Можаев Борис. Мужики и бабы - royallib.ru

- Господи! Чего у них брать-то? - и вдруг рассмеялся, сгибаясь в поясе.

- Ты что это, ополоумел? Чужой беде радуешься?

- Да не в том дело... Над собой я... Ты знаешь, что я сделал?

- Что ты сделал? - холодея, спросила Надежда.

- Партию гусей зарезал и в навоз закопал.

- Каких гусей?

- Тульских.

- Ах ты, балбес!.. Лучше бы голландских. Тульские гусыни и неслись хорошо, и всех гусенят выводили...

- Ладно, в другой раз голландских порешим...

- В другой раз нам самим головы отсекут и в навоз кинут.

- Не каркай с утра пораньше...

Так, перекоряясь, вышли на улицу. Возле кирюхинского палисадника стояла давешняя подвода, но Кулька в ней не было. И хозяева, и приезжие толпились в воротах, никак не могли договориться.

- Вот постановление на конфискацию вашего имущества. Понятно? - Кречев совал бумагу хозяевам.

Но те не брали ее. Антонина Васильевна, женщина властная, толстая, загородила собой, как телега, весь проход, важно качала головой и твердила заведенным голосом:

- Нас дело не касается, поскольку мы кустари-одиночки. У нас паспорт, заверенный властями и под круглой печатью.

- Правду мать говорит, правду, - согласно кивал фотограф Яков Парфеныч, сутулый мужик с желтым и сухим лицом.

- Дак пойдемте в избу, там и разберемся! - настаивал Кречев. - Не то еще простудитесь. Вон как легко одеты!

На Антонине Васильевне была шубная безрукавка и черные стеганые чувяки, а Яков Парфеныч стоял в обрезных чунях на босу ногу и в черном легком пиджачке, обтянувшем его острые выпиравшие лопатки.

Меж тем на улицу вышли соседи: Маркел с Фросей, через дорогу топал в лаптях Ванька Вожак, жуя и застегиваясь на ходу.

- Ладно, взайдем! - согласилась наконец Антонина Васильевна. - Но пусть пройдет с вами вместе и народ.

- Какой народ? - спросил Кречев.

- Который здесь собрался... Чтоб обману от вас не было.

- Ну что ж, пусть идут, - нехотя согласился тот.

Андрей Иванович, переглянувшись с Кречевым и Жернаковым, отвалил домой, а Надежда, напротив, охотно пошла к соседям. За ней потопали Маркел с Фросей и Вожак.

В небольшой, но опрятной, надвое перегороженной избенке фотографа стало тесно от людей и остудно.

- Я вам официально заявляю, - перешел на строгий тон Кречев, - ежели ф вы будете оказывать сопротивление насчет конфискации имущества, мы вас арестуем и отправим в милицию.

- А какое такое имущество вы станете отбирать у нас? - спросила с вызовом Антонина Васильевна.

- Всякие драгоценные вещи, золотые то есть, а также фотографические аппараты. Имеются ли у вас драгоценные вещи?

Никаких драгоценных вещей у Антонины Васильевны отродясь не бывало, но признаться в этом перед властями и перед соседями ей казалось стыдно могли бы подумать, что весь заработок фотографа она просто проедала и проматывала на курортах. Ни скотины, ни двора, избенка на восемь аршин и четыре окна, правда, были хорошие теплые сени да еще остекленный сверху и с боков просторный коридор, в котором работал Яков Парфеныч. Куда деньги девала, спросят. Ведь к Якову Парфенычу каждый базарный день шли посетители, что в твой трактир. И Антонина Васильевна, важно поджимая сочные вишневые губы, сказала:

- Золотишко у меня, конечно, есть, да не про вашу честь. Ищите!..

- Имейте в виду, ежели обнаружится тайное укрытие, вина ваша усугубляется, - предупредил Кречев.

- Ищите, ищите! - уже войдя в азарт, с пылающим румянцем во все щеки, королевским жестом растворяя руки, говорила Антонина Васильевна.

- Тут ни токмо что искать, повернуться негде, - хмыкнул Биняк.

