Можаев Борис. Мужики и бабы - royallib.ru

- Говорят, там уже жрать нечего.

- Это - злостные слухи, наветы правых.

- То ты левых ругал, теперь правых... Эх, Мелентий! Лукавишь ты, плывешь по воле волн. Послушаешь вас, теперешних прогрессистов, которым не терпится поскорее перескочить в высшую фазу, и диву даешься: что вас, блохи, что ли, заели, что вам с разбегу хочется сигануть куда повыше? Ведь недавно же, совсем недавно принимали мы новый курс "лицом к деревне", кооперацию вводили, нэп - всерьез и надолго. В статье о кооперации у Ленина что сказано? Главное - мы теперь нашли ту степень соединения частного интереса с общим интересом, которая раньше составляла камень преткновения для многих социалистов. Потому что на кооперацию у нас смотрели пренебрежительно, говорит Ленин, и в этом была главная ошибка. Одно дело фантазировать о построении социализма, другое дело строить этот социализм так, чтобы каждый мелкий крестьянин мог участвовать в этом построении. И это дает кооперация. Я ведь тебе Америку не открываю. Это все слова Ленина. И ты знаешь, что они не впустую были сказаны. Это кооперация укрепила нам валюту и сельское хозяйство. Помнишь из доклада Сталина? Девятнадцать с половиной процентов был прирост продукции только за двадцать шестой год. В двадцать седьмом году достигли уровня довоенного производства тринадцатого года. Вот что такое кооперация для сельского хозяйства. И теперь ее побоку?

- Она дает очень слабую степень взаимосвязи. Крестьяне фактически предоставлены сами себе.

- Врешь! У нас кооперировано более тридцати процентов крестьян. Это же на Пятнадцатом съезде сказано. Кооперация охватывает более половины всего снабжения и сбыта. Никакие другие премудрости, говорит Ленин, нам не нужны, чтобы перейти к социализму. Теперь нашим правилом должно быть: как можно меньше мудрствования и выкрутас. Это все его слова. Неужто ты позабыл про них? Помнишь ты и знаешь его статью о кооперации не хуже меня. Там все яснее ясного - надо строить социализм в деревне при помощи кооперации, иными словами - при помощи заинтересованного участия в получении прибыли каждого производителя. Ведь в том главное преимущество нэпа, говорит Ленин, что он приноравливается к уровню самого обыкновенного крестьянина, что он не требует от него ничего высшего. Но чтобы достигнуть через нэп участия в кооперации поголовно всего населения, потребуется целая историческая эпоха. Это слова Ленина. Давай проверим! Вон, сними с полки томик, - указал Озимов на книжную полку.

- Я не сомневаюсь, - поспешно остановил его жестом Поспелов.

- Ах, не сомневаешься? Так что ж, проскочили мы эпоху всего за пять лет? А теперь давай собирай этих мужиков в новые фаланстеры?

- Ты не утрируй.

- Чего там утрировать! Сгонять до кучи со всего района всех мужиков дело нехитрое. Но для чего? В поход идти или работать? Объяви ты их хоть фабрикой, хоть колхозом, но если они сошлись по команде сверху, то это не работники, а едоки. Это уже было! Это отрыжка, или разновидность военного коммунизма: опять классовая борьба, борьба за власть... Бюрократия любит такую взвинченность - легче командовать. А что Ленин сказал? Простой рост кооперации обусловит и рост социализма, и более того - изменит нашу точку зрения на социализм. И он же опять напоминал нам, что если раньше главный упор делался на политическую борьбу, то теперь он переносится на мирную культурную работу. То есть надо создавать материальную основу, обеспечить себя от неурожаев, от голода и так далее. Богатство надо создавать! А это значит, через кооперацию надо приобщать в дело каждого рабочего или крестьянина, где он будет пайщиком в деле, то есть заинтересованным в прибылях своего кооператива. Выше прибыль - и заработок выше. А мы чего хотим? Долой продналог, да здравствует продразверстка! Приехали?

- Да, колхозом и коммуной в той форме, в которой они намечаются, управлять будет проще, - сказал Поспелов. - Ты позабыл историю с колхозом "Муравей"? Ведь они не хотели сдавать хлебные излишки, а везли их на базар.

