126 Перейти к этому главному предмету нашего этюда, мы должны еще разъяснить, в чем состоит первичный эффект волевого внимания, - вопрос, составляющий предмет следующей главы.

Глава третья

ПЕРВИЧНЫЙ ЭФФЕКТ ВОЛЕВОГО ВНИМАНИЯ

Ставя себе задачей выяснить процесс внимания, его условия и механизм, мы должны прежде всего уяснить себе самый смысл задачи, т. с. определить, что производит внимание или иначе чем отличается представление, сосредоточивающее на себе внимание, от такого же представления без сопровождающего его внимания. Мы желаем здесь определить не те чувства, которые делают известную группу представлений интересной, сосредоточивающей на себе внимание, и не тот процесс, которым это происходит, но лишь то изменение, которое внимание вносит в известную группу представлений. Вместе, с тем мы спрашиваем здесь не о более отдаленных эффектах внимания, о значении его для лучшего запоминания или для лучшего мышления, но о ближайших результатах. По этому вопросу в психологической литературе возникло важное разногласие: одни утверждают, что внимание делает представление более интенсивным, другие-что оно только делает его более ясным или раздельным. Психологи до второй половины нашего века или мало различали эти две функции, или рассматривали усиление представлений через внимание как причину его уяснения. Сомнение в том, что эффект внимания состоит в усилении представления, выразил впервые, кажется, Фехнер: если внимание усиливает представление, то слабый звук казался бы при этом сильным (громким), слабый свет (например, серый)- ярким (т. е. белым); если же этого нет, то эффект внимания или не состоит в усилении представления, или-и это и есть истина-это усиление совсем особого рода. С особенной исключительностью этот взгляд развили затем Ульрици и Лотце (в <Метафизике>): желая доказать, что внимание есть чисто душевная сила, они проводят резкую границу между теми сторонами представления, которые связаны с физиологическими условиями восприятия (например, интенсивность), и теми, которые, по их мнению, из этих условий необъяснимы (например, ясностью или раздельностью) , но суть результаты не имеющей материальной основы силы души. Как бы мы ни смотрели на эту тенденцию, нельзя не признать, что Ульрици и Лотце весьма тонки указали на аналитический, уясняющий эффект внимания: с вниманием рассматривать сложный рисунок-значит замечать его детали, выделять их из общего смутного представления; прислушиваться к сложной группе звуков-значит разделять их, понимать их вза-127 имные отношения. Однако иное дело признавать аналитический эффект внимания, а иное-считать этот эффект за первичный и противополагать его усилению представления. С этой точки зрения взгляды Ульрици подверг тонкой "критике Г. Э. Мюллер, доказывая, что первоначальный эффект внимания должен состоять в увеличении интенсивности представления. И большинство из современных психологов разделяют этот же взгляд (Сюл-ли, Джемс, Лэдд, Бальдвин). Таковы главные моменты в истории этого вопроса. Рассмотрим теперь аргументы той и другой теории. Нельзя сомневаться, что теория, рассматривающая внимание как анализирующую деятельность, весьма правильно описывает результат его. Вслушиваясь в музыкальный тон, мы можем вниманием выделить известные его элементы, например обертоны. Всматриваясь в отдаленный предмет, мы выделяем из общего смутного впечатления его подробности. Сосредоточиваясь на общем самочувствии, мы до известной степени выделяем из общей его совокупности отдельные органные или, выражаясь термином Спенсера, энтопериферические ощущения. Обращая внимание на известную мысль или на известное воспоминание, мы его фиксируем, выделяем из общего потока мыслей или воспоминаний. Признавая эти факты и приглядываясь к ним ближе, мы придем, однако, к убеждению, что это не первичные эффекты внимания, а только вторичные, что первичным эффектом его являются и здесь усиления представлений, а не их отделение или различение. Чтобы сделать эту мысль нагляднее, возьмем несколько примеров. Положим руку на какую-нибудь весьма неровную поверхность, например на рассыпанный по столу горох. Получаемое впечатление имеет весьма смутный характер, в котором давления от отдельных горошин сначала слиты в одно целое ощущение. Сосредоточивая свое внимание на этом комплексе ощущения, мы довольно легко выделим его составные части. Нетрудно заметить, однако, что этого результата мы достигаем не прямо, а косвенно, именно с помощью зрительных воспоминаний: не смотря на руку и закрыв глаза, мы вспоминаем форму отдельных пальцев, перебираем их один за другим в своей зрительной памяти и тем разделяем те давления, которые испытывает каждый из них. Иначе говоря, различение осязательных ощущений обязано здесь раздельности зрительных образов. В других случаях различение таких ощущений производится иным способом: мы двигаем по очереди то тот, то другой палец: изменяющиеся при этом соответственные двигаемому пальцу ощущения давления выделяются сами из общего комплекса. Что касается до этого второго способа, то в нем выделение известного осязательного ощущения из общего комплекса обусловлено, очевидно, тем, что при движении изменяется интенсивность или качество осязательного ощущения. Иначе говоря, мы имеем здесь факт, прямо противоположный аналитической теории внимания, по которой качество ощущения

128 вниманием не изменяется. Несколько сложнее дело в первом способе, хотя и в нем основа для различения осязательных ощущений та же, т. е. они тоже нами изменяются, однако не реально, через движение пальцев, а идеально, через зрительные воспоминания: мы изменяем их, так сказать, осматривая в воспоминании свою руку. Вызывая то тот, то другой зрительный образ, мы усиливаем тем и ассоциированный с ним осязательный образ, а этот образ, отождествляясь, сливаясь с соответственным зрительным ощущением, его естественно усиливает и тем выделяет из общей совокупности. Таким образом, и здесь аналитический эффект внимания не есть первичный, а вторичный, т. е. выделение, различение суть следствие измененной интенсивности. Вторым примером для разъяснения вторичности аналитического эффекта внимания могут послужить нам слуховые ощущения, и именно музыкальные тона. Как известно, мы можем выделить из тона, внимательно к нему прислушиваясь, входящие в его состав обертоны. Но для этого мы должны заранее знать, ясно представлять тот обертон, "который хотим выслушать в тембре. Поэтому для неопытных рекомендуют предварительно взять реально этот тон на данном инструменте, а опытный в музыке, наблюдатель имеет перед неопытным то преимущество, что он легко представляет, как будет звучать обертон, и удерживает его в памяти. Отсюда мы видим, что и выделение обертонов из тембра производится через усиление их, только не реальное (как при употреблении резонаторов), а идеальное; ясный образ воспоминания соединяется с слабым ощущением и дает ему большую интенсивность. Вполне в соответствии с этим Мах указывает, что комбинация двух тонов звучит различно, смотря по тому, на какой из тонов мы обращаем внимание, т. е. следовательно, эффект внимания состоит не только в анализе, но и в действительном изменении интенсивности тона. Очевидность этих последних фактов так велика, что даже ревностный защитник аналитической теории внимания-Штумпф их вполне признает, т. е. соглашается, что внимание во многих случаях производит усиление тона. В существе же дела вопрос об аналитическом эффекте внимания составляет часть весьма общего психологического вопроса, именно о том, раздельность и различение представлений обусловлены ли их качественными и степенными различиями или это различие есть нечто самостоятельное, иное, чем разность представлений. Аналитическая теория внимания предполагает, что внимание разделяет представления более, чем они были разделены самым их различием, теория же, считающая первичным эффектом внимания усиление представления, утверждает, что это большее вторичное различение обус-\ Можно было бы усомниться, правильно ли называть такой процесс вниманием. Но так как зрительное фиксирование считается за процесс внимания. то нет основания не считать и нашего случая адаптации органа чувств к лучшему восприятию тоже за форму внимания.

129 ловлено произведением большого различия между самими представлениями, именно тем, что одно из представлений получает большую интенсивность. Отсюда следует, что аналитическая теория внимания предполагает особую способность различения, способность, действующую помимо и свыше данного материала, теория же усиления связана с отрицанием такой способности или силы. Выше мы уже излагали историю этого вопроса о способности различения и показали, что учение об этой способности было устранено развитием новой психологии и мало согласуется с данными опыта. Не повторяя сказанного, выясним здесь наш общий взгляд на отношение между аналитическим (уяснительным) и усиливающим эффектом внимания, основываясь на приведенных "выше примерах. Всего удобнее будет развить наши взгляды, выходя из "критики учения главного из современных сторонников аналитической теории внимания, именно Штумпфа. К. Штумпф в своем замечательном сочинении <Tonpsycholo-gie> утверждает, что первичный эффект внимания есть разложение целого на части, замечание (Bemerken) частей в целом, и называет поэтому внимание <анализирующей силой>. Везде дей ствие внимания состоит в замечании частей или отношения между частями. Всякое изменение содержания ощущения в этом акте анализа должно решительно отрицать. Если бы первичным эффектом внимания было усиление ощущения, то внимание не только было бы бесполезно, но и вредно: мы. не могли бы наблюдать объективной силы раздражений, так как эта сила изменялась бы самым актом внимательного наблюдения. Каким образом концентрация сознания порождает разложение или анализ представления, сосредоточившего на себе внимание, объяснено быть уже не может; это-<первичное действие, более уже не разложимое>: между концентрацией сознания и разложением представления нет никаких посредствующих членов. Обращаясь к критике этого учения Штумпфа, заметим прежде всего, что приписывать сознанию an und fiir sich анализирующую способность-не значит давать объяснение, а только ссылаться на своего рода qualitas occulta. Мы часто отказываемся от объяснения ввиду его невозможности в данное время, при данном состоянии науки, но возводить этот отказ а догму вообще-дело, весьма опасное. К чему ведет такая ненаучная догматика, доказывает, например, система Гартмана, представляющая, в сущности, не что иное, как ряд таких ипостазирований незнания. Таким образом, в случае даже, если бы в настоящее время анализирующий эффект внимания или сознания был бы необъясним, не следует эту необъяснимость считать за абсолютную. Далее, как справедливо замечал Лотце, само внимание не может создавать никаких различий, если они не существуют в объекте внимания, и сам Штумпф должен это признавать, если он утверждает, что внимание есть только анализирующая сила, не изменяющая ни качества, ни интенсивности своего объекта. Различение известных

130 объектов помимо и сверх представляемого ими самими различия есть нечто совершенно непонятное. В связи с этим должно поставить и тот вывод, к которому мы пришли в предыдущем исследовании, именно, что нет специфического чувства различия. Теория же Штумпфа именно и отождествляет это несуществующее чувство с вниманием. Переходя от этих, может быть, слишком абстрактных аргументов к фактической проверке гипотезы Штумпфа, заметим прежде всего, что приписывать самому сознанию анализирующую способность-значит игнорировать тот несомненный факт, что выделение вниманием известной части из общего комплекса ощущений или представлений всегда обусловлено предварительным знанием этой выделяемой части. Так, например, мы можем выделить из ощущения тона его обертоны, однако лишь тогда, когда уже заранее представляем себе эти обертоны. Иначе говоря, условием аналитического эффекта внимания всегда является апперцепция (Гербарт) или то, что весьма точно назвал Льюис preperception. На этот необходимый фактор анализирующего внимания мы уже не раз указывали раньше, и к нему еще не раз вернемся впоследствии, и поэтому здесь не будем перечислять аргументов, доказывающих его важность. Теория же Штумпфа, приписывая сознанию an und fur sich анализирующую силу, игнорирует этот необходимый фактор: для нее концентрация сознания уже сама по себе производит разложение. Далее, теория Штумпфа не объясняет и другого, весьма своеобразного факта, наблюдаемого при активном внимании. Этот факт состоит в том, что аналитический эффект внимания обнаруживается всегда в известной последовательности, т. е. из общего комплекса мы всегда выделяем лишь последовательно одну часть за другой, а не все сразу. Это настолько замечательное явление, что оно заслуживает несколько большего рассмотрения. Пример такой последовательности выделения представляет уже указанный выше случай внимания, обращенного на осязательные впечатления: когда мы обращаем внимание на кожные ощущения, мы, так сказать, их последовательно пересматриваем, перенося умственное зрение с одного пункта тела на другой, и т. д. То же самое и при внимании, направленном на зрительные образы: внимание здесь (даже при неподвижных глазах) переходит последовательно от одного предмета на другой, от одной части предмета-на другую и т. д. В слуховых ощущениях и представлениях это явление последовательности аналитического эффекта особенно ясно: если, например, мы можем различать отдельные обертоны, то они последовательно являются в нашем сознании и притом в любом порядке. Так, Р. Наторп говорит, что он может в общем созвучии обертонов известного главного тона выслушивать по отдельности каждый из обертонов и в любом порядке; при этом общее созвучие не исчезает, так что выходит, что как бы рядом с этим аккордом обертонов слышится особенно

131 сильно один из них. Если бы взгляд Штумпфа был верен, то общий аккорд обертонов должен был бы распадаться под влиянием внимания на отдельные обертоны; внимание, если оно есть анализирующая сила сознания, должно было бы порождать здесь то самое, что происходит вообще при анализе или разложении: исчезновение целого и происхождение частей; Наторп же, напротив, говорит, что целое звучит рядом с частями; следовательно, внимание здесь создало эту часть, сохранив и целое, иначе говоря, оно, действительно, изменило качественный характер и интенсивность своего объекта. Вместе с тем теория Штумпфа, предполагающая разложение целого вниманием, не объясняет и возможности того замечательного факта, что отдельные обертоны могут быть вы-слушиваемы в любом порядке: если, согласно Штумпфу, внимание есть аналитическая, разлагающая сила сознания, сконцентрированного на известном объекте, то, очевидно, должно были бы ожидать, что этим действием все части объекта различаются одновременно или разделяются. Этими критическими замечаниями о теории Штумпфа мы подошли к решению поставленного выше общего вопроса об отношении между аналитическим и усиливающим эффектом внимания. Мы видим, что теория, признающая за первичный эффект внимания анализ или разложение, и сама по себе неясна, и не может объяснить несомненных фактов, хотя с другой стороны должно признать, что уяснение или разделение есть один из (вторичных) эффектов внимания. Вместе с тем вышеприведенные примеры показали, что во всех случаях внимания мы могли открыть некоторое усиление представления, составляющего объект внимания, и, как будет подробно объяснено впоследствии, теория, признающая усиление за первичный факт, свободна от внутренних противоречий и легко объясняет все факты. Таким образом, мы приходим к выводу, что аналитический эффект внимания должно рассматривать как следствие усиливающего эффекта его. Именно последовательно усиливая и ослабляя новое представление в общем комплексе их, мы его тем самым выделяем из этого комплекса и, повторяя тот же процесс относительно прочих частей, достигаем полного анализа или ясности этих частей. Какой психофизический механизм лежит в основе этих последовательных усилений, разъяснение этого вопроса составит главный предмет нашего дальнейшего экспериментального исследования...

Глава шестая

РОЛЬ ДВИЖЕНИЙ В ПРОЦЕССЕ ВОЛЕВОГО ВНИМАНИЯ

Показав, что волевое чувственное внимание состоит в ассимиляции реального ощущения с соответственным образом воспоминания, мы разрешили нашу задачу еще только наполовину. Нам

132 еще остается именно показать, с помощью какого процесса является этот необходимый для внимания образ воспоминания.

Но сначала необходимо выяснить смысл и границы самого вопроса.