- Поглядите в комоде, в сундуке... На чердак слазайте, - приказал Биняку и Тараканихе Кречев, потом Ванятке: - А ты сходи в баню... в каменке посмотри как следует. А ты в подпол слазай! - это Жернакову приказал.

- А мне что делать? - спросил Кулек.

- Ты его в сортир пошли, - сказал Маркел Кречеву. - Пущай понюхает, как у них золото пахнет.

- Молчать! Вас пустили сюда хулиганить?

- Кто фулиганит, а кто и смотрит.

- Это кто ж по-твоему хулиганит? Мы, что ли?

- Я ничего такого не говорил.

- Вот и заткнись!.. - и потом хозяину: - Яков Парфеныч, где у вас фотографические аппараты?

- В павильоне.

- Проводите нас туда! - Кречев махнул рукой Кульку и они вдвоем пошли за хозяином.

Один аппарат стоял на треноге посреди коридора, второй лежал в черном футляре возле стенки.

- Так... Значит, оба аппарата и треногу мы у вас забираем.

Худое длинноносое лицо Якова Парфеныча еще более вытянулось:

- Как - забираете? А чем же я буду работать?

- Обращайтесь в райисполком. Там скажут. - Кречев вынул из планшетки заготовленный акт конфискации фотоаппаратов, положил оба экземпляра на столик. - Вот, распишитесь... Значит, претензий насчет грубости у вас нет?

- Какие могут быть претензии? - растерянно пролепетал фотограф. - Я только насчет аппаратов.

- Вот и чудненько! Возьмите один акт себе... Так... И еще вот что учтите... В течение двадцати четырех часов вы должны очистить помещение.

- Какое помещение?

- Вот это самое. Ваш бывший дом. Поскольку выселять в отдаленные места вас не станут, значит, вы имеете право забрать все, что хотите. Считайте, что вам повезло.

- А куда ж нам итить?

- Куда хотите. Проситесь на квартиру. А ваш дом пойдет под заселение. И, обернувшись, крикнул Кульку: - Бери аппараты!

Кулек подошел к треноге, ухватил ее, как связку жердей, и взвалил на плечо, аппаратом за спину.

- Да кто ж так с аппаратом обращается? - всплеснул руками Яков Парфеныч. - Это ж оптика! Вы имеете дорогую вещь... Дайте сюда!

Он снял у Кулька с плеча треногу, ловко отвинтил аппарат, уложил его в ящик и спросил с готовностью:

- Куда нести?

- В сани! - приказал Кречев.

Яков Парфеныч сам отнес оба аппарата в сани, переложил их сеном, чтоб не бились друг о друга, и все приговаривал:

- Оптика - вещь хрупкая. Она требует к себе мягкого обращения.

- Вот чудак-человек! - усмехнулся Кулек. - Тебе-то от того какая выгода? У тебя же их отобрали! Насовсем отобрали, понимаешь?

- Отчего ж не понимать, - отвечал Яков Парфеныч и жалко улыбался. Авось еще возвернут.

- Ага, возвернут, после дождичка в четверг...

- Ты вот что, отвезешь в райштаб аппараты и валяй прямо на Выселки, к дому Матвея Амвросимова, - сказал Кречев. - Здесь больше делать нечего.

- А вдруг золотишко отыщется? - осклабился Кулек.

- В кармане унесем. Езжай!

В сенях Кречева встретили гомоном и смехом столпившиеся бабы и мужики.

- Вы чего тут, или нашли что?

- Тонино золото. Вот оно, смотри, - сказал Биняк, указывая на две кучи странных предметов.

Приглядевшись, Кречев увидел целый ворох опаленных овечьих ног и еще кучу драных шерстяных чулок и носков.

- Это что такое? Откуда?

- С чердака скинули, - сказал Биняк. - Это ж надо! Шестьдесят четыре ноги. Шашнадцать баранов с осени съели.

- Батюшки мои! Они их, чай, живьем глотали...

- Яков Парфеныч, а вы их, случаем, не на мыло перегоняли, баранов-ти?

- Дак ведь гостей много бывало... Каждый базарный день все гости, смущенно оправдывался Яков Парфенович.

- А чулки драные тоже гости вам набросали?

- А може, черти в них бегают по чердаку-то?