- Зато у них урожай был высокий. Они работали хорошо. И решили подкупить еще инвентарь и лошадей. С государством расплатились сполна. Они же хозяева! Так пусть сами и распоряжаются излишками. Зачем же отбирать их?

- Вот это и есть отрыжка капитализма, торгашества.

- А то, чем занимаемся мы, называется бюрократическим головотяпством.

- Ты все же подбирай слова... Я, по-твоему, головотяп?

- Ты не обижайся, как девица красная. Я про дело говорю. Ленин требовал создания кооперации в общегосударственном масштабе. И называл это целой эпохой. А это значит - пора покончить с административным командованием. Главной задачей Ленин ставил, чтобы перейти ко всеобщей кооперации, полной переделке нашего аппарата, который никуда не годится и перенят нами от прежней эпохи. Вторая задача - культурная работа для крестьянства или экономическая цель, которая преследует создание именно кооперации, и больше ничего. И при кооперации были и колхозы, и коммуны, и ТОЗы - но все они были самостоятельными. Сами распоряжались своим делом через торговлю и продналог. Вот эту торговлю и продналог вы и хотите упразднить, ввести продразверстку, а там командовать, как при военном коммунизме. Вот в чем смысл всей затеи.

- Передовые идеи нашего времени требуют большей централизации и, прости за откровенность, ликвидации элементов капитализма.

- Я чую, кому ты подъелдыкиваешь, нападая на так называемые остатки форм капиталистического производства, то есть кооперацию. Вернулась мода третировать кооперацию, как в двадцатом году; она, мол, с капитализмом нас мирит. А мы не хотим. Мы-де передовее Ленина. Эти леваки всегда были "передовее" Ленина, по их собственной самоуверенности, только с голым задом оставались. А теперь и ты туда попер. Так хоть не ломай комедию! Видите ли, теория у них теперь передовая. Знаем мы эту теорию - по продразверстке соскучились. Испугались переделки аппарата; боитесь, как бы вас не заставили работать, а вы привыкли командовать.

- В таком тоне я спорить не буду, - обиделся Поспелов.

- Не хочешь - не надо. Тогда давай пить!

Озимое пил водку не глотая, - в широко раскрытый зев опрокидывал стопку и коротко выдыхал. Его крутая шея и бритая голова наливались кровью, он заметно хмелел и становился все мрачнее.

- Я ведь чего тебе про эту продразверстку гудел... Меня ж после ранения списали в продотряд в двадцатом году. У-ух, нагляделся я на мужицкие слезы и наслушался бабьих воплей. Пришел в губком - переведите, говорю, в милицию. Не могу я с бабами воевать. Лучше за преступником гоняться стану. Уважили... Вроде бы душой отошел с той поры. И вот тебе - опять заставляют мужиков трясти.

- Будь философом, Федор. Смотри на жизнь проще. История не стоит на месте. У нее бывают приливы и отливы. Один период сменяется другим. Какой бы ни был бурный водоворот, пройдет. Все успокоится и станет на свои места.

- Эх, Мелех! Тебе что поп, что попадья... Лишь бы служба шла. Ты из чиновников. Ваш брат иной закваски. В минуту жизни трудную ты увильнешь. А мне хана. Я мужик. Нас судьба не милует, а бьет по лбу.

В самый сочельник Андрея Ивановича Бородина позвали в сельсовет.

- Сказали, чтоб немедленно притить, - докладывал от порога рассыльный Колепа, щуплый подросток в подшитых растоптанных валенках и в полушубке с отцовского плеча.

- А что там стряслось? - спросила Мария Васильевна.

- Говорят, собранию готовят, - ответил Колепа.

Андрей Иванович ушел прямо со двора - скотину убирал, - толком даже не переодевшись.

Возле сельсовета его встретил Федорок Селютан.

- И ты заседать? - спросил мрачно, нагнув голову. Того и гляди, лбом сшибет. - Заодно с этими обдиралами, в бога мать!..

- Не тронь богородицу, атаман. Ноне все-таки сочельник. Кто тебе не угодил? Что там за сборище? - кивнул на сельсовет.