Прежде всего заметим, что мы не имеем здесь нужды исследовать, каким образом возникает желание фиксировать или с вниманием наблюдать известный объект. Это желание есть предшествующий процессу внимания (как мы его определили в главе второй) факт и в том смысле лежит за пределами нашего исследования. Достаточно здесь будет заметить, что объяснение этого факта, данное в английской ассоциационной психологии, представляется нам вполне удовлетворительным. Равным образом, мы можем согласиться с Джемсом Миллем, что желание иметь известное воспоминание уже заключает в себе это воспоминание. Желая чего-либо, мы, очевидно, должны уже знать, чего мы желаем. Тем более желание наблюдать с вниманием некоторый объект А, очевидно, уже заключает в себе знание этого объекта. Но в таком случае возразят нам, чего же еще вы ищете? Какое возникновение воспоминания хотите еще исследовать, когда существование такого воспоминания признаете за предшествующее условие волевого внимания? Дело, однако, в том, что воспоминание, которое в акте волевого внимания ассимилируется с внешним впечатлением, должно иметь особую, исключительную ясность и интенсивность. Без этого оно не может произвести того усиления, которое, как мы видели выше, есть первичный эффект внимания. Волевое внимание, как мы уже не раз указывали, есть процесс, вполне подобный иллюзии. В иллюзии нам всегда бывают даны в тесной связи два элемента: некоторое впечатление и особая интерпретация этого впечатления, которую мы сами привносим, на основании предыдущих опытов. Эта интерпретация, которая, в сущности, есть тоже не что иное, как ряд образов воспоминания, отличается при иллюзии особой яркостью и непосредственностью, что и дает им иллюзорный характер, т. е. яркость этих воспоминаний так велика, что мы не отличаем их от реального впечатления, а почитаем тоже за непосредственное данное сознание. Этим иллюзии отличаются от каких-нибудь произвольных и абстрактных толкований, какие мы даем внешним впечатлениям в наших рассуждениях или размышлениях и которые мы ясно отличаем от данного впечатления, не смешиваем с ним, одним словом, не придаем им иллюзорного характера. Волевое внимание как таковое есть именно процесс иллюзорного восприятия, т. е. в нем мы благодаря присущим нам ярким образам воспоминания усматриваем то, чего без этих образов не усмотрели бы. Во внимании мы не различаем объективного впечатления от субъективно привносимой интерпретации, но эта субъективная интерпретация кажется нам также объективной. В предыдущей главе было достаточно выяснено, что волевое внимание имеет место лишь там и до тех пределов, где и до каких

133 пределов индивидуум имеет соответственные образы воспоминания. Поэтому здесь мы, не повторяя уже сказанного, желаем выяснить лишь то, что эти образы воспоминания должны иметь исключительную яркость, без чего процесса реального (иллюзорного) внимания не произойдет, а будет иметь место лишь абстрактная интерпретация восприятия. Внимания, одним словом, нет там, где привносимый нами субъективный элемент не имеет для нас реального характера, где мы его отличаем от восприятия, где нет иллюзии. Иллюзия, однако, отличается же чем-либо от волевого внимания? В чем же, спрашивается, состоит это отличие? В иллюзии исключительно яркий характер воспоминания дается нам помимо нашей воли, есть результат особых условий в ассоциации идей. В волевом же внимании мы ясно сознаем, что исключительная яркость воспоминания есть наше дело, зависит от нашей воли, что и делает внимание волевым и сопровождающимся чувством усилия. Таким образом, поставленный нами вопрос о возникновении воспоминания в процессе волевого внимания сводится к вопросу о том, каким волевым путем мы можем придать уже данному в нашем желании воспоминанию исключительно яркий или интенсивный характер. Воспоминание предмета А, как справедливо замечает Джемс Милль, должно уже существовать, раз мы желаем с вниманием его наблюдать, ибо желать иметь представление-значит уже его иметь. Но Джемс Милль ошибается, когда думает, что этого достаточно. Это бледное, схематическое воспоминание должно получить иллюзорную силу, без чего не может быть внимания; и эту иллюзорную интенсивность оно должно получить от нашей воли. Итак, каким образом, с помощью какого процесса наша воля может придать уже существующему бледному воспоминанию исключительную интенсивность - вот вопрос, разрешению которого должна быть посвящена настоящая глава, без чего явления волевого внимания лишь наполовину объяснены. На этот вопрос отвечает моторная теория внимания. Мы начинаем с прямого указания сущности этой теории. Активное усиление силы данного воспоминания есть, по нашему мнению, в существе дела такой же двигательный процесс, как всякий волевой. Пусть мы имеем некоторое воспоминание А. Пусть, далее, оно состоит из двух частей, из которых одна есть воспоминание о каком-либо нашем движении. Если бы мы воспроизвели вновь это движение, то усиление этой части данного воспоминания А повлечет за собой по ассоциации и усиление прочих его ной интенсивностью. Так как возможность волевых движений допускается всеми и есть во всяком случае вопрос теории воли, а не внимания, то таким предположением мы окончательно разъясняем вопрос в пределах теории внимания. Все это делается, конечно, в предположении, что в данном воспоминании есть элемент,

134 воспринимаемый нами через движение. Если этого нет, то воспоминание не может быть нами прямо усилено, а разве только косвенно, через какое-нибудь ассоциативное с ним воспоминание В, в котором этот двигательный элемент присутствует. Иначе говоря, наша власть над силой наших воспоминаний объясняется только косвенным действием воли: в воспоминаниях есть тот кончик {двигательный элемент}, за который мы всегда можем потащить и тем вытянуть весь клубок. Прежде чем перейти к изложению фактов присутствия двигательного элемента в разнообразных воспоминаниях и способов, какими мы этим элементом пользуемся в процессе волевого внимания, должно сказать еще о тех двух предположениях, которые сделаны в этой моторной теории внимания, именно о бледном и схематическом характере наших обыкновенных воспоминаний и о том, что усиление двигательной части комплекса воспоминания должно иметь следствием усиление и всего комплекса. Что касается первого, заметим прежде всего, что во многих психологических трудах проявилась тенденция отождествлять воспоминания со слабыми ощущениями и последовательными следами их. Хотя эта тенденция понятна ввиду предшествовавшего ей игнорирования сенсорных элементов воспоминания, но можно с основанием полагать, что она, как всякая реакция, вдалась в крайности. Обсуждая этот вопрос, помимо полемических увлечений должно, кажется, признать, что существует коренное различие между ощущением и воспоминанием и что они могут быть даже локализованы в разных частях мозга; вторые-в коре большого мозга, а первые-в том, что можно вообще назвать сенсорными субкортикальными центрами. Полушария, как превосходно выражается Мейнерт, сами по себе, без посредничества субкортикальных органов слепы, глухи, бесчувственны и лишены двигательных импульсов. Субъективные процессы в полушариях без одновременного возбуждения субкортикальных центров никогда не носят чувственного характера. Выражение <образные воспоминания>, собственно говоря, не точно, ибо воспоминания не суть образы. Воспоминание о самом ослепительном солнечном свете не содержит в себе-если сравнить его содержание с силой света-и Миллионной части той силы света, которую испускает светящийся червяк. Так называемое образное воспоминание о самом страшном громовом ударе не может по интенсивности своей сравниться даже с биллионной частью интенсивности звука, производимого волосом, падающим на воду. Ввиду этого было бы правильнее называть содержание переднемозговых отправлений не образными воспоминаниями (E.rrmcrungshHder), а знаками воспоминаний (Errmerungszeichen). Знак воспоминания также далек от чувственного образа, как алгебраический знак от обозначаемого им предмета. Следует ли признать вместе с Мейнертом, что ощущения и знаки воспоминания локализованы в разных частях большого

135 мозга или нет оснований для такого анатомического разделения их-это, как известно) вопрос, еще не окончательно решенный. Однако многочисленные, хотя и не всегда вполне доказательные факты делают более вероятным первое предположение. Так, уже Флуран на основании своих опытов удаления у животных "коры большого мозга пришел к заключению, что животное, которое потеряло свои мозговые полушария, не потеряло своей чувствительности, оно ее полностью сохранило, оно потеряло только восприятие этих ощущений, оно потеряло только ум (l"intelligence) Флу-ран на основании своих опытов с птицами и млекопитающими, особенно же морскими свинками, указывает, что после удаления большого мозга животные еще видят и слышат; подобные же опыты были сделаны Нотнагелем, Феррьером и Гольцем. Джексон сообщает случаи, в которых у человека разрушение Thalaus ор-ticus вело при сохранении мозговых ножек и белой и серой субстанции полушарий к гемианопсии; относительно corpora quadri-gemma опыты Бюльпиана показывают, по-видимому, что кролики, у которых большой мозг, corpora striatan 1Ьа1атизор1:1с1\ удалены, обладают еще болевой чувствительностью. Из этих субкортикальных центров ощущения Мейнерт придает особенно важное значение thalamus opticus. <Ни один из узлов не может сравниться,-говорит он,-с thalamus opticus по всесторонности и степени развития анатомических связей с мозговой корой. Уже при поверхностном взгляде можно сказать, что узел этот соединяется со всеми отделами лучистого венца. Так как обширные территории мозговой коры, соединяющиеся таким образом со зрительным бугром, вмещают в себе, по всей вероятности, весь функциональный корковый материал, то нужно думать, что функциональная роль зрительного бугра разносторонняя. Животное, обладающее еще зрительным бугром, не потеряло, собственно, ни одной функциональной способности, за исключением центробежных (волевых) импульсов, исходящих из образных воспоминаний. В высшей степени вероятно, что в зрительном бугре и четверохолмии сосредоточиваются все формы чувствительности>.

Среди этих разнообразных родов ощущений, локализованных в thalamus, нам здесь особенно важно отметить один-ин-нервационные ощущения движения. Мейнерт положительно утверждает, что thalamus есть станция иннервационных ощущений, основываясь как па опытах Нотнагеля, Лонже и Шиффа, так и на собственной клинической практике. Так, между прочим, он сообщает случай пятилетнего ребенка, страдавшего сильным правосторонним параличом oculomotorii и легким левосторонним параличом faciaUs и .конечностей, причем вскрытие показало опухоль значительных размеров в правом thalamus opticus. <Из того, что было сказано мной...-говорит он,-о насильственном .положении передних конечностей при повреждениях зрительного

136 бугра, следует, что кортикальные проекции, идущие к зрительному бугру, представляют собой центростремительные пути. Пути эти имеют целью проведение к коре иннервационных ощущений, источником которых служат двигательные процессы, зарождающиеся в зрительном бугре. Во всяком случае мы должны допустить, что центробежные кортикальные пути, идущие через пе-реднемозговои узел и внутреннюю капсулу " и предназначенные для выполнения определенных форм движения, берут начало в тех же местах коры, которым лучистые системы зрительного бугра доставляют иннервационные ощущения тех же форм движения. Координирующие кортикальные пути изощряют, варьируют эти движения. Для того чтобы допустить такое обратное совершенствующее действие коры на отправления зрительного бугра, мы должны были бы признать и для головного мозга факт двойственной проводимости, доказанный Дюбо на вырезанных нервах. Подобная способность проводить в двух противоположных направлениях, несомненно, существует в пределах переднего мозга, именно в ассоциационных путях: из двух образных воспоминаний, соединенных ассоциациониой дугой, одно будит другое как в одном, так и в другом направлении. Я не вижу, почему не признать такой же двойственной проводимости в проекционных системах зрительного бугра, доставляющих коре иннервационные ощущения; те же пути могли бы функционировать в обратном смысле и доставить зрительному бугру формы движения, более усовершенствованные в корковом координационном аппарате>. С помощью этих допущений мы легко можем объяснить и второе из указанных выше предположений моторной теории внимания, т. е. каким образом усиление двигательного элемента в некотором комплексе воспоминаний может повести к усилению всего этого комплекса. Физиологически именно этот процесс может иметь следующий характер. Антецедентом волевого внимания, как мы видели, служит интересная группа воспоминаний о предмете А, но группа, состоящая из бледных, схематических или значковых воспоминаний этого предмета. В этом воспоминании, как мы предполагаем (и докажем впоследствии), есть некоторый двигательный элемент) т. е. воспоминания о некоторых движениях, служивших к восприятию предмета А в предыдущих его наблюдениях. Такое бледное воспоминание с его моторным элементом есть функция кортикального процесса, т. е. соответствует возбуждению некоторых частей коры большого мозга. Этот моторный импульс распространяется от коры (по пирамидальным путям) и порождает сокращение соответственных мышц. Но на этом дело не останавливается: это сокращение нами ощущается) во-первых, как реальное мускульное сокращение, как мышечное ощущение (muskelsium в широком смысле термина), а во-вторых,

Внутренней капсулой называют белое мозговое вещество, ограничивающие с внутренней стороны чечевицеобразное тело.

137

этот ИМПУЛЬС, возбуждая соответственный рефлекторный центр, распространяется от него на thalamus opticus и порождает в последнем иннервационное ощущение. Наконец, совокупность этих двух раздражений переходит по проекционной системе первого порядка на кору и порождает здесь вновь, как всякое центростремительное раздражение, ассоциацион-ный "процесс, т. е. возбуждает ряды воспоминаний. Среди этих воспоминаний, по указанному "выше условию, "находится и вся группа представлений о предмете А, которая благодаря этому новому импульсу, приходящему "от перцепции, усиленно возникает в сознании. Физиологическую сторону этого процесса усиления [воспоминаний через волевые движения можно изобразить (вполне схематически) следующим образом (рис. 12). На этом чертеже М изображает центр моторных воспоминаний, S1 и S2- два центра сенсорных воспоминаний, локализованных в коре большого мозга; эти центры соединены между собой ассоциационными волокнами; R есть низкий рефлекторный центр соответственного представлению М движения; C1, C2, C3 суть ряд сенсорных центров разных порядков, передающих к коре возбуждение мышечного чувства; Р есть группа поперечнополосатых мышц, расположенная на периферии нервной системы; T - Thalamus opticus. Итак, представим, что существует некоторое возбуждение в М, S1 и S2, т. е. в сознании присутствует ряд воспоминаний о предмете A. Моторное возбуждение М распространяется до центра R и через него произведет сокращение мускулов P; это сокращение, представляющее тоже чувственное раздражение, распространяется через ряд центров C1, C2, C3 и усилит моторное воспоминание М. Это же моторное воспоминание будет усилено и иннервационным ощущением, явившемся в T через возбуждение, восходящее от P. Такое двойною усиление М должно распространиться по ассоциационным путям

138 коры и повести к усилению раздражения S1 и S2, иными словами, весь комплекс воспоминаний о предмете A получит в нашем сознании большую интенсивность. Такой физиологический процесс вполне соответствует психологическим фактам. В этом отношении мы должны особенно заметить три обстоятельства, во-первых, иллюзорный характер внимания, во-вторых, то, что почти всякий акт внимания состоит из ряда последующих друг за другом стадий, и, наконец, в-третьих, то, что волевое внимание сопровождается чувством усилия.

1. Уже выше нам приходилось говорить об иллюзорном характере волевого внимания. Эта иллюзорность его состоит в том, что мы вносим в реальное восприятие элемент воспоминаний и притом этот субъективный элемент не отделяем от объективного ощущения. Само собой разумеется, что этот иллюзорный характер составляет не недостаток, но, напротив, ценную сторону внимания как апперцепции, ибо как всякое воспоминание он основан на предыдущих опытах, т. е. имеет реальное основание. Конечно, могут быть случаи, когда внимание вводит нас и в заблуждение, именно когда воспоминание не соответствует впечатлению, но это только показывает, что и внимание, как и вся психическая жизнь, не есть какая-нибудь абсолютная сила, но обусловлено границами опыта. Нелегко было бы объяснить этот иллюзионный и даже галлюцинаторный характер внимания, т. е. то, что в нем наше воспоминание получает вид реального впечатления, не признавая вышеизложенной теории моторного усиления воспоминания; признав же ее, мы объясним этот факт крайне просто. Действительно, из вышеизложенной схемы вполне понятно, .как чистое воспоминание переходит отчасти в ощущение движения, а вместе с тем все прочие (недвигательные) элементы воспоминания получают особое усиление вследствие нового, идущего от субкортикальных центров возбуждения. Иными словами, в этом моторном усилении воспоминания мы имеем не только действительное усиление воспоминания, но и реальный процесс ощущения. Естественно потому, что результатом такого процесса может быть полная иллюзия. Как известно, между чистыми образами воспоминания, бледными и значковыми, и чистыми перцепциями существует целый

Из этой схемы видно, что существование ощущений в субкортикальных центрах и особенно в Thalamus opticus, которое мы приняли на основании вышеизложенных аргументов, не есть безусловно необходимое предположение в нашей моторной теории усиления воспоминаний. Если бы это предположение оказалось ложным, то тогда схема осталась бы прежней, только пришлось бы из нее выкинуть путь от P через T до M, и вторичное возбуждение М оказалось бы зависящим от периферического раздражения, идущего от P через C1, C2, C3. В таком случае нам пришлось бы локализовать ощущения в коре и мы могли бы различать в самой коре области восприятии от областей воспоминаний.

