнему ставить выше родственных связей и сердечной привязанности. Когда на искушении в пустыне дьявол спросил его: "Ты сын божий, ты все можешь... Вон камни лежат. Обрати их в хлебы, накорми жаждущих, и они пойдут за тобой". Но Христос ответил: "Не хлебом единым жив человек". То есть мне не нужны идущие за мной ради куска хлеба, и вообще ради материальных благ. Такой человек, если был развратен, развратным и останется, куда бы я его ни привел. Нет, ты сначала дорасти до меня, переродись, порви путы эгоизма, тогда иди за мной, тогда мы сможем построить общество справедливости. А дьявол дает жирный кусок пирога и говорит... топай за мной. Я тебе скажу, что делать. И ты будешь делать то, что я скажу. А нет - я отберу у тебя кусок пирога, и ты сдохнешь с голоду. Потому что был свиньей, свиньей и остался. Но веди себя смирно, по-человечески.

Юхно восторженно глянул зачем-то вверх, выкинул палец:

- Так это-о, замечательно толкуете! Эдакий тихановский златоуст. Не обижайтесь, но такого примитивно-точного толкования я еще не слыхал, - и прыснул, довольный собой.

- Но я не понимаю, какое отношение имеет этот разговор к нашей вечеринке? - сказал Бабосов. - Кажется, мы собрались сюда сегодня вовсе не затем, чтобы Евангелие читать...

- Некоторое отношение имеет. - Кузьмин мельком глянул на Варю и снова хмуро уставился к себе в тарелку. - Мы, мужики, народ компанейский, нам лишь бы до рюмок дотянуться, а там, что день, что ночь, нам все равно. А женщины устойчивее, они и порядок соблюдают лучше, и к жизни относятся строже. И ждут они большего и надеются на лучшее. Через них мы связаны не только с семьей, но и с традициями, с религией, стариной, историей. Вот и сегодня пришел я сюда, увидел Варю в белом платье, как она хлопотала по дому, как стол накрывала, как смотрела на всех с затаенным ожиданием такой радости... Вот, мол, оно придет сейчас, настанет озарение - и все вы ахнете. У девочек бывает такое выражение перед причастием... А мы ее чем причастили?

- Иван Степанович, да вы что? - крикнула Анюта. - Что вы делаете? Поглядите на Варю.

- Ничего, это ничего, - всхлипывала Варя, утирая платочком слезы. - Это пройдет. Я, должно быть, утомилась... Мало спала...

- Нет, нет! Это оттого, что мало выпила, - крикнул Герасимов. - Мы сейчас, пожалуй, повторим по полной, по полной...

- Выше голову, Варя!

- А я говорю, - выше бокалы!

- Бабосов, горька-а-а!

- Вам горько, а мне солоно...

- Бабосов, не увиливай! Горько-о-о!

Меж тем смеркалось. Успенский вдруг поднялся из-за стола:

- Сейчас свечи принесу.

- Сиди! Я, пожалуй, быстрее тебя сбегаю, - сказала Мария.

Она сидела с краю, возле Вари, встала и быстро ушла в дом.

- Они там в буфете. В нижнем ящике! - крикнул в раскрытую дверь Успенский. Но Мария не появлялась, из дома долго доносилось хлопанье дверок и скрип выдвигаемых ящиков.

- Уверенно рвет ящики, - сказал Саша, усмехаясь.

- Как свои, - добавил Герасимов.

- Кабы стекла не побила. Пойду посвечу ей. - Успенский встал и погремел спичками.

- Смотрите не столкнитесь там ненароком в потемках-то!

- Берегите лбы!

- И губы...

- Ха-ха-ха!

Мария стояла возле буфета - все дверцы были открыты, все ящики выдвинуты.

- Где же твои свечи?

- Сейчас покажу. - Он подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и достал пачку свечей.

- Это ты называешь буфетом? - насмешливо спросила, указывая на комод.

- Глупая! - Он поцеловал ее. - Мне нужно с тобой поговорить. Ступай, зажги свечи и выходи в сад. Я подожду тебя.

Мария вынесла бронзовый подсвечник с тремя стеариновыми свечками.

- Да будет свет, да сгинет тьма!

- Да здравствует солнце!

- Да здравствует разум!

- Да здравствуют жены!

- Нет, братцы, надо что-нибудь одно - либо разум, либо жены...

- Жены хороши только чужие.

- И разум...

- Ха-ха-ха!

Мария незаметно вышла в сени, оттуда в сад. Успенский поджидал ее на скамейке, что стояла под яблоней. Поймал ее за руки, притянул к себе прямо на колени и обнял.

- Молодец, что вышла.

- И это ты называешь разговором?

- Мне в самом деле с тобой поговорить обязательно надо.

- Поговори.

- Я давно собирался. Я хотел тебе сказать... Но ты не смейся.

- Я и не смеюсь.

- Я хочу жениться на тебе... Считай это моим предложением. - Он опять притянул ее, поцеловал и зарылся лицом в волосы. Он любил ее густые, прохладные волосы и часто делал так. Она молчала, и ему сделалось тревожно.

- Почему ты молчишь? Ты не согласна?

- Как же мы станем жить? После уроков в Тиханово будешь бегать? А утром - в Степанове? Десять верст не шутка. На уроки опоздаешь. Да и смешно бегающий муж.

- Переходи в Степанове, учителем. Это не гордеевская дыра. Приятное общество, все свои люди, друзья...

- Но я не хочу уходить со своей работы.

- Ты что, веришь в карьеру? - Он теперь откинулся, и даже в темноте заметно было, как иронически кривились, вздрагивали его губы.

- О карьере я не мечтаю, Митя, - сказала она невесело. - Я хочу быть честным человеком.