- Зенин с Кречевым... сороки, Ротастенький, Левка Головастый - вся голова сопатая. Эх, волю бы мне! Я их, мать перемать... И ты прешь туда? Ну, Андрей, мотри! - Федорок скрипнул зубами и хватил кулаком по колену.

- Да что ты злобишься? Пошто собрались, спрашиваю?

- Щи варить да блох на м... давить! Чего спрашиваешь? Сам не знаешь?!

- Не знаю! - заорал Бородин. - Прилип как банный лист к известному месту. Отчепись!

Но Федорок ухватил его за отворот полушубка, пригнул к себе и совсем по-другому, морщиня лоб, как от головной боли, кривя и кусая губы, словно боялся расплакаться, хрипло выдавил:

- Андре-ей! Они, это самое... Иудину команду сколачивают - своих мужиков громить. Кула-ачить!

- Откуда ты знаешь? И тебя за этим вызывали?

- Меня-то? Меня, как апостола Петра, заставляют отречься.

- От кого? Среди нас вроде бы Христа нету.

- Да ты что, с неба свалился? - Федорок оглянулся - нет ли кого. - Зятя моего забрали... Из Гордеева. Говорят - он Сталина портрет подпортил. А тот ни ухом, ни рылом. Знать, говорит, не знаю, не ведаю. А эти, - Федорок кулаком погрозил в сторону сельсовета, - требуют, чтоб я осудил его на собрании. Выступил, значит. Вроде бы отрекся от него. Приперли меня... За грудки хватают. А я вроде бы онемел. Мычу, словно язык проглотил. Иди, говорят. До вечера тебе срок даем. Очнись. И заяви членораздельно, иначе пеняй на себя. Вот я и собрался к тебе сходить, посоветоваться. Ан ты сам туда топаешь.

- Погоди меня! Я скоро обернусь. - Бородин легким поскоком, как тренированный конь, взлетел на высокое крыльцо и скрылся за дверью.

В сельсовете за обширным Левкиным столом, залитым чернилами и по краям заваленным газетами да брошюрами, сидел Сенечка Зенин и что-то писал. Кречев примостился сбоку, тянул шею к нему, как гусь, заглядывал в исписанный листок. Остальные активисты разместились вдоль стен по лавкам. Накурено было так, что сизый дым заволакивал дневной свет и над подоконником стелился слоями, как подвешенная кисея.

Бородина встретили так, словно на допрос вызвали: Зенин, отложив ручку, строго смотрел на него, подслеповато щурясь, задрав нос; сороки, Якуша, Левка - вся публика притихла и глядела на него так же строго, с вызовом, и только один Кречев сутулился, курил, пряча глаза.

- Товарищ Бородин, вы, как председатель комсода, за последнее время увиливаете от своих общественных обязанностей, - говорил Зенин прокурорским тоном. - Вам известно, что в связи с объявлением сплошной коллективизации мы имеем право привлечь вас к ответственности как союзника чуждых элементов?

- Это от чего же я увиливал и в чем союзничал с элементами? - спросил Бородин, нарочно глядя на Кречева, будто спрашивал его сам председатель, а не этот самозванец. Но Кречев по-прежнему глядел себе под ноги и курил.

Сенечка стал горячиться, повышать голос:

- Не прикидывайтесь невинной овечкой! Вы пришли в Совет, главный орган власти на селе. И давайте не разыгрывать тут сцены из детской игры - я, мол, вас не знаю и слов не понимаю.

- Вот пусть эта власть и спрашивает меня. А вам отвечать не стану.

- Я - секретарь партячейки!

- Вот и ступай туда и пытай своих партийцев, а я - беспартийный.

- Ну чего ты выдрючиваешься? - поднял голову Кречев. - Тебе ж русским языком говорят - увиливать теперь нельзя. Сам знаешь - какое теперь время.

- Дак от чего я увиливаю?

- Он еще спрашивает! - Сенечка усмехнулся и покачал головой. - Пленум по выявлению кулаков на предмет обложения индивидуалкой сорвал? Сорвал. Кто помог помещику Скобликову смотаться, уйти от расплаты? Не вы ли, товарищ Бородин? Кто увильнул от конфискации имущества кулака Клюева?

- А ежели он не кулак? - азартно, распаляя себя, спрашивал Бородин. Тогда как?