- Эдак на чертей да на баранов век не наработаешься...

- Им теперь не страшно и на поселении жить - одними бараньими ногами прокормятся...

Из дверей выглянула пылающая Антонина Васильевна и гневно крикнула:

- Какое ваше дело до моей жизни? Вы зачем сюда пришли? Чертей да баранов переписывать? Или издевательствами заниматься?

- Ой, гли-ка, напужала!

- Ты не кричи, Фефела! Тебе дело говорят...

- Граждане и товарищи! - повысил голос Кречев. - Немедленно прекратите выпады насчет оскорблений! Нам такого права никто не давал. Боевая группа задание свое выполнила... Все! Прошу очистить помещение. А вас, товарищи Кирюхины, еще раз предупреждаю - в течение двадцати четырех часов вы здесь полные хозяева. Задержитесь дольше означенного срока - пеняйте на себя.

Из братьев Амвросимовых первым решили брать старшего, Матвея, жившего в двухэтажном кирпичном доме. Встретили их чинно, вежливо за стол посадили; только угощать не стали. Хозяин дома, Матвей Платонович, словно ходячий шкап, громоздкий, неповоротливый мужик с бритым кирпичного цвета лицом, прошел в передний угол, сел под образами и, сложив на коленях заскорузлые руки, спросил:

- Постановление насчет конфискации имущества имеется?

- Вот... Пожалуйста. - Кречев достал из планшетки постановление актива сельсовета и подал хозяину.

Матвей Платонович достал с божницы картонный футлярчик, вынул очки в тонкой стальной оправе, неторопливо приладил их на крючковатый нос, стал читать.

Хозяйка, бледная, с испугом на лице, стояла возле деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, и глядела в каменно-неподвижное лицо хозяина, готовая мигом сорваться с места, чтоб исполнить любой приказ его. На ней была простенькая ситцевая кофточка, в горошинку фартук и полосатая понева свойского тканья. На ногах полусапожки с высокими боковыми резинками. Сверху в пролет лестницы с таким же испугом и выжиданием глядела на родителей дочь-невеста, желтокосая, в цветастом сарафане. И вся эта семейная троица была спаяна не только страхом выжидания, но и твердой, отчаянной решимостью - встретить стойко, с достойным спокойствием свою нелегкую судьбу.

- Так, так... Значит, дом и все имущество - и движимое, и недвижимое.

- Так точно... Раскастрация всего имущества, - подтвердил Ванятка Бородин. - Чтобы, значит, раз и навсегда искоренить всякую заразу частной собственности.

- А на каком таком основании у меня решили сделать эту самую раскастрацию, а вот у него, у Ванятки, ничего не трогать? - спросил хозяин Кречева.

- А чего у него брать-то? Охапку шоболов? - хмыкнул Кречев.

- Дак что ж выходит, вы его шоболами брезгуете? Раз всех решили объединять в колхоз, тогда и всякое имущество валите в одну кучу.

- Когда очередь дойдет до колхоза, все соберем. Но вас допускать до колхоза не имеем права, - ответил Кречев.

- Почему? Или я рылом не вышел? Или работник плохой?

- Потому как вы идете по кулацкой линии, то есть эксплуататор человеческого труда.

- Кого же я исплуатировал? Мы работников отродясь не держали. В артели нас было три брата с семьями.

- Вот братьев своих и семью вы это самое... эксплуатировали.

- Как? Разве они одни работали, а я прохлаждался? Спроси вон Феклу, кивнул он на хозяйку.

- Ей веры нет. Потому как она тоже член кулацкой семьи. И пойдет заодно с вами.

- А братья мои?

- И они тоже подлежат конфискации.

- А их за что?

- За то же самое. У них тожеть дома двухэтажные и дворы каменные.

- Да кто же кого у нас в артели исплуатировал?

- Пустой разговор ведем. Постановление есть ясное и понятное: кто нажил не своим трудом большие средства - раскулачить.