139 ряд посредствующих явлений. Сюда должно отнести те явления, которые были с таким исключительным талантом описаны Фехне-" ром в XLIV главе <Элементов психофизики> под именем зрительных Errinerungsbilder. Эти Errinerungsbilder, т. е. лишь на один момент являющиеся яркие образы воспоминания, которые вызываются волевым усилием суть, очевидно, те самые явления моторного усиления воспоминаний, которые мы здесь изучаем. Сравнивая эти волевым образом вызываемые Errinerungsbilder с последовательными образами от ощущений, Фехнер указывает следующие между ними различия.

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЕ ОБРАЗЫ ЗРИТЕЛЬНЫХ ОЩУЩЕНИИ

Сопровождаются чувством пассивности;

Кажутся более материальными;

Более отчетливы и ясны; Светлее или темнее, чем темное поле (закрытого глаза); Цветные: Довольно устойчивы;

Волей неизменяемы;

Видимы легче при закрытых глазах; Перемещаются при движениях глаза или головы;

Являются (при закрытых глазах) в темном, плоском (без глубины), ограниченном и непосредственно близком поле; Являются при внимании, обращенном на то, что окружает объект; Внимание при последовательных образах сопровождается как бы чувством напряжения в соответственном органе чувства.

ERRINERUNGSBILDER

Сопровождаются чувством большей или меньшей активности: Кажутся лишенными материальности. более воздушными; Менее отчетливы и ясны; Столь темны, что чернее самого.тем-ного последовательного образа; Бесцветны; Крайне мимолетны и требуют постоянно нового усилия для вызова; Волей легко сменяемы одно на другое;

Видимы легче при открытых глазах; По-видимому, не перемещаются при движения глаза или головы, но обыкновенно совсем при этом исчезают;

Являются как бы в пространстве трех измерений и на любом расстоянии;

Являются при внимании, обращенном на сам предмет; Внимание при Errinerungsbilder сопровождается как бы чувством напряжения в голове.

Наконец, Фехнер замечает еще, что он легко может иметь сразу несколько последовательных образов ощущения, как и несколько Errinerungsbi"lder, но не то и другое вместе. Всматриваясь внимательно в эту табличку, особенно же в те отличия Errinerungsbilder, мы видим, что они имеют те самые особенности, которые должно ожидать по моторной теории усиления воспоминаний: они сопровождаются чувством активности, ибо усилены волевыми движениями; они менее отчетливы, чем

\ Их не должно поэтому смешивать с бледными значковыми образами воспоминаний, о которых мы раньше говорили.

140 ощущения, ибо слагаются из лишь ассоциационло вызванных воспоминаний (S1 и S2 в вышеприведенной физиологической схеме), но отчетливее, чем обыкновенные значковые воспоминания, ибо в них входит реальное ощущение движения (М в вышеприведенной схеме); они крайне мимолетны и, исчезая, требуют нового усилия для появления, ибо само движение, их усилившее, ощущается лишь мимолетно; они легко сменяются волей одно и\ другое, ибо эта смена зависит от волевых движений разного типа, соответствующих типу воспоминания; при иных движениях (глаза или головы) они, естественно, исчезают, ибо эти движения им не соответствуют; они являются как бы в пространстве трех измерений, ибо глубина или третье протяжение обусловлено и в восприятии двигательными актами аккомодации и конвергенции глаз: наконец, они, естественно, являются прн внимании, обращенном на сам предмет их или содержание. Таким образом, психологическая картина усиленных образов воспоминания вполне соответствует принципам вышеизложенной моторной теории.

2. Второй психологический факт, на который им указывали как на соответствующий изложенной физиологической схеме, состоит в том, что почти всякий акт внимания представляет ряд последующих одна за другой стадий. Уже выше, в главе четвертой, мы видели, что акт волевого внимания крайне непродолжителен и, достигнув maximuma, немедленно падает; затем, в главе пятой, было показано, что эти колебания внимания обусловлены колебаниями в интенсивности соответственных воспоминаний. Теперь, наконец, нам выясняется окончательная причина этих колебаний; она состоит в том, что движение, усиливающее воспоминание, не может быть непрерывным: исполнив движение М (см. выше схему), мы получаем моментальное соответственное ощущение и моментальное усиление ассоциированных с М воспоминаний (S1 и S2); затем, с окончанием движения, опять настает minimum воспоминаний, и требуется новое соответственное движение и т. д. Иными словами, внимание необходимо состоит из ряда следующих друг за другом стадий. Обыкновенно, однако, эти сменяющие друг друга maxima и minima относятся не к одному и тому же воспоминанию, но к последовательному ряду их. Внимание начинается с бледного воспоминания об интересном предмете А; с помощью движения Л\ мы усиливаем это воспоминание; усиленное воспоминание А вызывает по ассоциации бледное воспоминание о предмете В, которое мы усиливаем движением Mi, и т. д. Процесс волевого внимания к известному ряду мыслей протекает именно указанным путем, т. е. каждый член этого ряда на момент усиливается и в ?тот же момент вызывает следующий член ассоциации. Обыкновеннейшим родом движений служит при этом то, что называется внутренней (про себя) речью (parler interieur); каждый член ряда фиксируется нами произнесением про себя его имени или соответственного суждения, и этим моментальным усилением его

141 мы пользуемся для перехода к следующему члену ряда. В объяснение этого должно предположить, что в ряде ассоциированных представлений каждый следующий член сравнительно слабее предыдущего, так что ассоциативный принцип только в том случае возбуждает в сознании достаточно яркое представление, когда предыдущий его член достаточно интенсивен, напротив, чем дальше мы отходим от этого исходного яркого представления, тем ассоциированные представления становятся, вообще говоря, бледнее. И действительно, мы видим, что воспоминания (идеи), возникающие непосредственно за ощущением, отличаются наибольшей интенсивностью, чем же дальше идет ассоциативный процесс, тем труднее уловить его члены. Лишь могущественная помощь моторного внимания, вливающего, так сказать, в каждый член ассоциированного ряда силу непосредственного ощущения, обусловливает почти беспредельное следование членов ряда. Если бы мы не обладали этим своеобразным инструментом моторного усиления воспоминаний, течение наших мыслей замирало бы, вероятно, через какие-нибудь две-три ступени и вытеснялось случайным внешним раздражением. Было бы излишним дальнейшим образом пояснить здесь все значение этого приспособления для интеллектуального развития человека.

3. Последний психологический факт из тех, которые подтверждают вышеизложенную физиологическую схему моторного усиления воспоминания, есть чувство активного волевого усилия, сопровождающее волевое внимание. Уже выше, в историческом обзоре теорий внимания мы видели, что волевое усилие в процессе внимания составляло предмет исследования многих психологов. Одни из них остановились на простом констатировании этого факта и объявили его непостижимым и неразложимым основным фактом сознания (Рид, Д. Стюарт, отчасти Вундт, Джемс, Бальдвин), другие, более проница\ тельные и смелые, указали те психические обстоятельства, которыми может быть объясняем этот волевой характер внимания. Две теории заслуживают в этом отношении особенного рассмотрения, так как обе они заключают, несомненно, справедливые со" ображения. Одна из этих теорий объясняет волевой или активный характер внимания тем, что этот "процесс является обусловленным не сменой внешних ощущений, но процессом внутренних ассоциаций и притом ассоциаций идей с желаниями и приятными состояниями, т. е. интересностью объекта внимания. Таким образом, в процессе волевого внимания человек определяется не извне, а, так сказать, изнутри, от себя, своими интересами (Джемс Милль, Ваитц, Леман и др.). Другая теория справедливо указывает на источник чувства усилия, именно видит его в мускульных движениях, составляющих, как мы видели, основу внимания; такого мнения держатся Броун, Бэн, Льюс, Циген и др. Мы не будем здесь входить в специальный анализ чувства волевого усилия, так как этот вопрос будет в подробности изучен

142 нами в исследовании об <Элементах волевого движения>. Здесь же достаточно будет заметить, что усилие при внимании, несомненно, обусловлено моторным его элементом, и, таким образом, этот психологический факт тоже является вполне соответственным вышеизложенной физиологической схеме. Еще в этой же главе, исследуя явления внимания, обращенного на периферические части сетчатки, мы будем иметь случай говорить о природе чувства усилия. В начале этой главы мы поставили себе задачей выяснить, с помощью .какого процесса является интенсивное воспоминание, составляющее необходимый прецедент волевого внимания. Изложив затем принцип моторной теории усиления воспоминаний, мы указали, что прежде чем перейти к изложению ряда фактов, доказывающих, что почти во всех воспоминаниях есть двигательный элемент, должно разъяснить два предположения моторной теории, а именно о бледном и схематическом характере наших объективных воспоминаний о том, что усиление двигательной части комплекса воспоминаний ведет к усилению всего этого комплекса. Разъяснение первого "предположения повело к рассмотрению учения о психической функции субкортикальных центров и особенно Thalami optici. Разъяснение второго предположения повело к установлению вышеизложенной физиологической схемы и соответствующих ей психологических фактов. Таким образом, нам остается только обратиться теперь к разъяснению основного положения моторной теории внимания, именно к изложению ряда фактов, показывающих, что, действительно, в воспоминаниях обыкновенно существует моторный элемент, т. е. представления о движениях. Доказательство этого положения может быть затруднительно лишь в смысле embarras de richesse.

143 Рубин (Rubin) Эдгар Джон (б сентября 1886-1951) - датский психолог. Учился в университетах Копенгагена (1904-1119] и Гёттингена (1911-1914), где работал в лаборатории Г. Мюллера. В 1916-1918 гг.- доцент, в 1918-1922 гг. - лектор, а с 1922 г. - профессор экспериментальной психологии и директор психологической ла бор а тории Копенгагенского университета. Своей работой о феномене фигуры-фона Рубин оказал значительное влияние на геш-тальтпсихологию (см. Вудвортс. Экспериментальная психология. М., 1950).

Сочинения: <Syncoplevede Fi-rure>. Kobenhavn, 1915 (нем. перевод: \Visue]] wahrgenomrnene Figuren>, 1921); <Kan hukommelsen forbedres>, 1919; \Mennesker og hg\s>, 1937:

<Einige prinzipielle Gesi"chtspunkfe>\ <Expcrirnenta Psychologica>. Copenhagen, 1949, pp. 9-17; <Af eflerlaate papirer>, ]956.

Литература: E. Rasmus-s en. <Edgar Rubin>, <Universitcies FesiskrUt>, november, 1951, Keben-havn, pp. 112-128; J. С. Bouman. <The Figure-Ground phenomenon in experimental and phenomenological psychology>. Stockholm, 1968 (в книге приводятся подробное изложение и анализ основной работы Рубина 1915 г., а также обширная библиография, касающаяся феномена фигуры и фона). Публикуемая ниже работа представляет собой тезисы доклада Рубина на IX Международном психологическом конгрессе в Йене (1925). Перевод А.А. Пузырея.

Э. РУБИН. НЕСУЩЕСТВОВАНИЕ ВНИМАНИЯ

Представление о внимании характерно для наивного реализма. В психологии оно становится источником псевдопроблем. Для наивного реализма внимание означает субъективное условие или активность, содействующую тому,чтобы предметы переживались с высокой познавательной ценностью,т.е. чтобы вещи переживались такими, какими они согласно представлениям наивного реализма и являются в действительности. Уже из-за этой оценочной точки зрения представление о внимании непригодно для психологии. Впрочем, внимание есть взрывчатое вещество и для самого наивного реализма, поскольку его основнаяустановка состоит в

144 том, что субъективность и видимость совпадают. Если внимание есть обозначение субъективных условий переживания, которым и ограничиваются, то вместо того, чтобы проводить реальные исследования, закрывают глаза на главную тему психологии, а именно на раскрытие и исследование этих субъективных условий переживания. А поскольку эти условия, которые частично анализируются в \психологии задачи>, от случая к случаю изменяются, то и внимание означает, хотя над этим, как правило,не задумываются, либо нечто весьма неопределеное,либо нечто неоднородное, в разных случаях различное. Поэтому-то ни одно определение внимания и не могло удовлетворить психологов,тогда как внешне можно было все объяснить вниманием. Поэтому-то в действительности внимание как объяснительный принцип должно было исчезать всякий раз там,где исследование проникало в феномены и раскрывало их условия и факты. Поскольку термин внимание не обозначает ничего определенного и конкретного,то чтобы всё-таки поставить ему в соответствие некую реальность,лег-комысленое предположение вызывает к жизни фикцию формальной и абстрактной деятельности души. Слово внимание является в большинстве случаев излишним и вредным. Когда,например,некто Майер смотрит в свою тетрадь, то псевдонаучно это можно выразить так: "Майер направил своё внимание на тетрадь". По-видимому,говорят так не только ради изысканности выра-жения,но также и для того,чтобы открыть дорогу опасному недоразумению, Будто в нашей познавательной жизни имеется некий прожектор,который перемещается то туда,то сюда по воспринимаемому предмету. Воспринимаемых предметов нет в нали-чии,но они как-будто только того и ждут,чтобы внимание как некий прожектор высвитило их,они возникают лишь при содействии всех субъективных условий. Так называемые типы внимания суть лишь описательные характеристики поведения различных людей и не имеют объяснительной силы. Вместо того чтобы сказать просто,что Майер не-устойчив,говорят,что Майер относится к неустойчивому типу вниманию. В докладе будет сказано о том,какого рода переживания и факты обнаруживаются при одновременном воздействии двух голосов.

Результаты будут приводится в виде конкретных примеров, с тем,чтобы в каждом отдельном случае показать,сколько недостаточным и ничего неговорящим является обычный способ объяснения работой внимания.