- У нас есть пленум Совета, группа бедноты, партячейка, наконец. Если все они проголосовали, определили, что хозяйство данного лица является кулацким... То какой после этого может быть разговор? - накалялся и Зенин.

- Если вы сами судите, не спросясь мира, то сами и приводите в исполнение свои постановления. Я вам не исполнитель.

- То есть как? Вы хотите сказать, что отказываетесь выполнять постановление Совета? - Сенечка аж привстал над столом.

- Кто кулак, а кто дурак - определяет сход, а не группа бедноты. Бородин покосился на Тараканиху да на Якушу Ротастенького.

- Было да сплыло такое правило, хватит резвиться кулакам и подкулачникам. Теперь мы хозяева! Беднота и актив! - крикнул Якуша со скамьи.

- Вот вы сами и ходите, кулачьте. А нас за собой таскать нечего. У каждого своя голова на плечах.

- Так, ясно. Разговор на эту тему дальше вести бесполезно! - сказал Зенин, и Кречеву: - Павел Митрофанович, поставьте перед ним конкретное задание и предупредите насчет ответственности...

- Андрей Иванович, мы тебя позвали, чтобы включить в список по раскулачиванию. Как представителя середнячества, председателя комсода то есть, - сказал Кречев.

- Напрасно звали. Кулачить я не пойду.

- Я тебя лично прошу подумать хорошенько, прежде чем отказываться.

- Спасибо! Твои личные просьбы вон на пОгори дымом обернулись.

Кречев налился кровью и расстегнул ворот гимнастерки, словно ему душно стало.

- Ладно... Тебе этот отказ боком выйдет.

- Ну чего ты уперся как бык? - сказала Тараканиха. - Не ты первый, не ты последний. Кабы без тебя не пошли кулачить - тогда другое бы дело. А то ведь все равно пойдут и без тебя.

- Вот и ступайте...

- Андрей Иваныч! Ты, поди, думаешь, что мы своих пойдем кулачить? пропищал Левка Головастый. - Нету! Нас в другие села пошлют, а тех - к нам.

- Никуда я не пойду, - уперся Бородин.

- Ладно. Так и запишем, - сказал Зенин. - Но имейте в виду, чикаться с вами больше не будем. Привлечем к ответственности за отказ от содействия властям и посадим.

- Всех не пересажаете!

И - ни здоров, ни прощай - повернулся и ушел, будто и не люди сидели здесь, а так, какие-то шишиги.

Селютан ждал его на улице, подался к нему от палисадничка, возле которого стоял, прислонясь спиной к дощатой изгороди, - заглядывал в лицо, отгадать хотел - как он? что? Принял это сатанинское приглашение или отказался?

- Ну чего ты на меня посматриваешь, как нищий на попа: подаст или нет? - бросил раздраженно Бородин, отходя подальше от сельсовета.

Федорок, тяжело и часто шмыгая валенками, поспевая за Бородиным, довольно изрек:

- Вижу, что отказался. Молодец, Андрей, еш твою корень!

- Посадить грозились... А я им - всех не пересажаешь...

- Имянно, имянно! Эх, знаешь, что? - Федорок поймал его за рукав: Давай выпьем!

- Ты что, сбрендил? Ноне сочельник. Я зарок дал - до звезды ни есть, ни пить. И так уж опоганились совсем. Надо и о боге вспомнить.

- Тады сходим в поле, зайчишек погоняем. Вернемся по-темному - и не заметим, как день пролетит и запрет на еду отпадет.

- Не могу, Федор. Братья ко мне придут. У меня тут свой совет. Так что не могу...

- Эх, дуй тебя горой!.. - с досадой и тоской в голосе выругался Федорок. - Чего ж мне делать? Куда деваться? Посоветуй хоть, как мне с зятем-то? Что им ответить?

- Да пошли ты их к...

- Да, да. Ты прав. Пошлю я их подальше. А посадят - ну так что ж? Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Эх!.. - И опять длинно, заковыристо выругался.

Пришел домой мрачный и решительный, с порога позвал кобеля. Тот явился одним духом - из защитки вынырнул и, отряхивая с шерсти соломенную труху, весело и преданно уставился на хозяина: "Ну, чего будем делать?" спрашивал и скалил пасть, улыбался.