- А чьим же трудом я наживал все это? - Матвей Платонович округло обвел руками, указывая на просторный кирпичный дом, хорошо оштукатуренный, с фигурными наплывами на потолке под висячей лампой, с широким карнизом, с крашенной в голубой цвет дощатой перегородкой, с широкой железной кроватью со светлыми шишечками, с тюлевыми занавесками на окнах, с венскими стульями вокруг тяжелого дубового стола. - Может, ты мне помогал построить все это и нажить? Или Ванятка, или вон Биняк?

- Оно и то сказать, что не в одной артели ты старался, а и на торговле подрабатывал, - отозвался Биняк.

- Верно. Хлебом торговал. Скупал на базаре, нанимал обозы, перевозил на пристань, на Ватажку. Вон, Семен Жернаков подтвердит. Он тоже торговал.

Жернаков густо покраснел и отвернулся к окну.

- По три, по четыре тысячи пудов за базар брали с братом. Полны амбары семейные насыпали. Барыш - копейка за пуд. Тридцать, ну, сорок рублей на двоих заработку. Дак это ж работа! Мы ж не гноили хлеб-то, а сухоньким доставляли его на речные суда. В города отсылали... И за это нас теперь казнить надо?

- Никто вас не казнит, - потупился Кречев, - а только в колхоз не велено пущать. Поскольку вы идете по статье зажиточных. Сам товарищ Каганович указание давал. И товарищ Штродах из Рязани присылал инструкцию. Чтоб не смешивать с трудящимися, с бедняцко-середняцкою массой, а отправлять вас на поселения...

- Каганович да Штродов? Что-то не слыхали мы этих фамилий, когда в гражданскую казаков ломали. А теперь, вишь ты, сыскались... Инструкцию дают - не смешивать с массой. А чего ж тогда мешали? Говорили - все равны. Землю по едокам! А теперь - бей по дуракам, которые поверили!

- Не надо было заживаться, Матвей Платонович, - сказал Биняк. - Для чего ты такие хоромы сгородил? Конюшни кирпичные! Две лошади, три коровы...

- Дак у тебя вон один мерин, и тот ходит по базару и по чужим кошовкам кормится. Раз ты его прокормить не можешь - отдай в Совет.

- А на ком загоны пахать? На бабе, что ли?

- Ты не пашешь, а за сохой пляшешь... Языком молоть ты умеешь. Ежели из таких вот пустобрехов колхоз соберут, то и хоромы мои вам не помогут. Все прахом пойдет.

В сенях проскрипели шаги, с треском распахнулась обшитая жестью дверь, и на пороге в клубах пара вырос Кулек в шинели.

- Ну вот, поговорили - и будя, - сказал Кречев, вставая. - Поскольку вы идете по первой категории, стало быть, собирайтесь в чем есть и немедленно очистите помещение.

Встал и хозяин, он был в валенках, в стеганых штанах и в черной фуфайке.

- Дак что ж нам - из вещей ничего нельзя брать? - спросил он.

- Ничего... В чем вас застали, в том и поедете. Верхнюю одежду возьмите, шапки, варежки. А более ничего, - повторил Кречев.

- Фекла, вынь из сундука крытые шубы и пуховые платки возьми! приказал хозяин.

Фекла метнулась за дощатую перегородку к высокому, окованному полосовым железом, набитым в косую клетку, сундуку. Но перед ней вырос Биняк:

- Извиняюсь, из нарядов ничего брать не положено, - криво усмехнулся он.

- Не ехать же нам в драных шубняках! - сказал Матвей Платонович Кречеву. - Еще не примут нас... скажут - батраков привезли.

- Ладно, выдай им шубы и платки! - распорядился Кречев.

Биняк отошел в сторону, но зорко поглядывал, как Фекла доставала большие, крытые черным блестящим драп-кастором шубы, с длинным козьим мехом, пуховые оренбургские платки и клала их на откинутую крышку сундука. В ноздри резко шибануло нафталином и потянуло затхлым удушливым запахом лежалых вещей. Когда Фекла вынула из сундука еще шерстяную розовую кофту, Биняк поймал ее за руку:

- Э-э, стоп, машина! Кофта к верхней одежде не относится.

- Пусти руку, страмник бесстыжий! - рванулась злобно Фекла и наотмашь закатила ему звонкую затрещину.