145 Коффка (Koffka) Курт (18 марта 1886 - 22 ноября 1941) - немецкий психолог, один из основателей гештальтпсихологии. Родился в Берлине. Первоначальное увлечение философией (Кант, Ницше) сменилось интересом к экспериментальной психологии. после получения докторской степени у К. Штумпфа (1908) Коффка работает ассистентом О. Кюльпе и К. Мар-бе в Вюрцбурге, затем - Ф. Шумана во Франкфурте (1910). Во Франкфурте Коффка сблизился с М. Верт-геймером и В. Келером, совместно с которыми начал разрабатывать основные положения гештальтпсихологии. В 1911-1924 гг. Коффка - приват-доцент университета в Гиссене, с 1927 г. - профессор колледжа Смит-та в Нортхемптоне (США). Неоднократные поездки с лекциями в США и Англию в начале 20-х годов и особенно участие Коффки в Международном психологическом конгрессе в Оксфорде (1923) имели решающее значение для распространения и признания гештальтпсихологии. Коффка первым среди гештальт-психологов обратился к проблемам психического развития ребенка (1921) и памяти (1935). Его фундаментальные <Принципы гештальтпсихологии> (1935) по своей полноте и мастерству изложения до сих пор остаются непревзойденным сводом достижений гештальтпсихология с тонким и детальным анализом основных ее проблем. Многие годы Коффка был издателем журнала <Psychologische For-schung> (\Психологические исследования>),

Сочинения: <Основы психического развития>. М.-Л., 1934; <Самонаблюдение и метод психологии>. В сб.: \Проблемы современной пси хологии>. Л., 1925; <Против мех" цизма и витализма в сопре" психологии>. <Психология <Perception: an Introdl>" stalt-Theorie>. <Рзус\ vol. 19, pp. 551- Gestalt Psycho"

О ВНИМАНИИ

... Ясное расчленение оказывается функцией поля в целлом и его отдельных характеристик, а не результатом предсуществующих анатомических условий. Из множества других в высшей степени показательных экспериментов упомяну лишь об одном, чтобы под-146 твердить положение о том, что структура поля в целом,а тем самым и ясность его частей определяются не размещением стимулов или фактором внимания,но фактическими единицами,по-рождаемыми организацией. Если составленная из штрихов вертикальная линия (рис.13) удаляется от точки фиксации настолко,что воспринимается ещё совершенно ясно, а наблюдатель сосредоточивает затем своё внимание на одной из центральных частей этой линии,то в результате оказывается,что эта часть вместо того чтобы подчёркивать-ся,редуцируется и видится теперь уже неясно. Больше того,ес-ли надлежащим образом подобрать соотношение размеров целого

и его частей то эта часть может вовсе исчезнуть,так что наблюдатель будет видеть пробел в том месте,где раньше видилась эта

линия.изолируя часть структурного целого,наблюдатель разрушает эту часть. Здесь мы видим безпорное доказательство тому, что именно более широкое целое как некий объективный факт определяет видимость своих частей,а вовсе не установка наблю-теля (...). Красивый эксперимент выполнил Гельб (1921). На большом листе картона было нарисовано двойное черное кольцо внешним диаметром 36 см с толщиной черных линий 8 мм и величиной зазора 5 мм. Испытуемый фиксирует монокулярно центр кольца. Свверху накладывается еще одно белое кольцо, в котором имеется щель примерно в 12Ї, и объект удаляется от испытуемого настолько, чтобы две дуги, видимые в щель, слились в одну, полностью поглотив разделяющее их белое поле. Если теперь верхнее кольцо снять, то можно ясно видеть двойное целое кольцо с белым промежутком между двумя черными окружностями. Аналогично, если вместо двойного черного кольца использовать цветное одинарное, а объект поместить на таком расстоянии от испытуемого, чтобы через наложенную сверху маску он "видел уже бесцветную дугу этого цветного кольца, то когда маска будет снята,

147 испытуемый вновь увидит вполне отчетливо окрашенную окружность (рис. 14). Противоположный эффект наблюдается, когда мы вместо колец и окружностей используем двойные прямые линии. Если при том же самом удалении, что и в предыдущих экспериментах, один из концов такой линии фиксируется, то без маски "прямые будут сливаться на расстоянии около 10 см от точки фиксации, тогда как небольшой их отрезок будет видеться двойным и при расстоянии 20 см. Это показывает, что степень организации частей поля зависит от рода их организации, от их формы. Хорошие формы будут и лучшими фигурами, т. е. они будут обладать более ясным расчленением и окраской, нежели плохие формы. Тот факт, что небольшие участки двойных прямых линий получают при этом преимущество перед линиями в целом, проистекает из концентрации внимания на их небольших участках. Внимание, подобно установке (attitude), представляет собой силу, которая берет свое начало в Эго (Ego) и будет поэтому рассматриваться нами ниже. Но уже из данного эксперимента мы должны извлечь вывод о том, что внимание, добавляя энергию к той или иной части поля, будет увеличивать ее расчлененность, если только она и без того не расчленена уже настолько, насколько это вообще возможно в данном случае. Поскольку же в случае с окружностями малые части даже проигрывают по сравнению с целой фигурой, хотя они должны были бы выигрывать от возрастания внимания в той же мере, что и малые отрезки прямых линий, то мы должны признать, что внутренние силы организации должны оказываться более сильными, чем эффект, создаваемый энергией, которую добавляет внимание (...). Если же эмпирицист намерен возражать против нашего положения о том, что расчленение поля на фигуру и фон есть дело организации, то он должен прежде всего объяснить,что же это такое. Поскольку мне известна только одна попытка такого рода объяснения, прибегающая к гипотезе о внимании,несостоя-тельность которой обнаруживалась уже неоднократно,я воздержусь здесь от какого бы то ни было её обсуждения (см.,к примеру, Коффка, 1922) (...). Мы слышим телефонный звонок и бросаемся к телефону или, если мы погружены при этом в приятную послеобеденную дрему, мы испытываем потребность подойти к телефону и растущий гнев из-за подобного беспокойства, даже если на самом деле мы и не подчиняемся звонку. Такой своеобразный "характер требования" звонка является, очевидно, результататом опыта ; очевидно также, что он апеллирует при этом к определенным нашим потребностям. Но все это еще не дает нам полной картины происходящего. По отношению к этому <сигналу>, так ж как и по

Соответствующий фрагмент работы Коффки см. ниже, стр. 149 (прим. ред.).

148 отношению ко многим другим, мы должны поставить вопрос о том, почему же он оказался выделенным. Пытаясь ответить на этот вопрос, мы обнаруживаем,что довольно часто выбираем сигналы только потому, что они оказываются наиболее пригодными для того, чтобы быть сигналами,потомучто сами по себе они уже несут определенный "характер требования",который позволяет им наполняться специфическим значением. Неожиданность, интенсивность и навязчивость телефонного звонка являются именно такого рода характеристиками. Внимание. Эти три характеристики перечислялись прежде в качестве "условий внимания" вместе с целым рядом других, которые мы лишь упомянем: определенные качества,такие как горький вкус,запах мускуса,жёлтый цвет,оказывают особенно сильное действие на внимание. Спор об условиях внимания,ко-торый четверть века назад был столь напряжённым и играл ведущую роль в психологической драме,вскре потерял всякий интерес для психологов. Причина этого,как мне представляетс,я лежит не столько в тех фактах,которые давали материал для этого спора,сколько в самом понятии или понятиях внимания, которые накладывали на него свой отпечаток. Мы не видим никакой пользы от разбора этих старых представлений. Вместо этого мы определим внимание в соответствии с нашей общей системой; вместе с тем мы получим такое его определение, "которое находится в полном соответствии с тем значением э того слова, в котором оно употребляется в обыденном языке. Когда мы однажды столкнулись с фактом внимания,мы сказали, что оно представляет стбой силу,исходящую от Эго и направленную к объекту. Это,конечно,и есть то,что обычно обозначается словом внимание,когда мы,например, говорим: <пожалуйста, обратите внимание на то,что я говорю> или: <пожалуйста, сосредо-точте внимание на своей проблеме>. Рассматривать внимание (как это делает Титченер, 1910) как просто качество, атрибут или некое измерение dimension) объектов в поле, называемое ясностью- значт лишать внимание его главной характеристики,

а именно его Эго-объектной взаимосвязанности. И если мы определяем внимание как Эго-объектную силу, то мы можем считать это справедливым в соотношении не только так называемого произвольного, но также и непроизвольного внимания. В первом случае силы исходят от Эго; во втором-преимущественно от объекта. Этот способ рассмотрения внимания не является, естественно, абсолюттно новым. Он просто не получил должного признания у тех психологов, которые желали исключить из своей науки Эго, а вместе с Эго и всю психологическую динамику. Но когда мы читаем определение Стаута ( 1909): <Внимание есть направленность мысли на тот или нной особенный объект, предпочитаемый другим>,-мы узнаем ту же общую идею. Действительно, мы должны предполагать определенное Эго для стаутов-с ко и <мысли>.

149 Интенсивность, неожиданность, навязчивость как условия внимания вносят в наше определение весьма определенный смысл. Внимание как некоторая сила внутри целостного поля может пробуждаться не непосредственно стимуляцией, но объектами поля, которые, в свою очередь, обязаны своим существованием стимуляции. Следовательно, мы должны сказать, что объекты, которые продуцируются сильными, неожиданными и навязчивыми стимулами, а также стимулами с особыми качествами, приобретают свой особый характер благодаря тому, что они воздействуют на Эго. Если эти старые положения об условиях внимания истинны, они вновь указывают на то, что <характер требования> может принадлежать не только потребностям Эго, но также и объектам в поле, которые этим Эго продуцируются.

ЛИТЕРАТУРА

1. Gelb A. Grundfragen der Wahrnehmungs psychologie. Ber. ub. d. VII, Kongr. f. exp. Psych. lena, SS. 114-116.

2. К off k a K. Perception: An Introduction to Gestalt-Theorie. <Psychol. Bull.>, 1922, pp. 551-585.

3. T itchener E. В. A Text-Book of Psychology, N. Y" 1910.

4. Stout G.F. Analitic Psychology, vol. 1. L., 1909.

150 Келер (Kohler) Вольфганг (21 января 1887 - II июня 1967) - немецкий психолог, один из создателей гештальтпсихологии. Учился в университетах Тюбингена, Бонна и, наконец, Берлина, где занимался физикой у М. Планка и психологией у К. Штумпфа. Степень доктора получил в 1909 г. за исследование по психологии слуха. В 1910 г.-ассистент, а с 1911 г.-приват-доцент во Франкфурте. Решающей для Кёлера, как и для К, Коффки, оказалась встреча во Франкфурте с М. Вертгеймером. Взаимопонимание и сотрудничество этих психологов положили начало гештальтпсихологии. С 1913 по 1920 г. Келер был директором Тенерифской антропоидной станции на Канарских островах. Здесь он выполнил свои исследования по решению проблемных ситуаций шимпанзе, которые привели его к полевой теории поведения и к важному для гештальтпсихологии понятию <инсайта>. Одновременно Ке-лер заканчивает свое сочинение: <Die physischen Gestalten in Ruhe und stationaren Zustand> (<Физические гештальты в покое и равновесном состоянии>). Brunswick, 1920. Выявляя существование динамических саморегулирующихся физических систем, структурно подобных феноменальным гештальтам, Келер разрабатывает так называемый принцип изоморфизма, во многом определивший характер его последующих работ, своеобразие его позиции внутри гештальтпсихологии. После возвращения в Германию (1920) Келер - профессор в Геттпнгене (1921), а с 1922 по 1935 г. - директор Психологического института и профессор философии и психологии Берлинского университета. В 1921 г. совместно с Вертгейме-ром, Коффкой, К. Гольдштейном и Г. Груле Келер основывает журнал <Psychologische Forschung> (<Психологические исследования>, выходил до 1938 г.), ставший главным органом гештальтистского движения. В 1929 г. Келер выпускает на английском языке свою <Гештальтпсихо-логию>, в которой дает критику бихевиоризма, интроспективной и ассоциативной психологии. В 1934- 1935 гг. в Гарвардском университете Келер прочел так называемые Джем-совские лекции, вышедшие в 1938 г. отдельной книгой под названием <The place of Value in a World of Facts> (<Место ценности в мире фактов>). Здесь наиболее строго и развернуто изложены взгляды Кёлера на проблемы эпистемологии и дан всесторонний феноменологический анализ понятия <потребности> (requiredness). В 1935 г. Келер вынужден покинуть Германию. С этого времени вплоть до отставки в 1957 г. Келер-профессор философии и психологии в Свотморском колледже (Пенсильвания). В 40-х годах Келер выполнил важное исследование последействия фигуры. В дальнейшем интересы Кёлера сосредоточиваются почти исключительно в области электрофизиологии и электрохимии мозга. В 1955-1956 гг. Келер - член Института перспективных исследований в Принстоне.

Сочинения: <Исследование интеллекта человекообразных обезьян>. М., 1930; <Gestalt-Psychology>.

N.Y. - L., (1929); 3ed., 1959; <Psy-chologische Probleme>. Berlin, 1933; <Dynamics in Psychology>. N.Y., 1940; <Dynamische Zusammenhange in der Psychologie>. Bern, 1958; <Werte und Tatsachen>. Berlin, 1968; <Die Aufga-ben der Gestaltpsychologie>. Berlin, 1971; <The Selected Papers of Wolfgang Kohler (ed. M. Henie)>. N.Y., 1971.

Литература: W. С. H. Pren-t i с e. <The systematic psychology of Wolfgang Kohler>, in S. Koch (ed.). <Psychology>, vol. 1. N.Y., 1959.

Включенная в хрестоматию работа Кёлера <Perception and attention> (<Amer. J, of Psychol.>, vol. 71, No. 3, 1958) выполнена им совместно с Полиной Адаме (P. Adams) и отражает характер его поздних работ. Так, особенностью данного исследования является, в частности, обращение Кё-лера к идеям общей теории систем, а также попытка установить тесную связь наблюдаемых психологических феноменов с электрохимическими процессами, протекающими в мозговой ткани. Перевод А. А. Пузырея

В. Келер и П. Адаме

ВОСПРИЯТИЕ и ВНИМАНИЕ

РАСЧЛЕНЕНИЕ И ВНИМАНИЕ

В одной из работ, посвященных проблеме перцептивной организации и научению, мы пришли к следующим выводам.

1. Во многих ситуациях научение не менее существенно для перцептивного расчленения, чем высокая степень организации.

2. Высокая степень организации оказывает на материал силь-.ное давление, противодействующее его расчленению. Такая сильная организация должна, по-видимому, преодолевать действие научения и препятствовать ему. Однако давление сильной организации может быть в известной мере преодолено испытуемым.

3. Порог расчленения внутри более сильной организации должен быть высоким [2]. Этот порог будет, вероятно, ниже, но все-таки еще довольно высоким в том случае, когда испытуемый воспринимает материал, имея установку, облегчающую расчленение [4, стр. 311-312].

Эти заключения относятся к перцептивной фазе научения. Насколько нам известно, до сих пор [выполнено только два исследования, непосредственно относящихся к затронутой нами проблеме: одно, более раннее,-Кречевским [9] и другое, не так дав-но,-Кречем и Кэльвином [8]. Результаты в обоих случаях не противоречат нашим выводам.

Начиная с работы Вертгеймера [II] о перцептивной группировке, для демонстрации феномена перцептивной организации ис-152 пользуются особого рода объекты,один из которых представлен на рис 15. Такой объект в целом воспринимается как некая крупная еди-ница,имеющая форму квадрата. Когда внутри этого квадрата образуются горизонтальные (или вертикальные) ряды точек, они всё-таки остаются частями этой более крупной организации. Действительно, тот факт, что в таких объектах те или иные ряды пятен образуют горизонтальные (или вертикальные) линии, является демонстрацией феномена расчленения. Это было подчеркнуто Кречем и Кэльвииом, которые использовали такие объекты в своих экспериментах. Эти исследователи не измеряли порог расчленения объектов Вертгей-мера, тем не менее их результаты показывают, что он должен быть очень высоким: даже когда между пятнами в расстояния между пятнами в одном направлении были значительно больше, чем в другом, испытуемые нередко совершенно не замечали этого, несмотря на многократное предъявление объектов. Можно было бы возразить, что это обусловлено тем, что время предъявления объектов очень мало (0,06 сек). Это возражение неверно. Порог расчленения таких объектов столь же высок и тогда, когда время экспозиции значительно больше. Недавно мы показали это в очень простых экспериментах, где объекты предъявлялись в течение одной или даже нескольких секунд. Чтобы получить величину порога расчленения, мы меняли отношение расстояний между пятнами по горизонтали и вертикали. Одни наблюдения были сделаны, когда испытуемый рассматривал объект как фон, что означало отвлечение внимания от объекта, другие-когда от испытуемого настойчиво требовали обращения "к объекту как таковому. В первой серии наших экспериментов мы предлагали первое задание. Объекты были составлены из черных кружочков (1/8 дюйма в диаметре), которые прикреплялись к .квадрату из белого картона (со стороной "в 7 дюймов). В одном направлении (вертикальном либо горизонтальном) расстояние между кружочками сохранялось неизменным, а именно 13/16 дюйма. В другом направлении оно уменьшалось от 12/16 до 4/16 дюйма. Для предохранения объектов они закрывались сверху целлофаном. Контраст между кружочками и фоном при этом почти не менялся.

153 Объекты использовались как фон для картонной фигурой значительно меньшего размера, и испытуемый должен был сообщить о том, нравится ему фигурка или нет, перемещая ее в одну или в другую сторону. Фигурки не нарушали сколько-нибудь существенно восприятия объектов. Больше того, объекты оставались свободными перед испытуемыми все время, пока снималась одна фигурка и "предъявлялась следующая. Каждый испытуемый производил последовательно шесть выборов. Фоновый объект при этом не менялся. В данных опытах использовались четыре различных объекта. Каждый служил фоном в опытах с 5 испытуемыми. Один и тот же испытуемый имел дело только с одним объектом.