- Счас в поле пойдем, зайцев гонять. Сиди тут и жди, - строго наказал ему Федорок.

Собака моментально уселась на ступеньку и визгливо от нетерпения тявкнула.

- Счас, счас, - успокоил ее Федорок и скрылся в сенях.

Дома его ждали: хозяйка с дочерью сидели за кухонным столом, прямо у дверей, и обе встали при появлении Федорка. Авдотья, в грубошерстной черной кофте и в черном платке, горбоносая и длиннолицая, смахивала на монашку перед иконой, того и гляди, закрестится - и рука занесена с троеперстьем; дочь - полногрудая, круглолицая, с потеками от слез на белых ядреных щеках, часто моргала влажными бараньими глазами, готовая в любую секунду пустить новые ручьи слез.

- Ну, чего уставились? Думали - и меня забрали? Вот дурехи, - обругал их несердито Федорок, проходя в горницу, отгороженную невысокой дощатой перегородкой от передней.

- Дык чего сказали-то? Выпустят его, али как? - спросила сама.

- Ага, выпустят... После дождичка в четверг...

Дочь громко всхлипнула и заголосила тоненьким голоском.

- Отложи на завтра. Не то все слезы израсходуешь, - крикнул ей Федорок из горницы, проходя к дальней стенке, где висело ружье с патронташем.

Собственно, горницы никакой не было - отгороженная половина кирпичного дома смахивала скорее не то на валеную мастерскую, не то на дубильню. В углу, возле грубки, стоял огромный чан с квасцами, от него - во всю стену, до окна, дощатый верстак, на котором Федорок и овчины дубил, и строгал, и паял, и выделывал кожу. На полу валялись обрезки валенок да овчин, стружка. Даже деревянная кровать с высокими спинками была завалена свежевыделанными овчинами красной дубки. Посреди этой большой несуразной комнаты стоял дубовый толстоногий стол, ничем не покрытый, вокруг него табуретки, а еще скамьи вдоль стен. Вот и все убранство горницы. За этим столом было выпито столько водки, что она не уместилась бы и в чане. Случалось, что скорый на проделки Федорок не раз запускал медную кружку в чан за квасцами.

Однажды напоил своего приятеля, татарина Назырку из Агишева. Так перепились, что квасцы приняли за квас. Что было с Федорком, никто не знает, свалился во дворе и проснулся только наутро в прожженных штанах. А Назырка всем на потеху рассказывал:

- За Тимофеевку выехал - меня и понесло. Сперва столбы телеграфные считал, садился у каждого. За реку переехал - штаны не застегивал, из саней не вылезал - сплошной линией шла, от столба до столба...

Перетянув на животе патронташ, ружье закинув за спину, Федорок вышел на кухню. Тут его опять перехватила Авдотья:

- Дак чего сказали-то? Пошто молчишь? Иль не видишь - дочь заревана.

- Склоняли меня. А куда? Не спрашивай. Не то сама заревешь.

- Ты чего ж? Поддался им, али как?

- Ага! Держи хрен в руку. Я им так и поддамся... - длинное скверное ругательство Федорок завершил только на улице.

- Играй, пошли дармоедов гонять!

Рослый вислоухий кобель запрядал перед ним, заскакал на прямых ногах, выгибая дугой спину и махая хвостом. Они двинулись в конец Нахаловки, в открытое поле.

Стоял тихий морозный день. Солнце светило тускло сквозь кучерявую заметь жиденьких облаков. В голубеньких просветах неба протянулись белесые пряди жидкой кудели, как переметы через дорогу. И дымы над избами тянулись невысоко; какая-то невидимая сила останавливала их, плющила и незаметно растаскивала во все стороны. "Снег пойдет, - думал Федорок. - Это хорошо, заяц теперь жирует перед метельной лежкой".