- А я говорю, кофту отдай! Отдай, кулацкая твоя образина! - заблажил Биняк, махая руками, пытаясь поймать мелькавшую перед его глазами кофту, но Фекла перебросила ее через плечо подоспевшей дочери. Та, поймав кофту, мгновенно прижала ее к груди и бросилась к отцу:

- Папаня, родненький! Что же это делается? - закричала пронзительно и залилась слезами.

- А я те говорю - кофту отдай! - Биняк нагнал ее и прижал к перегородке, тиская, сопя и ругаясь.

- Папаня, папаня! Миленький мой!.. Помогите ж мне! Помогите! отбивалась она и вскрикивала, поглядывая на отца.

Но Матвей Платонович истуканом застыл на месте, скрестив руки на груди, и только глаза затворил, как от головной боли, да под скулами вздулись и побелели каменные желваки.

- Оставь ты девку! - крикнул Кречев на Биняка. - Совсем офонарел? - И, взяв за шиворот, оттолкнул его к порогу.

- Дак я эта!.. Согласно инструкции, значит. Поскольку не положено брать наряды... - заплетаясь языком, бормотал он, красный и смущенный.

- Дайте собраться людям! Сядьте все за стол! - скомандовал Кречев и, обернувшись к хозяину: - Собирайтесь! А мы подождем...

Через несколько минут они оделись, преображенные, печальные и строгие, как на богомолье собравшись, вышли к порогу.

- Куда нас поведут? - спросил Матвей Платонович.

- Тебя здесь оставят. А их в Пугасово, - ответил Кречев.

- Дак как же мы врозь-то, отец? - всхлипнула Фекла. - Мы с Варькой дальше Тихановского базару и не бывали нигде...

- Господь поможет, - сказал хозяин и осенил себя широким крестом, глядя на божницу.

Варька, прикрыв лицо цветной варежкой, тоже всхлипнула.

- Привыкнете, - сказал Кречев, вставая. - Там не волки, а тоже люди будут... - И, обернувшись, наказал Ванятке:

- Опись построже составь. Все имущество на твою ответственность.

- Крупное опишем, а насчет мелочи - сами забирайте в Совет. Там и переписывайте, и делите. Чего хотите, то и делайте.

- Ну, лады! Через час вернемся.

Кречев с Кульком вышли вместе с хозяевами. Феклу с Варькой усадили в сани, Кулек сел в головашки править, а Кречев с Амвросимовым пошли пеш. В Выселках и на выгоне было безлюдно, но, когда въехали в Нахаловку, вокруг саней закружились ребятишки. Побросав игру в чижики, они долго сопровождали подводу с милиционером и самим председателем Кречевым, звонко, на всю улицу покрикивая:

- Эй, ребята! Кулаков везут!

- Кулаки - дураки, кулаки - дураки!

- Которые кулаки, а которые дураки?

- Кулаки едут, а дураки пеш идут.

- Кулек нешто кулак?

- Кулек - шишак...

- Баран, а ты пустишь нырок промеж саней?

- Пущу!

- А Кульку под задницу?

- Пущу!

- Я те пущу кнутом по шее, - кричал Кулек из саней.

Бабы выходили на крыльцо, выглядывали из калиток, плющили носы об оконные стекла, вздыхали, крестились, жалея одних и посылая негромкие проклятия другим:

- А чтоб вас розарвало! Погромщики! Утробы ненасытные...

- Спаси и помоги им, царица небесная!

- Осподи, осподи! И малого и старого волокут...

- Под корень рубят, под ко-орень...

Матвей Платонович даже рядом с дюжим Кречевым шел молодцом - в черной как смоль длинной сборчатке, в огромных белых валенках, малахай, что решето, на голове... Богатырь!

- Эдакого хозяина вырвали!

- Это дерево из всего лесу.

- Да-а, прямо - купец Калашников!

- Под корень секут, под ко-орень, - доносилось с крылец и от калиток.