Непосредственно после шести оценок испытуемого экспериментатор убирал объект "и просил испытуемого описать фон, на котором воспринималась фигура. Результаты, полученные пр"и таких условиях, мало отличались друг от друга. Иногда сообщалось, что кружочки были размещены случайным образом; более часто-что они организованы в вертикальные или горизонтальные ряды. Наконец, в отдельных случаях отмечалась только горизонтальная или только "вертикальная организация. Поскольку \фактическая расчлененность по одному направлению сопровождалась подавлением соответствующих отношений в другом направлении, то лишь этот последний случай можно рассматривать как указание "на то, что расчленение действительно произошло. В одной половине наших опытов изменялись промежутки по вертикали, в другой-по горизонтали. Испытуемыми были студенты разных колледжей. В опытах, где объект выступал в качестве фона, результаты 20 испытуемых были следующими. При постоянстве промежутков по горизонтали или вертикали-12/16 дюйма и сокращении промежутков :по вертикали или горизонтали-до 7/16, 6/16, 5/16, 4/16 дюйма расчленение в вертикальном направлении отмечалось соответственно 0,1,2,4 раза, а в горизонтальном направлении-0, 0, 1 и 4 раза. Поскольку каждый испытуемый имел дело лишь с одним соотношением промежутков, эти результаты не зависели от какой-.либо особой <установки>. Известное совпадение результатов в обеих сериях указывает на то, что в условиях наших опытов и для сравниваемых испытуемых верхняя граница порога расчленения лежит между 5/16 и 4/16 дюйма. Определенный таким образом порог оказывается чрезвычайно высоким. Будем считать, что в среднем порог лежит в области 9/32 дюйма. В следующей серии наших опытов испытуемым предъявлялись объекты того же типа с инструкцией описать каждый из них сразу же "после предъявления. Теперь объект выступал уже не в качестве фона восприятия - на него прямо направлялось <внимание>. Мы даже и не пытались ввести какую-либо специальную установку помимо этого простого требования внимания к объекту.

154 В опытах участвовало 10 студентов. Каждому из них последовательно предъявлялся весь набор объектов, "начиная с тех, где промежутки по горизонтали и "вертикали были равны "между собой (12/16 дюйма). Объекты, в которых укорачивались промежутки либо по горизонтали, либо по вертикали, предъявлялись попеременно. Все объекты предъявлялись в течение 1 сек. Поскольку оказалось, что расчленение как по вертикали, так и по горизонтали происходит при одном и том же соотношении промежутков, результаты для этих двух ситуаций здесь объединены, По 10 испытуемым они получились следующими:

Предел уменьшения промежутков

{в дюймах} 12/16 10/16 9/16 8/16 7/16 6/16 5/16 Число случаев расчленения . . . 0 0 1 2 8 9 10

Можно сказать, что для группы в целом порог лежал теперь в промежутке между 8/16 и 7/16 дюйма, т. е. при разности расстояний (по горизонтали и по вертикали), заметно меньшей, нежели в том случае, когда объект выступал в качестве фона. Считая ее равной 15/32 дюйма, мы "получаем для нее значение примерно 37% от наибольшего промежутка. Следовательно, установка, которая требует внимания к объекту, понижает порог, хотя он остается еще достаточно высоким. Расчленение редко наблюдается до тех пор, пока промежутки по одному направлению не уменьшатся более чем на одну треть. Поскольку может показаться, что экспозиция длительностью в 1 сек все еще слишком коротка для того, чтобы расчленение происходило легко, эксперименты были повторены при экспозиции в 3 сек. Опять было 10 испытуемых. Результаты оказались следующими:

Предел уменьшения промежутков

(в дюймах) 12/16 10/16 9/16 8/16 7/16 6/16 5/16 Число случаев расчленений . , . 0 0 0 2 8 9 10

Трудно увидеть какое-либо различие между этими результатами и теми, что были получены при более коротких экспозициях. Можно поэтому довериться результатам Креча и Кэльвина. Креч и Кэльвин показали, что легкость, с которой расчленение осуществляется различными людьми, не связана с остротой зрения. Величина порога в нашей группе может рассматриваться как еще одно подтверждение этого факта. Ни один из двадцати испытуемых не обнаружил расчленения, когда расстояния по двум направлениям были соответственно 12/16 и 10/16 дюйма,

155 т. е. когда разница приближалась к 1/8 дюйма. Расстояния как таковые большинство испытуемых могло сравнивать с большей точностью. В этой связи мы обнаружили очень простой и выразительный факт. Если поместить перед собой один из наших объектов, который, несмотря на значительное различие между вертикальными и горизонтальными промежутками, все-таки не кажется нам расчлененным, то нетрудно выделить три кружка, которые вместе образуют прямоугольный треугольник, и отстроиться от окружающих кружков . Резкое различие между вертикальными и горизонтальными сторонами треугольника совершенно очевидно при этих условиях. в той последовательности, в которой представлялись объекты, очередное уменьшение промежутков между кружочками могло произойти как по вертикали, так и по горизонтали. Результаты не позволяют говорить о том, что расчленение более легко осуществлялось по горизонтали, хотя можно было бы думать, что вертикально-горизонтальная "иллюзия будет действовать именно в этом направлении. Очевидно, это не оказывало заметного влияния на результаты наших экспериментов. Иллюзия проявлялась, однако, когда выделялся прямоугольный треугольник. В этом слу-чае,хотя объективно промежутки были равными, вертикальный промежуток казался заметно большим. Отметим, что в то время как "вертикальные (или горизонтальные линии образуются в наших объектах лишь с большим тру-дом,эти же самые объекты содержат компоненты, которые воспринимаются как таковые "все время, а именно пятна или кружочки. Условия сохранения их в качестве самостоятельных образований, конечно, столь благоприятны, что на них "почти никак несказывается включение в общую структуру объекта либо, при определенных условиях расчленения,-в вертикальные или горизонтальные линии Последовательность, в которой "предъявлялись объекты в том случае, когда на них обращалось внимание, могла привести к определенной установке, благоприятной для нерасчлененной организации. Порог, полученный при этих условиях, мог оказаться выше, чем при других условиях. Если это так, то результаты наших опытов не показывают расчленяющего действия внимания вовсей его полноте, однако вряд ли в нашей ситуации такого рода увеличение порога могло быть сколько-нибудь большим. Когда мы сами рассматривали объект, который только немногими воспринимался как расчлененный, он и нам вовсе не казался расчлененным, и только после настойчивого усилия ввести <пра-это более легкое задание, чем задача расчленения целого объекта с образованием вертикальных (или горизонтальных) линий. по-видимому, расчленение, с которым мы имеем дело в наших опытах, легче происходит при определенных условиях. Изредка мы наблюдали, что объект, который воспринимался нерасчлененно, приобретал расчлененность, когда при полностью тождественных условиях его величина заметно уменьшалась.

156 вильное> расчленение иногда возникало очень неустойчивое расчленение отдельных областей объекта. Соглашаясь с результатами Креча и Кэльвина, мы не можем согласиться с некоторыми замечаниями в адрес гештальтпсихологии. Во-первых, можно утверждать, что и их собственные наблюдения, и наши едва ли значат, что при определенных условиях принципы гештальтпсихологии не действуют. Конечно, гештальт-психологи никогда не настаивали на том, что близость всегда оказывается решающим фактором, даже когда силы организации, действующие в ином направлении, предельно сильны. Разве является возражением против закона притяжения тот факт, что самолет может оторваться от земли и часами парить ;в воздухе? Во-вторых, на основании своих данных эти авторы возражают против положения о том, что эффекты близости воспринимаются <непо.средственно>. Когда много лет назад гештальтпсихологи сделали "предположение такого рода, они использовали термин <непосредственно>, дабы возразить против представления о том, что организация является просто результатом научения, которое якобы постепенно трансформирует так называемые ощущения в объекты или группы. Этот термин вовсе не отрицает того, что организации требуется определенное время (очень короткое), чтобы завершить свою работу. Напротив, определенные феномены, такие, как у-движение, всегда рассматривались как указания, подтверждающие этот факт. В этой связи остается еще заметить, что эти авторы всего лишь подтвердили в частном виде тот фа"кт, что даже простые перцептивные структуры являются продуктом некоторого быстро протекающего развития, которое направлено от более однородного ко все более расчлененному. Геш-тальтпсихологи вполне знакомы и с этим представлением. Действительно, в работе Вертгей"мера, где рассматривались вопросы перцептивной группировки, это положение было ясно выражено много лет назад. Тенденция более .крупной организации препятствовать возникновению более дробных структур не ограничивается случаем объектов, состоящих из множества пятен. В последующих опытах мы использовали объекты иного рода, которые в свое время предложил также Вертгеймер. Буквы и слова как самостоятельные единицы с их знакомыми характеристиками могут исчезать, когда к ним присоединяется их зеркальное отображение. Только немногие люди, воспринимая этот объект, непроизвольно осознают тот факт, что верхняя часть объекта представляет слово (man). В маскировках такого типа ведущей является тенденция организации к образованию замкнутых фигур, которые настолько изменяют некоторые характеристики частей, что непроизвольно они уже не могут быть узнаны. Например, когда наш объект воспринимается как целое, то контур слова <man> и его зеркальное отображение образуют связную область, приобретающую характер фигуры (что в свое время было описано Рубином) . Когда каждое слово

157 воспринимается раздельно, то контур слова является простой графической фигурой, однако внутри большего объекта слово и его буквы склонны терять свои знакомые характеристики и редко непроизвольно узнаются. Принцип, который включается здесь в действие, отличен от того, который действует в случае точечных объектов Вертгеймера. И все же в плане отношения между более круп-нон организацией и ее отдельными частями ситуации эти сходны настолько, что мы надеялись и с этим новым объектом получить сходные результаты. В опытах мы использовали объект, имевший 18 см в длину и 3 см в высоту. Расстояние между верхней и нижней половинками объекта изменялось в промежутке от 0 до 3,5 см через каждые 0,5 см\. В первом опыте эти объекты выступали в качестве фона, на котором предъявлялись две горизонтальные прямые примерно одинаковой длины, одна на 1,8 см выше, а другая-на столько же ниже объекта, и испытуемые должны были сравнить их длины. Время экспозиции было всегда 1,5 сек. После 6 сравнений объект убирался, а испытуемый должен был ответить, что он видел между линиями. В этих ответах очень часто встречались такие слова, как <листья>, \сердца>, <волнистые линии>. Слово <man> было упомянуто только тогда, когда объекты предъявлялись при очень сильном разделении в пространстве, да и то лишь немногими испытуемыми.

Результаты 40 испытуемых по 5 на каждый промежуток, были следующими:

Промежуток (в см) 0 0,5 1 1,5 2 2,5 3 3,5 Число восприятий слова <man> 0 0 0 0 1 0 2 1

" Д-р Мери Хенл однажды уже провела эксперименты такого рода, результаты которых не были опубликованы. Она нашла, что большая организация доминирует даже в том случае, когда слово и его зеркальное отображение отчетливо разведены в пространстве. Предыдущие опыты заставили нас предположить, что когда испытуемые увидят в первый раз такой объект, а затем отдельные надписи с постепенно возрастающим разделением, то сложившаяся уже установка воспрепятствует осознанию и опознанию слова, даже когда промежуток станет очень большим. Пробы при различных промежутках были выполнены поэтому с различными испытуемыми, по пяти на каждый промежуток. Нашими испытуемыми были студенты колледжей.

158 Только 4 из 40 испытуемых заметили, что им предъявлено хорошо знакомое слово, хотя в отдельных группах промежуток между этим словом и его зеркальным отображением был очень большой (даже при промежутках 3 и 3,5 см слово <man> восприняли только трое из 10 испытуемых). Затем мы провели опыт в условиях привлечения внимания к таким объектам. Объективные условия, включая и время предъявления, были прежними. Горизонтальные линии также были оставлены на своих местах. И снова с каждым промежутком работало 5 испытуемых. Перед предъявлением объекта испытуемым давалась инструкция описать то, что они увидят, пока объект еще не убран экспериментатором. Горизонтальные линии не упоминались "в инструкции. Результаты 40 испытуемых, по 5 на каждый промежуток, были следующими:

Промежуток {в см) 0 0,5 1 1,5 2 2,5 3 3,5 Число восприятий слова <man> 0 1 2 3 4 4 5 5

Примечательно, что даже когда испытуемые прямо направляют внимание на объекты, лежащие между линиями, промежутки в 0,5 и 1 см не приводят к устойчивому узнаванию слова. Из каждых 10 испытуемых не более 3 осознают "присутствие слова при таких условиях, и только, когда расстояние возрастает до 3 см, слово воспринимается уже всеми. Поскольку действие установки, препятствующее обнаружению слова, исключено, то остается только заключить, что для некоторых испытуемых слово все еще сильно подавляется более крупной организацией даже в том случае, когда промежуток достигает величины примерно 2 см. С другой стороны, различия между данными результатами и теми, что получены при отсутствии внимания к объекту, очень велики. При тех же самых объектах уже 24 (а не 4) испытуемых опознавали слово. Несомненно, что наши испытуемые замечали промежуток между половинками объекта. Мы часто просили испытуемых выполнить рисунок в соответствии с их описанием. По большей части рисунки эти состояли из двух раздельных фигур, даже когда испытуемые не узнавали слова, но именно при таких обстоятельствах фигуры меньше всего походили на слово или его зеркальное отображение.

НАСЫЩЕНИЕ И ВНИМАНИЕ

Таким образом, выводы, вытекающие из известных экспериментов по научению, нашли свое подтверждение и в только что описанных опытах. Теперь мы обратимся к вопросу, почему дей-159 ствие внимания направлено против тенденции более крупной организации подавлять расчленение восприятия. Пытаясь ответить на этот вопрос, мы должны обратиться к некоторым принципам естественных наук. Мы имеем в виду тот факт, что когда открытые системы получают энергию извне, процессы внутри них усиливаются, и системы стремятся к большей расчлененности. Наше предположение состоит в том, что действие внимания на зрительные объекты является частным случаем такого рода процессов. Предположим, что в закрытой системе инерция немедленно погашается трением. Такая система за всякую трансформацию своей внутренней структуры платит уменьшением пригодной для такой работы энергии. Когда эта энергия упадет до минимума, система окажется или в состоянии равновесия, или в устойчивом состоянии. Некоторые физики привлекают внимание к тому факту, что в таких состояниях распределение материалов или процессов внутри системы максимально гомогенно и симметрично. Основанием для этого, конечно, служит то, что энергия, которую затрачивает система на свою собственную трансформацию, тесно связана с различием, неоднородностью и асимметрией материалов и процессов. Простым примером является такая закрытая система, в которой возможна лишь одна частная трансформация, вызываемая единственной разностью потенциалов (понимаемой в более общем смысле слова). В этом особом случае разность потенциалов постепенно падает до минимума, и соответствующий процесс трансформации угасает. Настоящее правило приложимо лишь к закрытым системам как целым. Очень часто процессы в отдельных частях таких систем осуществляются в "противоположном направлении, <вверх>. Это находится в полном соответствии с общим правилом до тех пор, пока возрастание энергии в одном месте системы сопровождается еще большим падением ее в другом, как это реально всегда и происходит. В этом случае часть этой системы, где изменения направлены в сторону возрастания энергии, представляет собой особый случай <открытой> системы. В такой части целой, или закрытой системы энергия и интенсивность процессов могут возрастать, потому что остальные части системы играют роль источников, из которых эта особая часть может почерпнуть энергию. Когда энергия внутри такого рода открытой системы возрастает, существующие внутри нее различия и неоднородности подчеркиваются и могут достигать максимального значения. В предельно простых случаях открытая система такого рода может опять-таки быть способна лишь к одной трансформации. Эта трансформация (и содействующая ей разность потенциалов) будет теперь усиливаться вплоть до достижения своего высшего значения. Некоторые недавние высказывания об открытых системах создали впечатление, будто значение этого термина не всегда достаточно вразумительно. Авторы, которые думают, что открытые системы являются мистическими сущностями, к которым не приложимы

160 законы физики, совершают серьезную ошибку. Бесспорно, поведение некоторых открытых систем удивительно" Но нет оснований думать, что это поведение следует принципам, которые противоречат принципам физики. Верно, однако, что до сих пор физика уделяла внимание лишь немногим видам открытых систем и что, как следствие этого, отношение между поведением некоторых таких систем и принципами физики никогда не было ясно сформулировано.