Он спустился в Волчий овраг и до самых Красных гор шел низом, обследуя каждую тальниковую поросль у застывших и занесенных снегом родничков и бочажин. Снег был неглубокий, с ломким стеклянным настом. Идти было легко, и Федорок в который раз перебирал в уме эту перебранку в сельсовете, когда они обступили его со всех сторон и теребили, как собаки медведя. "Твой зять вредитель... И ты хочешь туда угодить?" "Ты можешь показать свое честное лицо, если осудишь зловредную выходку шептунов и подкулачников". "Рабочее правосудие покарает двурушников и членовредителей". "У тебя есть только один путь честного примирения с народом - публично порвать связи с подозрительным родственником..."

Говорил больше все Зенин, а эти только подбрехивали ему: не будь, мол, дурнем, выступи на общем собрании, осуди предателей. И ты всем нам товарищ и брат. "Кобель беспризорный брат вам и товарищ, брехуны сопатые, - ярился теперь Федорок. - Дали б только волю - всех вас в окна вышвырнул бы из Совета. Не позорьте Советскую власть!" И тошно ему было больше всего от собственного бессилия там, в Совете, от запоздалой этой вот ярости, от сознания невыносимой обреченности. Придут завтра так же за ним, как за Клюевым или как вот за его зятем и... Куда ты денешься, Федор Васильевич Сизов?.. И бежать тебе некуда... Ах ты, горе горькое! Доля ты наша мужицкая. Как собака на привязи. Куда ты от своего дома, от скотины своей, от землицы? И где ты нужен, кому? Работник в тебе состарился... И на чужой стороне ты всем чужой.

От горьких мыслей его оторвал Играй - он черным ястребом перелетел через рыжий тальничек и широким махом, пластая гибкое свое пружинистое тело, легко пошел наверх по крутому овражному взъему.

"Эх, мать честная!.. Кажись, на свежий след напал?" - Федорок азартно бросился наверх, на ходу взводя курки своей старенькой тулки. И уныние, и обиды его мгновенно растворились, будто их водой смыло, душа затрепетала, ожила, и сердце застучало горячо и сильно. В один момент, не чуя ни усталости, ни одышки, выбежал он на гору и увидел, как заяц, словно упругий мячик отскакивая от снежных валов, посверкивая ослепительно белым межножьем, летел по полю, вниз по угору, обходя правым охватом Пантюхино, удаляясь туда к темным ольховым зарослям и рыжим разливам камыша на Святом болоте. А за ним, саженях в ста, поспевая укачливым наметом, терзая и взбадривая душу Селютана отчаянно-звонким, высоким и частым гортанным лаем, уходил, как птица по ветру, его неутомимый Играй.

- О-ле-ле-ле! - загорланил Селютан им вдогонку и сам побежал с юношеской прытью.

"Значит, в ольхи упрет... Туда навострился. Куда ж ему податься?.. думал на бегу Селютан. - Но шалишь, брат. Дудки! Там тебе не спрятаться. Играй выжмет тебя, ущучит..." И, соображая на бегу, что податься из ольхов зайцу некуда, кроме как в камыши, Селютан стал забирать влево, чтоб вперехват от ольхового леса выбрать себе позицию поудобнее и незаметнее на подходе к Святому болоту.

Хорошо держал гон его Играй, шел плотно за зайцем, и высокий, рыдающий от чудного азарта эдакий переливчатый лай, как серебряный бубенец, катился по широкому полю, удаляясь к ольховому лесу. Вскоре и заяц, и собака скрылись, пропали в темном частоколе далекого и слитного леса.

Селютан обогнул конец Пантюхина и по низу дошел до камышей, выбрал поудобнее бережок и залег в снегу, прикрывшись рыжей щетиной осоки. Отсюда хорошо было слышно, как звенел, то взметывая в радостных всплесках, то угасая, чистый голос Играя, работавшего в далеком лесу. Федорок ждал и надеялся, что от него не спрячется зайчишка, не уйдет, что он пригонит...

И дождался...

Пропетляв по голому ольховому лесу часа полтора и отчаявшись найти в нем надежную крепь, заяц выбежал на луговой простор, порыскал возле редких стогов и, заметив выскочившую из леса собаку, направился к болотным камышам. Шел ходко, выбрасывая округлую лобастую голову и заваливая к спине чернеющие на кончиках уши.

Селютан лежал за высокими кочками выдвинутого вперед камышового клина и уложил его с первого выстрела.