А перед райисполкомом целая вереница подвод, как на торгу; вдоль зеленой железной ограды, возле коновязи стояли подводы вперемежку с оседланными лошадьми; на многих санях валялись тулупы, а на них и на сене лежала посуда всякая - и фарфоровая, и стеклянная, самовары, сапоги, крытые сукном и драпом шубы, гармони, иконы и даже бронзовые кресты и паникадила; тут же, возле саней, топали, толкали друг друга, грелись железнодорожные охранники в черных нагольных шубах и с винтовками за спиной. Возчики в красных полушубках и бурых чуйках, подняв воротники и растопырив руки, стояли смирно возле своих лошадей и смотрели на все посторонними глазами.

А поодаль, на высоком просторном каманинском крыльце, толпились рабочие в пиджаках, штабисты в белых полушубках, милиционеры в синих шлемах и в длинных серых кавалерийских шинелях чекисты, приехавшие из Пугасова конным строем. Тут же, на крыльце, на выносном столике, стоял ящик красного дерева, и в широкую, как матюгальник, зеленую трубу с шипением и хрипом вылетали сдавленные звуки, по которым с трудом угадывался голос Шаляпина:

Жил-был король когда-то.

При нем блоха-а-а жила-а-а.

Милей родного бра-а-а-ата

Она ему была-а-а.

Блоха? Ха-ха-ха-ха!

Блоха! Ха-ха!

Ха-ха-ха-ха!

Заразительно и неистово смеялся хриплый заведенный голос. Окружившая этот конфискованный граммофон публика тоже шумно смеялась, притопывала сапогами, валенками, била в ладони и дула на пальцы.

Кулек перед самым крыльцом остановил лошадь.

- Куда везти? - спросил Кречева.

- Сейчас! - Кречев протолкался на крыльце и спросил Ашихмина, заводившего граммофон: - Куда девать очередную семью?

- Какая категория? - спросил тот.

- Первая, - ответил Кречев.

- Так, хозяина веди в пожарку, а семью - во двор.

- Какой двор?

- Риковский!

Кречев повернулся уходить, но его остановили.

- В пожарке полно, - сказал кто-то от дверей.

- Тогда веди в лавку... как его... - запнулся Ашихмин.

- Рашкина! - опять крикнул кто-то от дверей.

- Дак там же распределитель?

- А ты в другую половину. В ту самую, где потом артельный склад был, сказал от дверей опять тот, невидимый.

- Ясно! - Кречев вернулся к подводе и передал Кульку: - Лошадь привяжи у коновязи. Хозяина, - кивнул на Матвея Платоновича, - в бывший артельный склад... Там сдашь его под роспись.

- Я вам бык, что ли? - с горькой усмешкой сказал Амвросимов.

- Молчать! - рявкнул Кречев. Он волновался от присутствия множества людей, которые глядели теперь на них с крыльца, и торопился: - Давай, давай! Чего возишься? - ругал он Кулька. - Растопырился, как баба.

- Вот это кулачина! - крикнули с крыльца.

- Сазон так Сазон...

- На ем пахать можно...

- Эге! Бочку пожарную возить. Во отъелся за щет рабочего класса...

- И трудового крестьянства...

Кречев подтолкнул под локоть робко стоявшую возле мужа Феклу:

- Пошли, пошли... Чего глаза-то пялить без толку?

- Матвей! Как же нам теперь без тебя-то? Неужели не свидимся? - Губы ее тряслись, глаза наполнились слезами, а рука правая, сложенная в троеперстие, машинально и быстро крестила его мелкими крестиками.

Варька, глядя на мать, тоже начала давиться слезами и гукать, глотая рыдания.

- Будет, мать, будет, - сказал Матвей Платонович, хмурясь и косо поглядывая на гоготавшее крыльцо. - Постыдись плакать перед ними-то... Бог не выдаст - свинья не съест. Спаси вас Христос!

Кречев подвел Феклу и Варьку к высоким тесовым воротам, ведущим в просторные каманинские конюшни. Его встретил охранник в черном полушубке, вкось перехваченный ремнями, с наганом на боку.

- Фамилия? - строго спросил не Феклу, а Кречева.

- Амвросимовы... Фекла и Варвара...

- Так! - Тот открыл черную, в картонном переплете тетрадь, заскользил глазами по страницам. - Так... Вот они! Запомните, поедете на шестой подводе. Возчик Касьянов из Пантюхина. А теперь марш на место!