Наиболее очевидными примерами открытых систем являются организмы. Они сохраняют (или даже увеличивают) энергию внутри себя, .поглощая энергию из своей среды. Если части среды, которые, таким образом, служат источником этой энергии, также включатся в рассмотрение, мы, конечно, опять "получаем закрытую систему, внутри которой организм образует открытую подсистему. В организмах поглощение энергии извне также приводит к восходящим процессам или к поддержанию их на некотором постоянном высоком уровне. То, что сейчас было сказано об организмах, приложимо и к некоторым их частям, например к зрительным проекционным зонам человеческого мозга. Совершенно независимо от энергии, поступающей за счет афферентных импульсов, зрительная кора может "получить энергию и от других частей мозга. Такая возможность, "как нам кажется, реализуется тогда, когда человек проявляет интерес к зрительному полю. Поскольку в этом случае выделение объектов в поле обостряется, то различия между разными частями этого поля подчеркиваются и т. д. Эти изменения опять приобретают хорошо знакомое уже направление развития внутри открытой системы, энергия для которого черпается извне. Нет необходимости в том, чтобы такому действию подвергалось все зрительное поле в целом. То, что мы называем <зрительным вниманием>, может быть направлено на отдельную часть зрительного поля. Внимание, та"ким образом, "привязывает другие части нервной системы (как-еще неизвестно) к такого рода зрительным объектам, и) делая это, оно, как нам кажется, повышает обсуждаемый уровень энергии. Поскольку же локальные различия опять усиливаются, то ясность локальных структур повышается. Наши опыты с точечными объектами ВертгеИмера могут служить примером такого рода эффектов внимания, поскольку в условиях, когда внимание не привлекается к объекту, объект этот воспринимается чаще всего как однородное распределение пятен. Под влиянием же внимания различия промежутков по вертикали и по горизонтали становятся гораздо более эффективными, и расчленение появляется там, где до тех пор оно было незаметным. Подобный же эффект внимание вызывает и в отношении слова и его зеркального отображения. Пока этот объект воспринимается без специального внимания, слово как единица восприятия остается не выявленным в общей структуре, несмотря

161 на значительный промежуток между двумя частями. Внимание изменяет эту ситуацию в направлении более специфической организации, при которой слово может выступить в своих известных характеристиках и, таким образом, быть опознанным. Следовательно, внимание действует в направлении расчленения и с этой стороны сопоставимо с теми физическими агентами, которые переносят энергию внутрь открытой системы извне. Если мы правы в предположении о том, что при определенных УСЛОВИЯХ перцептивного внимания энергия рассматриваемых зрительных процессов возрастает, то должна существовать возможность продемонстрировать этот факт в психологических экспериментах.

В соответствии с теорией, предложенной Кёлером и Воллахом, корковое представительство выделенного зрительного объекта окружается электрическими токами [7]. Эти токи будут слабее или сильнее в зависимости от различия яркости внутри и вовне; но вскоре поток электрических зарядов непременно ослабнет из-за своего собственного электротонического действия (эффект насыщения) на ткань, какой бы высокой ни была его начальная интенсивность. Мы только что предположили, что когда внимание сосредоточено на объекте, лежащие в его основе кортикальные процессы будут усиливаться, и что. как следствие этого, объект выступит с большей ясностью; но соответствующее усиление тока будет также ускорять и его электротоническое действие, в итоге насыщение в критической области вскоре станет сильнее, и последействие фигуры также будет больше, чем в тех областях, которые представляют объекты, не привлекающие внимания испытуемого. Келер и Эмери (1947) уже приводили наблюдения, демонстрирующие этот факт. Если объект постепенно уменьшается (из-за <самонасыще-ния>), то он некоторое время занимает одно и то же место в пространстве. Теперь, если справа и слева от точки фиксации поместить одинаковые объекты, внимание может сосредоточиться на одном из них. Когда это случится, объект, на который испытуемый направил внимание, оказывается меньше. Если теперь внимание перемещается на другой объект, уже этот объект спустя некоторое время будет казаться меньше и т. д. Поскольку этот феномен подтверждает наши соображения, мы решили проделать следующие опыты. Наши первые пробы относились к влиянию зрительного внимания на хорошо известное последействие фигуры в третьем измерении зрительного пространства. После того как один объект некоторое время экспонировался по одну сторону от точки фиксации, предъявлялся второй <тест-объект> (Т-объект) прямо на месте первого, который был смещен по направлению к наблюдателю; он казался ближе, чем контроль-162 ный объект, предъявлявшийся по другую сторону от точки фиксации на равном от неё расстоянии, и объективно в том же самом плане. Если внимание действительно усиливает насыщение, его влияние должно было бы проявиться в ситуации, когда сначала предъявляются два равных и симметрично расположенных объекта, работающих на насыщение (1-объекта), а затем точно на их месте-два других, также равных Т-объ-екта. При таких объективно выравненых условиях опыта сосредоточение внимания на том или другом 1-объекте на время, достаточное для возникновения насыщения, должно было приводить к смещению соответствующих Т-объектов в направлении от наблюдателя. Методика эксперимента описана Кёлером и Эмери [6, стр. 180]. 1-объектами служили светло-серые квадраты (со стороной в 1,5 дюйма). Они предъявлялись на расстоянии 10,5 фута от испытуемого, который в течение 45 сек фиксировал отметку, находящуюся в трех дюймах впереди плоскости, в которой расположены объекты. Затем предъявлялись два Т-объекта (квадраты со стороной в 2 дюйма) в трех дюймах впереди точки фиксации, и испытуемый должен был сравнить их положение в третьем измерении. Одни испытуемые получали инструкцию сосредоточить внимание на левом 1-объекте, другие - на правом. Поскольку расстояние между квадратами и точкой фиксации было мало (около 1,2 дюйма), концентрация внимания только на одном из квадратов оказывалась практически невозможной. В такой ситуации, по-видимому, ширина области, на которую обращал свое внимание испытуемый, не могла быть установлена ad libitum (по произволу). Мы поэтому предлагали испытуемым сосредоточиться на фиксационной точке и одном из квадратов как на паре объектов. Это значительно более простая задача. От испытуемых не требовалось также немедленной оценки, поскольку многие эффекты последействия фигур обладают свойством возрастать до некоторой степени, пока воспринимаются Т-объекты. В данных экспериментах этот феномен был особенно ярким. Нашими испытуемыми были главным образом студенты, которые не знали о цели опытов. Из общего числа испытуемых (19) 7 получили инструкцию сосредоточиться на правом 1-объекте, остальные 12-на левом. Все они тестировались дважды. Во всех случаях перед началом опытов проверялось различение по глубине при концентрации внимания только на фиксационной точке. Было установлено, что острота его всегда была столь высока, что действительное измерение порога в наших условиях было затруднительно. Результаты наших опытов представлены в табл. 1, где плюс означает оценки, соответствующие ожидаемым, нуль-случаи отсутствия какой бы то ни было асимметрии в локализации Т-объ-ектов и минус-оценки, противоположные ожидаемым. <Правое> и <левое> означают направления внимания, а цифры показывают, как много испытуемых дали оценку, принадлежащую каждой из

163 трех категорий. В последней колонке указаны уровни значимости без учета нулевых случаев. В итоге 31 оценка из 38 согласуется с ожидаемой; 4 расходятся и в 3 случаях различий не было замечено. Число испытуемых, проверявшихся при внимании к левой стороне поля, больше, поскольку нам показалось целесообразным увеличить их число, когда оказалось, что наблюдаемый эффект на этой стороне слабее.

Таблица 1

Действие внимания на насыщение: зрительные пробы

Направление Проба + 0 - P Правое Первая . . . . . 6 1 1 0,016

Вторая . . . . . 7 0 0 0,008 Левое Первая . . . . . 9 1 2 0,032

вторая . . . . . 9 1 2 0,032

Данные табл. 1 показывают такую асимметрию. Этот феномен может быть соотнесен с наблюдениями Хебба [2, стр. 49]. Более специальное отношение может быть установлено к той асимметричности зрительного восприятия, которая была описана Геффрон Ц,стр.311-331]. Мы не стали повторять своих опытов в ситуации, когда Т-объ-екты смещались бы от наблюдателя. Нашу форму опытов следует признать более демонстративной [7, стр. 179]. Дороти Диннерштейн и Келер провели однажды эксперименты, где исследовалось действие самонасыщения на объекты, предъявлявшиеся как перед, так и за плоскостью точки фиксации. Квадрат предъявлялся или за, или перед точкой фиксации, кроме того, или справа, или слева от нее. После периода насыщения положение насыщенного квадрата сравнивалось с положением квадрата, появлявшегося теперь по другую сторону точки фиксации, но в той же самой плоскости объекта. Во всех наблюдениях такого рода Т-объект воспринимался ближе точки фиксации вне зависимости от его объективного положения за или перед ней. Мы повторили эти опыты с 6 испытуемыми. Все их оценки подтвердили это правило. Это позволяет думать, что при определенных условиях самонасыщения глубина трехмерных зрительных структур должна уменьшаться. Что это действительно так, легко показать, предъявляя в стереоскоп две слегка диспаратные проекции трехмерного объекта) которым придается соответствующее <направление> с помощью фиксационной отметки по одну сторону от них. После периода насыщения по другую сторону отметки добавляются еще две проекции, одинаковые с первыми так, что-164 бы трехмерное положение старых и новых объектов поддавалось непосредственному сравнению. При этом обнаруживается, что глубина претерпевшего насыщение объекта резко уменьшается; он выглядит более плоским, нежели новый. Мы чувствовали, что эти результаты нуждаются в подтверждении. Кажется целесообразным также исследовать эту проблему в другой ситуации, например когда последействие, которое внимание может усилить (а может и не усилить), происходит в другой сенсорной модальности. В последующих опытах изучалось поэтому последействие фигуры в области кинестезий, где насыщение изменяет ширину Т-объекта. Будет ли это действие односторонне усиливаться (одна рука) в том случае, когда в ситуации, симметричной во всех других отношениях, внимание испытуемого сосредоточивается на этой стороне? Конечно, неизвестно лежат ли в основе внимания к кинестетическим ощущениям те же самые процессы, что и при концентрации внимания на зрительном объекте; однако) предположив это, мы провели следующие опыты. Методика эксперимента была описана Кёлером и Диннерштейн [5, стр. 199]. В первом эксперименте два одинаковых 1-объекта в 2,5 дюйма шириной предъявлялись в две руки на 45 сек. Т-объект, который затем воспринимался испытуемым одной рукой, был шириной 1,5 дюйма. Другой рукой испытуемый подыскивал такое место на шкале, которое, как ему казалось, имеет ту же ширину, что и тест-объект. Во втором эксперименте ширина 1-объекта была равна 1 дюйму, ширина Т-объекта-1,5 дюйма. Таким образом, последействие создавалось в обоих экспериментах, а поэтому и соответствующие эффекты, вызывавшиеся односторонней концентрацией внимания, должны были бы иметь противоположное направление. Более того, в обоих экспериментах концентрация внимания на той стороне, где позднее предъявлялся Т-объект, оказывала одно, а концентрация на другой стороне-прямо противоположное влияние на процедуру измерения. Шкала всегда помещалась справа от испытуемого. Глаза испытуемого были закрыты. Поскольку субъективное равенство не обязательно совпадает с равенством объективным [12, стр. 543- 546], первые два замера выполнялись без предварительного насыщения. При одном замере правая рука испытуемого помещалась на шкале тремя ступеньками выше точки объективного равенства (ТОР), при другом-тремя ступеньками ниже, действительная последовательность была одной для первой половины испытуемых и противоположной-для второй. Среднее значение субъективного равенства (СР) для всех 42 испытуемых было равно +0,93 одной ступени шкалы. Эта величина значительно отличалась от ТОР (р=0,01). Ширина площади, воспринятой правой рукой, была недооценена 28 испытуемыми, переоценена - 9, точно оценена - 5. В этом отношении наши результаты совпадают с результатами других исследователей [12, стр. 543-546].

165 Только некоторые из наших испытуемых были левшами. Средние значения СР для испытуемых, которые в последующих опытах сконцентрировали внимание на правой или левой стороне, не отличались значительно друг от друга. Дифференциальное последействие, измеренное после насыщения для каждого испытуемого, относилось к его СР как к нулю. Перед тем как начиналось насыщение, испытуемые получали инструкцию сосредоточиться на своих впечатлениях от одной руки. В качестве предлога говорилось, что их результаты будут сравниваться с результатами других испытуемых, которые во время тех же опытов будут заучивать некоторый материал наизусть. В табл. II указано число испытуемых, оценки которых совпали с ожидаемыми (+), тех, которые вовсе не обнаружили дифференциального эффекта (0), а также тех, которые дали оценки, противоречащие нашим ожиданиям (-). Из общего числа случаев (42} 35 оценок совпали с гипотезой; не было ни одной, ей противоречащей, а в остальных 7 случаях направление оценки установить не удалось. Уровень значимости брался для значимых проб, в число которых <нуль-случаи> не включались. Как нам кажется, не может быть сомнения в том, что наши предположения оправдались. Предсказания оказались, менее успешными во втором эксперименте, чем в первом.

Таблица II

Действие внимания на насыщение: кинестетические пробы

Эксперимент Направление + 0 - P

I Правое . . . . . . 10 1 0 0,001

Левое . . . . . . 10 1 0 0,001

II Правое . . . . . . 8 2 0 0,004

Левое . . . . . . 7 3 0 0,008

Этого и следовало ожидать, если учесть, что выбор соотношений между величинами 1- и Т-объектов во II эксперименте был менее удачным. Поскольку оценки наших испытуемых, действительно, обнаружили количественное отклонение от СР, мы добавим еще следующую таблицу (табл. III), которая имеет отношение скорее к этим отклонениям, средним по результатам каждой группы, чем к прямым реальным оценкам. Под индексом SEm даны стандартные отклонения средних. Единицей измерения служит одна ступенька шкалы (1/12 дюйма).

166

Таблица III

Действие внимания на насыщение: дальнейшие данные по кинестезии

Эксперимент Направление Среднее SEm P

значение

I Правое . . . . . . +1,27 0,22 0,01

Левое . . . . . . -1,14 0,21 -0,01

II Правое . . . . . . -1,10 0,39 0,01

Левое . . . . . . +1,15 0,39 0,01

Таблица III подтверждает результаты, представленные в табл. II. Когда в такого рода экспериментах внимание направляется на кинестетические ощущения в одной руке, соответствующее насыщение усиливается. Итак, 1) на известных объектах, предложенных Вертгеймером, определялся примерный порог расчленения в условиях отсутствия внимания к объекту и в условиях внимательного восприятия. Порог всегда был очень высоким, но он был явно ниже при внимательном восприятии. Те же результаты были получены и в том случае, когда предъявлялись слова, расположенные на разных расстояниях от своих зеркальных отображений. В условиях внимательного восприятия слово как таковое виделось и опознавалось на значительно меньшем расстоянии от своего зеркального отображения; 2) внимание усиливает процесс, который лежит в основе восприятия объекта. Насыщение при этом ускоряется, и соответствующее последействие фигуры усиливается. Последействие фигуры как в третьем измерении, так и в кинестетической сфере обнаруживает это влияние внимания.