Уж такой общительной души был Федор Селютан, что и малой добычей любил поделиться с добрым человеком. Куда идти? Назад в Тиханово - далеко. А Тимофеевка рядом, сразу за Святым болотом. Пошел туда, в гости к Костылину.

Ивана Никитича не застал дома. Фрося, как баба-яга, от печи руками замахала:

- Нету его, нету! И ждать нечего. Ему не до питья.

С трудом расспросил ее Федор, разузнал, что каких-то вредителей у них открыли и всех погнали на собрание или на митинг, чтобы голосовать против этих вредителей. Чтоб никакой пощады. Иван не хотел идти - силой утащили.

Ладно, хрен с вами. Пошел домой. Зашел в эту школу, где митинг проходил. На крыльце народ. Федорок поднялся на крыльцо. Двери раскрыты. Народ и в коридоре, и в классе. Но не густо, а так, вроде бы вразброд. Встал у порога, прислушался. Над столом, накрытым красным лоскутом, стоял председатель Совета. Знакомая личность. Молодой, с неокрепшим голосом, как у осеннего цыпленка-петушка, и кадык, как цыплячье гузно, выпирает. А кричит заполошно и кулаком размахивает:

- Никакой пощады вредителям и хулиганам, поднявшим руку на авторитет вождя мирового пролетариата! Осудим их всенародно, как осудили в свое время известных врагов по Шахтинскому делу... Пусть все наши супротивники, как внутри, так и за границей, содрогнутся от единства нашего гнева...

Федорок не сразу понял, что этот мальчик призывает всех поставить свои подписи под требованием высшей меры социальной защиты - расстрела то есть; призывал расстрелять тех самых, прикнопивших портрет Сталина. Расстрелять зятя его... В одну секунду он вспомнил и то, как его понуждали в Совете, и как, молитвенно складывая пальцы, тянулась к нему Авдотья, как с мольбой и отчаянием глядела дочь на него... Кровь ему ударила в голову, зашумело, зажухало в ушах, в глазах вроде потемнело. Он видел только - над стриженой головой председателя на стене маячил в застекленной раме портрет Сталина; тот с насмешкой глядел куда-то в сторону, а сам вроде бы прислушивался, вроде бы сказать хотел - погоди, ужо я до всех до вас доберуся...

Федорок снял ружье, взвел оба курка, поймал на мушку висячую лампу-молнию, жарко пылавшую над головой председателя, а в створе ее портрет и выстрелил дублетом поверх голов. Раздался оглушительный грохот и звон разбитого стекла. И все погрузились в дымный мрак, запахло порохом и керосином. Наступила мертвая тишина, будто все онемели. Потом раздался высокий надрывный крик Родиона:

- Хули-иган! Заберите его! Заберите!

Но никто и не думал забирать Селютана. Все оставались на местах, как оглушенные, словно кто-то заворожил всех или отнял у них способность говорить и двигаться. Медленно растаял дым, разнося пороховую вонь по классу, сделалось повиднее - медленно вышел Селютан; а люди все сидели на местах, смотрели на пустую раму с изодранной в клочья бумагой, на разбитую, изрешеченную дробью лампу и молчали, будто парализованные не то удивлением, не то ужасом.

Дойти до Тиханова ему не дали. Встретили его на Пантюхинском бугре. В санях ехали. Двое в черных шинелях с наганами на боку, третий в полушубке и тоже с наганом на желтом ремне. Этот, что в полушубке, был вроде бы и знаком Селютану, где-то выступал у них, из ораторов, - черноволосый, с жаркими глазами в черных провалах подглазий, нос большой, а сам щупленький - соплей перешибить.

- Тпру! Эй, охотник, покажи дорогу на Агишево! Ты вроде бы Федор Васильевич Сизов.

- Ен самый.

Слезли, обступили его.

- А ты зайца убил. Молодец! Ну-к, что у тебя за ружье?

Один, что был в полушубке, потянул с него двустволку, ухватил за цевье.

- Но, но! Не цапай, а то руку потеряешь, - Федорок отшвырнул его, как щенка.

Тот полетел шага на три, растянулся на снегу и руки вразлет.

- Ах ты, мерзавец! Разбойник! Мало того, что в клубе стреляешь. Да еще драться. Взять его!