Он растворил ворота и пропустил в конюшню Феклу и Варвару. В полусумрачном сарае Кречев увидел множество людей, сидевших и валявшихся прямо на полу, на свежей соломе. Разговаривали тихо, многоголосо, и оттого слышался один слитный и протяжный гуд, как шмели гудели: бу-бу-бу-бу...

Где-то раздавались слабый детский плач да робкое назойливое упрашивание: "Мамка, пусти на улицу! Мамка, на улицу хочу!" На вошедших никто не взглянул, и никто их не спросил ни о чем. Постояв с минуту возле ворот, они сиротливо опустились на солому тут же, возле стенки.

- Ну чего, закрываем? - спросил охранник зазевавшегося Кречева.

- А? Ну да, закрывай. - Кречев как-то содрогнулся весь, словно чем напугал его этот охранник. - Закрывай! - повторил он со вздохом и пошел прочь от ворот.

13

Ударная кампания по раскулачиванию в Тихановском районе благополучно завершилась за две недели. Всех, кого надо было изолировать, изолировали, кого выслать за пределы округа, - выслали, кого переселить в пустующие теперь уж государственные, а не кулацкие дома, - переселили, которые дома занять под конторы - заняли. Райком и райисполком, избавившись от других контор, вольно расселились по двум этажам просторного каманинского дома. И облик районного центра Тиханова принял свой окончательный вид: на домах беглых купцов и лавочников, на заведениях трактирщиков, колбасников, Калашников, сыроваров и маслобойщиков, на просторных сосновых и кирпичных мужицких хоромах, окрещенных кулацкими гнездами, теперь появились вывески, писанные бывшим степановским богомазом Кузьминым с одним и тем же заглавным словом "Рай", возвещавшие миру о наступлении желанной поры всеобщего благоденствия на этой грешной земле.

А над высоким бетонным крыльцом старого каманинского магазина повесили воистину волшебную картинку с нарисованной колбасой и магическим словом "Раймаг". Мужики посмеивались, подходя к пустым прилавкам:

- А вы ту колбасу, с вывески, сымите и нарежьте мне. Я заплачу, чего стоит.

- Дурак! Та колбаса обчественная, смотри на нее даром и ешь, сколько хочешь, глазами. А рукам волю не давай.

- Дак мы теперь на какое довольствие перешли? Око видит, а зуб неймет?

- Во-во. Погляди да утрись.

Но питались мужики в эту зиму - дай бог каждому. Недаром цена на кадки подскочила вдвое - всякая посудина шла под засол мяса. И солили его, и коптили, и морозили. От бань по задворкам чуть ли не каждый вечер тянуло паленой щетиной; и горьковато-пряный дымок горевших ольховых полешек отдавал приторно-сладким душком прижаренного сала. Окорока коптили! Все районные ветеринары: и врач, и фельдшер, и бывший коновал, работавший санитаром при случном пункте, ходили в дымину пьяными, они открыли новую болезнь - "свиную рожу", по причине которой разрешалось не только забивать скотину, но и палить свинью, дабы при снятии шкуры не заразиться. А ежели хозяину хотелось продать свинину, так сдирали приконченную шкурку, и на свежий сальный обрез тот же ветеринар ставил чернильное клеймо - "К продаже подлежит. Здоровая".

Зато уж к масленице тишина установилась на селе благостная: со дворов ни свиного визга, ни телячьего рева, ни блеяния ягнят, ни гусиного кагаканья - лишние голоса были убраны.

Оно и то сказать: не так голос был страшен, как лишняя голова. Все, что появлялось на крестьянском дворе, попадало в опись и подлежало учету и налоговому обложению. Да не только налоги пугали... Ходили слухи, что по округу вынесено постановление - к двадцатому февраля всех загнать в колхоз. Значит, всякая животина на твоем дворе, считай, что уж и не твоя. А поскольку появление на свет божий новой головы пока еще происходило без свидетелей, так и старались прибрать ее вовремя.

У Бородиных ожеребилась Белобокая.

- Боже мой, к двум лошадям да еще третья!.. На тебе креста нет, бранила мужа Надежда.

- Я, что ли, виноват, что кобыла ожеребилась?

- А кто же?