ЛИТЕРАТУРА

1. Gaffron М. Right and left in pictures. Art Quart., 2. Hcbb D. 0. Organization of behavior, 1949, 49. Kicin G. S. and_Krech D. Cortical conductivity in 1950, 311-331. the brain injured. <J. Personal.>, 21, 1952, 118-148 4. К о hlcr W. Perceptual organization and learning. <The Amer. J. of Psychol.>, vol. 71, 1958. - 5.Kohler W. and Dinnerstein D. Figural after-effecis in kinesthesis, Miscellana Psychologica Albert Michotte. 1947, 199.

6. Kohler W. and Emery D. A. Figural after-effects ш the third dimension nf visual space. <Amer. J. of Psychol.>, 60, 1947, 159-201.

7. Kohler W. and Wallach H. Figural after-effects. <Proc. Amer. philos. Soc.>, 88, 1944, 269-357. S. Krech D. and Calvin A. D. Levels of perceptual organization and cognition. <J. abnorm, soc. Psychol.>, 48, 1953, 394-400.

167 9.KrechevskyJ. An experimenfal investigation of the principle of proximity in the visual perception of the rat. <Journal of f-xperimental Psychology>, 22, I \tJO, 4\J i"\\\2\\J 10. Me Person A. and Renfrew S. Asymetry of perception of size between the right and left hands in normal subjects. <Quart. J. exp. Psychol.>, 5, 1953, DO-74. 11.Wertheimer M. Untersuchungen zur Lehre von der Gestalt <Psvcliol Forsch.>, 4; 1923. 301-350. " \\-"\\ tS.Wertheimer M. Constant errors in the measurement of figural aftereffects. <Amer. J. of Psychol.>, 67, 1954, 543-546.

168 Мерло-Понти (Merleau-Ponty) Морис (14 марта 1908 - 3 мая 1961) - французский философ феноменологического направления, в ряде мотивов близок экзистенциализму. Философское образование получил в Эколь Нормаль. Проф. в унте Лиона, в Сорбонне и в Коллеж де Франс (с 1952 г.) .где занял кресло Бергсона. Мерло-Понти формировался как мыслитель в условиях напряженного интереса к Г. Марселю и Сартру, много времени проводил над Гегелем. Через А. Гурвича и А. Шютца он испытал сильное влияние гештальтпсихологии. Из работы над неопубликованным наследием Гуссерля он вынес убеждение, что только разработка <анти-картезианской> версии феноменологии позволит сохранить глубинные интуиции самого Гуссерля. Идея нового <cogito> становится центральным мотивом в размышлениях Мерло-Попти. Отталкиваясь от анализа таких феноменов смыслообразовання. которые нельзя истолковать как результат произвольного и сознательного определения (таковы, но Мерло-Понти, феномены ориентированного перцептивного пространства, сексуальных значений, многие симптомы психопатологии и т. д.), он вводит представление об особом <досозна-тельном> смыслообразующем начало, <телесном субъекте>. Само тело, по Мерло-Понти, интимно проникнуто смыслом, не замкнуто на себе как вещь, но, напротив, открыто миру.

есть <присутствие-в-мире>. В связи с этим Мерло-Понти настаивает на углубленном толковании <интенцио-нальности> не только как фундаментальной структуры сознания (как вслед за Ф. Брентано рассматривал ее Гуссерль), но и как глубинного характера отношения человека к миру вообще, его <существования>. Само тело есть своеобразная интенцио-нальность, <экзистенция>. Экзистенция осуществляется в нескончаемом диалоге субъекта с миром. Так что мир конституируется для субъекта как \ответ> на то \вопрошание>, которым субъект раскрывает себя в мире. Субъект и мир только два полюса единого феноменального поля. Будучи своеобразной <точкой роста> смысла в феноменальном поле, субъект - нечто большее, чем самые диалогические отношения, и все же, он никогда не может стать чем-то <над-диалогическим>. вне диалога его не существует. И точно так же, как всегда ситуативен субъект, ситуативны и те смыслы, в которых открывается ему мир. В связи с этим Мерло-Понти указывает на специфически <временной> характер субъекта, на принципиальную <двусмысленность> и до конца неустранимую <темноту> существования: оно никогда вовсе не ускользает от субъекта, как-то ему открывается, но всегда непрямо и никогда до конца, поскольку субъект никогда не может стать вне феноменального поля и поместить его перед собой. Бытие человека, по Мерло-Понти, является реализацией и раскрытием его экзистенции; все оно поэтому даже на самых высоких уровнях (например, речи и мышления) несет характер <по-169 лутени>, недоступно прямому раскрытию и требует особых процедур феноменологического анализа, в понимании которого Мерло-Понти близок к позднему Гуссерлю.

Сочинения: <La stiiicturc du coinportement>. P., 1942; <Phenomeno-logie uc la percoptiori>. P., 1945; <Si\- nes>. P., 1960: <L"oeil ct I"l"sprit>. P., 1964, <Le Visible et rinvisibic>. P., 1964; <Eloge de la philisophie et auti"es cssais>. P., 1965: <Resi.imes de cours College de France, 1052-1960>. P., 1968; <La prose du monde>. P., 1969; <Existf"ncc ct diakctique>. P., 1971; <Aix-en-Provcnce>. P.. 1971. Литература: A. De \V a el-hen s. <Une philisophic dc I"\nbi\Lsi-te>. Louvarn, 1951; 3-eme ed. P., 1958; H. S p icgclb L- г g. The phcnomcno-logical movciTictit, vol. 2, 2nd ed. The Hague, 1969; К. Kwant. The plniiu-iin"iiolo\icai pliilosophy of \k-rl\au-Pority. Pittsbur\. 196.3; ei-o же. From рЬепотсп\о\у lo metaphysics. Pittsbur\, 1966. Для хрестоматии сделал перевот части 3 главы <Внимание> и <суждение> из книги Мерло-понти <Plieno-inenologie de la perception>. P., 1945. Перевод выполнен по изданию: М. М е r !са u -Pout у. Phenomenology of Perception. L., 1962, pp. 26- 31.

перевод А. А. Пузырея

М. Мерло-Понти

<ВНИМАНИЕ> И <СУЖДЕНИЕ>

Наше обсуждение традиционных предрассудков направлено, таким образом, против эмпиризма, но фактически мы выступаем не только против него. Мы должны теперь показать,что и его интел-ьлектуалистский антитезис лежит в том же плане, что и сам эмпиризм. Оба они, когда это случается, берут объективный мир. Как объект своего анализа прежде всего вне времени и не через его смысл, и оба они неспособны выразить тот особенный способ, посредством которого перцептивное сознание конституирует свой объект. Оба выдерживают известную дистанцию по отношению к восприятию, вместо того чтобы держаться к нему как можно ближе.

Это мы могли бы показать на примере истории понятия внимания. В мышлении эмпирициста внимание выводится из <гипотезы константности>, или, как мы это показали, из первичности объективного мира. Даже если то, что мы воспринимаем, и не соответствует объективным свойствам источника стимуляции, гипотеза константности заставляет нас признать, что <нормальные ощущения> были и в этом случае. Просто они невосприняты, и функция, которая их выявляет, подобно прожектору, падающему на уже предсуществующий в темноте объект, и называется вниманием. Внимание, таким образом, ничего не создает, оно словно вспышка света выхватывает именно те объекты, которые способны дать

170 ответ на то, что мы спрашиваем. Поскольку <bemerken>, или <подмечивание>, не является действительной причиной идей, которые этим актом пробуждаются, то оно оказывается одним и тем же во всех актах внимания, как одним и тем же является луч прожектора, какой бы ландшафт при этом не освещался. Внимание поэтому есть всеобщая и безусловная сила в том смысле, что в любой момент она может быть безразлично приложена к любому содержанию сознания. Будучи везде бессодержательной, она нигде не может иметь своей собственной цели (...). Чтобы привязать внимание к жизни сознания, нужно было бы показать, как восприятие пробуждает его и затем, как внимание, в свою очередь, развивает и улучшает его. Должны быть описаны некоторые внутренние связи, а эмпиризм имеет в своем распоряжении лишь связи внешние, и не может делать ничего сверх сопоставления состояний сознания. Эмпиристский субъект, поскольку ему отводится некоторая инициатива, которая и является оправданием для теории внимания, может выступать лишь в виде абсолютной свободы. Интеллектуализм, с другой стороны, исходит из продуктивности внимания: поскольку я сознаю, что благодаря вниманию я воистину прихожу к объекту, то последовательность картин, доставляемых вниманием, не является случайной. Каждое новое проявление объекта отводит подчиненное место предыдущему и выражает все то, что пытался передать его предшественник. Воск уже с самого начала есть пространственное тело, одновременно и податливое и изменчивое; я лишь реализую более или менее ясно это свое понимание <соответственно тому, как мое внимание в большей или меньшей степени прикладывается к вещам, которые находятся в его поле и на которых оно останавливается> (Гуссерль, 1931, стр. 25). Поскольку я переживаю прояснение объекта, то воспринимаемый объект уже должен содержать определенную интеллигибельную структуру, которая в нем и раскрывается. Если сознание обнаруживает геометрическую окружность в круглой форме тарелки, то происходит это потому, что окружность уже заложена в ней (-) Нет никакой необходимости в анализе акта внимания как перехода от неотчетливости к ясности, поскольку никакой неотчетливости для интеллектуализма просто не существует. Сознания с этой точки зрения просто не существует до тех пор, пока оно не положит границы какому-нибудь объекту, н даже фантомы <внутреннего опыта> возможны только как нечто заимствуемое из внешнего опыта (..-)- Но в сознании, которое (...) вечно овладевает интеллигибельной структурой всех своих объектов и которое именно как эмпирическое сознание вообще ничего не конституирует, в таком сознании внимание остается абстрактной и бездейственной силой, поскольку здесь ему просто нечего делать, (дознание не менее интимно связано с объектами, к которым оно невнимательно, чем с темп, к которым оно проявляет интерес, н дополнительная яс-171 ность, доставляемая актом внимания, не возвещает никакого нового отношения. Внимание поэтому снова становится неким светом, который не изменяет своего характера при смене объектов, на которые он падает,-таким образом, снова вводятся пустые акты внимания, которые занимают место <модусов и специфических направлений интенции> (Кассирер, 1929, т. 3, стр. 200), Наконец, акт внимания с точки зрения интеллектуализма ничем не обусловлен, поскольку все объекты находятся в его распоряжении, точно так же как и <подмечивание> эмпиристов, поскольку по отношению к нему все объекты являются трансцендентными. Да и как может объект, уже выделенный самым своим наличием, вызывать еще и внимание, коль скоро сознание уже включает в себя все объекты? Если уж где эмпиризм и оказывается несостоятельным, так это в понимании внутреннего отношения между объектом и актом, который его выполняет. Если уж чего и лишен интеллектуализм, так это представления о случайности в сфере мысли. В случае первого - сознание оказывается слишком бедным, а в случае второго - слишком богатым, поскольку всякий феномен неотразимо притягивает его. Эмпиризм не видит того, что мы должны уже знать о том, что мы ищем (или, иначе говоря, не видит того, что мы вообще не должны были бы искать); а интеллектуализму недостает понимания того, что мы не должны были бы знать про то, что мы ищем (или в равной мере - того, что и в этом случае мы не должны были бы ничего искать). И там и тут оказывается невозможным ни постичь сознание в акте приобретения знания, ни придать должного значения тому, описанному выше незнанию, которое, хотя еще и <пусто>, однако, уже определяет интенцию, которая и есть само внимание (...). Стало быть, вопреки намерениям интеллектуализма обе доктрины разделяют одну и ту же идею, что внимание вообще ничего не создает (...). Вопреки такому представлению о бездействующем субъекте психологический анализ внимания приобретает значение самоот-крытия, и критика <гипотезы константности> перерастает в критику догматической веры в <мир>, который оказывается или реальностью самой по себе (для эмпиристов), или же имманентной границей знания (для интеллектуалистов). Внимание предполагает прежде всего трансформацию смыслового поля, некий новый способ, которым сознание предстоит своим объектам. Так, совершая акт внимания, я тем самым локализую некоторую точку на своем теле, ту, которая испытала прикосновение. Анализ психических нарушений, наблюдающихся при поражениях центральной нервной системы, которые делают такую идентификацию невозможной, раскрывает глубинные слои работы сознания. Опрометчиво можно было бы говорить в этом случае о <локальном ослаблении внимания>. В действительности, однако, дело тут вовсе не в одном или большем числе <локальных сигна-172 лов> или в ослаблении вторичной силы понимания. Решающее условие такого расстройства состоит в дезинтеграции сенсорного поля, которое теперь уже больше не остается стабильным во время восприятий субъекта, но приходит в движение в ответ на исследующие действия и по мере его обследования отсупает от субъекта (Штейн, 1928, стр. 362, 383). Смутно локализованная точка является противоречивым феноменом, который выдаст существование некоторого дообъектного пространства, в котором уже существует протяжение, поскольку различные точки на теле, которых касаются одновременно, не смешиваются субъектом, однако пока еще и не имеют однозначного положения, ибо еще нет пространственной системы отсчета, которая бы сохранялась при переходе от одной перцепции к другой. Первым делом внимания поэтому и является создание для себя некоего поля, перцептивного или умственного, которое могло" бы быть <просмотрено>, внутри которого стало бы возможным перемещение исследующих органов, или развитие мысли, но в котором сознание уже не теряет того, что оно однажды завоевало, и тем более не теряет себя самого среди тех изменений, которые оно вызывает. Точное положение точки прикосновения будет тогда неким инвариантным фактором в ряду ощущений, которые я испытываю соответственно положениям своих конечностей и тела. Акт внимания может локализовать или объективировать этот инвариантный фактор, коль скоро он отделяется от изменений восприятия. Внимания поэтому, как некоей общей формальной активности вообще нс существует (Рубин, 1925). В каждом отдельном случае должна быть завоевана определенная свобода, а также определенное смысловое пространство, в котором она могла бы быть наилучшим образом реализована. Пространство это должно сохраняться для того, чтобы можно было вызвать на свет сам объект внимания. Здесь мы имеем дело буквально с актом творения. Например, давно уже известно, что в первые десять месяцев жизни дети различают только вообще окрашенное и лишенное цвета: затем окрашенные области начинают образовывать <теплые> и <холодные> формы, и только потом для детей открываются, наконец, те или иные конкретные цвета. Психологи, однако (Петерс, 1915, стр. 152-153), могут допустить здесь не более как игнорирование или смешение ребенком названий цветов, что, по их мнению, и препятствует различению. Ребенок, утверждают они, должен видеть зеленый цвет именно там. где он действительно есть; и вся беда состоит-де только в том, что ребенок не может обратить на это внимания и понять свои собственные переживания. В основе подобных утверждений лежит то, что психологи все еще неспособны представить себе мир, в к

отором цвета были бы неопределенными, или, иначе говоря, такой цвет, который не обладал бы точной качественной определенностью. Критика этих предубеждений, напротив, должна исходить из того, что видимый мир цветов может оказаться вторнч-173 ным образованием, имеющим в своей основе ряд <физиогномических> различий, таких, как <теплые> и <холодные> формы или формы <окрашенные> и <неокрашенные>. Мы не можем соотнести эти феномены переживания цвета ребенком с каким бы то ни было определенным качеством, точно так же как мы не можем отождествить ни с одним из цветов спектра те <странные> цвета, которые воспринимаются людьми при некоторых психических расстройствах (Келер, 1913, стр. 52). Первое восприятие цвета есть поэтому некое изменение структуры сознания, установление некоторого нового измерения опыта (".). Внимание следует рассматривать по аналогии с этими изначальными актами, поскольку вторичное внимание, которое ограничивалось бы вызыванием однажды уже приобретенного знания, было бы только еще одним отождествлением внимания с приобретением. Уделить внимание -- не значит просто высветить пред-существующие данные, но значит придать им новое расчленение (Коффка, 1922, стр. 561 и сл.). Эти данные преформированы только как горизонт. Фактически они конституируют новые области внутри мира в целом. Именно изначальная структура, которую они вводят, есть то, благодаря чему выявляется идентичность объекта до и после акта внимания. Только после того как определенное качество цвета уже усвоено и только посредством этого, предшествующие данные выступают как материал этого качества (...). Именно посредством преодоления этих данных настоящий акт внимания соотносится с предыдущим, и единство сознания, таким образом, строится шаг за шагом, посредством своеобразного <синтеза перехода>. Чудо сознания состоит в том, что оно приводит к свету (посредством внимания) феномены, которые восстанавливают единство объекта в некоем новом измерении именно в тот самый момент, когда они его разрушают. Внимание не есть ни ассоциация образов, ни возвращение к себе мысли, уже имеющей власть над своим объектом; оно есть активное конституирование нового объекта, который делает явным и расчлененным то, что до этого существовало не более как неопределенный горизонт. И в то самое время, когда объект приводит внимание в движение, в каждый момент он вновь и вновь полагается в состоянии зависимости от него. Он вызывает <доставляющее знание событие>, которое должно видоизменить его лишь посредством все еще двусмысленного значения, необходимого ему, дабы прояснить себя; он есть поэтому мотив (Е. Штейн, стр. 35 и сл.), а не причина события.

(...)Этот переход от неопределенности к определенности, эта переплавка в каждый момент собственной истории сознания в единство нового смысла и есть сама мысль. <Работа ума существует только в акте> (Валери, стр. 40). Результат акта внимания не следует искать в его начале. Если луна у горизонта кажется мне не больше, чем в зените, когда я смотрю на нее в телескоп или через картонную трубку, то отсюда еще нельзя делать вывода

174 о том, что и при обычном зрении ее видимая величина тоже будет постоянной. Но это именно то, во что верит эмпиризм, поскольку он имеет дело не с тем, что мы видим, по с тем, что мы должны видеть в соответствии с проекцией на сетчатке. И это также то, во что верит интеллектуализм, поскольку он фактическое восприятие описывает в соответствии с данными <аналитического>, или внимательного, восприятия, при котором луне, действительно, возвращается ее истинный видимый диаметр. Точный и полностью определенный мир стоит тут все еще на первом месте, возможно, правда, уже не как причина наших восприятии, но как их имманентная цель (...) Когда я смотрю совершенно свободно и естественно, то различные части поля взаимодействуют друг с другом и мотивируют эту огромную лупу у горизонта, эту лишенную меры величину, которая тем не менее есть величина. Сознание должно обратиться к своей собственной, нерефлексивной жизни в вещах и прийти к осознанию своей собственной истории, которую оно предало забвению; такова истинная роль, которую должна играть философская рефлексия, и таков путь, которым мы, действительно, придем к истинной теории внимания.

ЛИТЕРАТУРА

1. Cassirer Е. Philosophie der symbol-ischen Formen, Bd. Ill, Phanomenolo\ie der Erkcnntms. Berlin, 1929, S. 200.

2. Husscrl E. Meditations cariesiennes. P., 1931, p. 25.

3. Kohler W. Ubcr unhemerkte Empflrxiun\en und T.Jrtcilstauschungen. <21.schr. f. Psychologie>, 1913, S. 52.

4. К off k a K. Perception: an introduction to the Gestalt theorv. <PsyclioL Bull.>, 1923, pp. 561ff.

5. Peters. Zlir Entwicklung der Farbenwahrnehinung. <Fortschritte der Psy-cholo\ie>. 1915, SS. 152-153.

6. Rubin E. Die Nichtexistenz der Aufmerksamkeit. <Psychol. Forschung>, 1925.

7. Stein E. Beitrage zur philosophischen Begrundung der Psychoiogie und der Geisteswissenschaften, I, Psvchischc Causalitat, Jahrbuch f. Phil. u. phan. For-schung, V, SS. 35H.

8. Stein J. tFber die Veranderung der Sinnesleistungen und die Entstehung von Frugwahrnemungen. In: <Pathologie der Wahrnehmung, Handbuch der Geiste-skrankheiten>, Bd I, Allgemeiner Teil 1. Berlin, 1928, SS. 362, 383.

9. Valery P. Introduction a la poetique. P., p. 40.

175 Рево д Аллой (Revault dAllonnes) Габриэль (6 января 1872-?) - французский психиатр и психолог. Продолжая линию, намеченную работами Н. Н. Ланге и А. Бергсона, своим учением о роли схем в организации внимания Рево дАллон оказал влияние на концепцию Л. С. Выготского и, далее, через него - П. Я. Гальперина.

Сочинения: <Psychologie applique a la morale et a [education> (в соавт. с F. Rauh), 2-eme ed. P., 1904; <[.explication physiologique de 1emotion>, <3. de psychoL>, 1907, 4, pp. 517-524; <Psychologie dune religion>. P., 1908; <:Les inclinations: Leur role dans la psychologie des sentiments>. P., 1908; <Lamark>. P" 1909; <Laffaiblissement intellectuel chez les dements>. P., 1912; <La polyphrenie>, <J. de psychol.>, 1924, 21, pp. 475- 487; <hallucination>. <Ann. med-psy-chol.>, 1926, II, pp. 43-56; <Comment laction se schematise>. <Rev. phiL>, 1930, 109, pp. 211-252.

Публикуемый ниже текст представляет собой сокращенный перевод главы <Le Schematisme> из наиболее известной и оригинальной работы Рево дАллона <LAttention> в первом томе <Iraite de psychologie> под редакцией G. Dumas. Paris, 1923, pp. 846-916.

Перевод В. Любимова

Г. Рево дАллон

ВНИМАНИЕ: СХЕМЫ

<Величие и нищета схем>

Если схемы действительно имеют то психологическое значение, которое мы намерены им придавать, если они включаются во внимание и через него во все другие психические функции (...), то как же случилось, что различные авторы так мало говорили о них? Почему столько логиков и психологов могли держать в руках это сокровище, не открыв его? Тем более, что еще раньше некоторые философы, например Кант (Кант, 1869, стр. 198), довольно много говорили о схемах, признавали существование отдельных видов их, а некоторым уделяли большое место в своих работах. Как получилось, что эти мыслители упустили из вида всю их совокупность, не исследовали вопрос, ключ к которому у них уже был?

176 В самом деле, это весьма удивительно. Но это-факт. Необходимо объяснить его. В природе схем есть нечто такое, что делало их неуловимыми, скрытыми от глад исследователей, нечто, что затрудняло установление их функции и выявление всего семейства схем, даже когда некоторые из них, наиболее поучительные, уже были обнаружены и изучены. Скрытости схем способствовали три обстоятельства. Во-первых, они своего рода шлак, это заставляет презирать их; во-вторых, они являются средствами, это позволяет не замечать их; в-третьих, они, по крайней мере сначала, нс социализируемы (...}. Когда пользуются хорошо знакомым инструментом, например старым привычным пером, то замечают след, оставляемый им, бумагу, мысль, но не само перо. Схема остается скрытой, потому что она-знакомый и хороший инструмент. Но поскольку, кроме того, она еще и скрыта, нужно подыскать другой образ-перо все-таки еще слишком открыто вниманию; в качестве примера лучше привести глаз, который не видит самого себя, или еще лучше поскольку глаз может увидеть себя в зеркало, укажем на внутренние органы: улитку, сетчатку. Нужно, правда, и тут заметить, что если эти ткани-настоящие объекты, которые при вскрытии могут оказаться доступными, то становящаяся доступной в результате анализа схема всегда лишь подделка под объект. Наконец, многие схемы скрыты из-за своей стойкой изначальной асоциальности, заставляющей их держаться в стороне даже от индивидуального сознания до тех пор, пока они не получат социального освещения. За исключением некоторых схем (основные упорядочивающие схемы, вокальные эмоциональные схемы), основная масса их, будучи некоммуникабельной, пребывает как бы в карантине, как бы вне закона. Именно они перерабатывают воспринятое (объекты, аспекты); именно благодаря им создаются продукты (...), но сами трудолюбивые рабы остаются в небрежении; индивидуальное сознание знает цену продукту, но не знает цены производителям. Мы замечаем и оцениваем наши собственные душевные состояния и наши скрытые содержания только в той мере, в какой они известны и оценены окружающими (...). Схемы могут, таким образом, долгое время оказывать нам неоценимые услуги, не нарушая своего инкогнито. В то же время по своей природе они не являются бессознательными. Напротив, во многих случаях они осознаются. Но положение их даже хуже, чем положение бессознательного: ими одновременно и пренебрегают, и пользуются при первой необходимости; они пригодны для любого дела, и вместе с тем на них смотрят, не замечая их. Неудивительно поэтому, что очень простые соображения, очевидность которых, коль скоро они высказаны, сразу же бросается в глаза, тем не менее до сих пор высказаны не были: силуэт, создаваемый тенью, позволяет лучше понять отбрасывающий эту тень

\ См. ниже, стр. 180 (прим. перевод.).

177 объект, лошадь, вырезанная из картона, или набросок ее на бумаге помогают ребенку лучше понять, что такое настоящая лошадь, везущая повозку, вещь пребывает нерасшифрованной, если у нас нет одной или нескольких схем, которые можно наложить на нее; именно с помощью хорошо знакомых схем мы узнаем какое-то животное или причисляем животных к одному классу, либо разделяя, либо объединяя их; именно с помощью моторных схем, освобожденных от груза предыдущих проб, мы становимся ловкими и получаем в свое распоряжение действия, которые можно производить над вещами. Эти простые и, как, мы полагаем, едва ли спорные положения имеют своей целью лишь введение одновременно четкого и нового объяснения внимания, а через него восприятия, памяти, способности к. абстракции, обобщению, суждению, размышлению и действию (...). Насколько нам известно, только Бергсон придавал схемам должное значение. В своих работах он неоднократно отмечает их психологическое значение; он указывает на то, что они включены в любую интеллектуальную операцию. Вот его определение <динамической схемы> (Bergson, 1919. стр. 199): <Она представляет собой ожидание образа, особую интеллектуальную установку... Схема присутствует лишь до тех пор, пока она выполняет работу по вызыванию образов, но, выполнив эту работу, она стирается и исчезает за однажды вызванным образом>. С помощью динамических схем, в частности, шахматист одновременно играет несколько партий, не глядя на доски, с их помощью мы вызываем мимолетное воспоминание, узнаем объект, понимаем книгу, речь. <Произвольное внимание, по-видимому, вообще невозможно без <преперцепции> (Bergson, 1919, стр. 184). (...). <Грубое восприятие отдельных частей объекта внушает нам схематическое представление о целом и посредством зтого об отношениях между частями. Развивая эту схему до образов-воспоминаний, мы пытаемся наложить эти образы-воспоминания на воспринимаемые образы. Если это нам не удастся, то мы переходим к другому схематическому представлению. И всегда позитивная часть этой работы состоит в движении от схемы к воспринимаемому образу>. Таким образом, наша теория схем является лишь развитием в психологии глубоких интуитивных предположений Бергсона.

КЛАССИФИКАЦИЯ СХЕМ ВНИМАНИЯ

Образы, возникающие в отсутствие первоначально обусловивших их реальных воздействий, необходимо, по нашему мнению, разделить на восемь уровней-от ощущения до разума.

1. Сенсорные образы. Они конкретны, недифференцированы; они представляют собой удержанные или вызванные вновь качественные и аффективные впечатления, возникающие при отсутст-178 вии вызывающих их физических причин. Это, например, непосредственное, еще не обозначенное словом представление о голоде, жажде, громе и запахе моря у животных или--у человека-это восприятие в состоянии простого сенсорного внимания, при котором не вызывается и не вычленяется соответствующее ему воспоминание.

2. Перцептивныеобразы. они своего рода экстракт, неполный остаток предшествующего опыта; выступая в качестве дополнения, они заполняют пробелы действительного ощущения. По своему происхождению они связаны с памятью и выполняют антиципирующую функцию, поскольку заранее набрасывают контуры события или части сложного образования еще до их обнаружения в восприятии. Благодаря им восприятие становится более или менее расчлененным, за чувственными данными смутно угадываются вещи, но лишь в виде каких-то обрывков, еще недостаточно дифференцированных и определенных для того, чтобы их можно было назвать предметами. Например, это образ, заставляющий меня воспринять воду только по одному ее шуму.

3. Упорядочивающие схемы. Две из них (пространство и время), изученные Кантом под названием <трансцендентальных схем>, являются изначальными способами преобразований вещей в объекты и их упорядочивания, принципиальными атрибутами этих основных апперцепции являются длительность, протяженность, а также движение, число, сила. интенсивность. Помимо своего апперцептивного употребления, т. е. употребления еще чувственного и практического, они способны приобретать понятийные и мыслительные функции, определяемые ниже. Эти упорядочивающие схемы, даже если они еще не понятийные и не мыслительные, сообщают перцепциям те или иные дополнительные подробности\ например, стереоскопическая апперцепция придает рельефность зрительным восприятиям. Было бы недостаточно называть их, как и перцептивные образы, только экстрактивными-они нечто большее. Нам хотелось бы подчеркнуть, что эти схемы уже не какие-то случайные, обломки, но существенные остатки, из которых исключено все случайное, побочное. По своей функции они являются упрощающими в том смысле, что они вы-членяют основное и пренебрегают побочным в тех образах, к которым применяются (...). Но и это еще не все: они собирательны. Этот термин необходимо отличать от термина <общий> (general). Первый указывает на полностью эмпирическое скопление, второй-на логическую классификацию: первый относится к апперцепциям, второй сохраняется для понятий. Будучи собирательной, каждая схема подходит к целому ряду объектов. Например, схема <нечто круглое, ком> подходит к вишне, голове, пузырьку воздуха в воде, небесному своду и т. д.

4. Аспективные и физиогномические схемы. Это--ключи к расшифровке объектов. Их применение позволяет увидеть в вещи

179 определённый аспект или лицо. Эти схемы также упрощающие, но их работа протекает на более высоком уровне: они-тенденциозно упрощающие. Например, на кого похож ребенок? Разные члены семьи хотят, чтобы он был <вылитым> дядюшкой, или дедом, или кем-то еще из родственников; этому ничто не препятствует. поскольку различные сходства могут сосуществовать, взаимонала-гаться. Каждое из них, безразлично правдивое или ложное, есть результат направленного отбора. Аспективная схема-схема родовая, и под этим мы понимаем функцию, промежуточную между собирательным характером упорядочивающей схемы и обобщающим характером понятия {...).

5. Голосовые эмоциональные схемы. Это - голосовые звуки, которые производят животные и люди в состоянии аффекта. Они модулируются и артикулируются по-разному в зависимости от строения голосовых органов {...). Крики животных, пение птиц, лай собак являются моторными социальными схемами (так же как и мимика, выразительные движения и позы); они еще очень далеки от слова, понимаемого как идеологический знак. Чтобы стать идеологическим знаком, схема должна превратиться в объект, почти уже независимый от сознания; именно это характеризует последующие уровни.

6. Идеологические неименованные схемы. Это - идеи без закрепленного за ними слова. С такими идеями мы часто имеем дело, когда нам не удается сразу найти адекватное для их выражения слово. Следует различать два вида таких схем в зависимости от того, схватывается функция схемы после или до своей образной реализации. Первый вид есть понятийная или идеологическая схема, выполняющая функцию понятия, например обобщенный рисунок дома. Второй вид-это схематизированное понятие или идея, например идея дома, поддержанная или иллюстрированная обобщенным рисунком.

7. Схематизированные именованные понятия. Это идеи, реализуемые одновременно двумя схемами, одна из которых является естественной, например рисунок дома, в вторая - искусственной, например слово <дом>. Здесь слово сосуществует с естественной схемой, не подчиняя ее себе.

8. Номинальные понятия. Это - такие схемы, которые .почти полностью редуцируются к своему словесному ярлычку, например к слову <дом>. Образная схема здесь не сосуществует больше вместе со словом; слово подчиняет, полностью замещает ее. Вызываемая при этом образная схема присутствует здесь как нечто очень далекое и туманное либо даже сводится только к чувству ее <вызываемости>, без реального вызывания. Дальше начинается схематизм мыслительный, включающий, в свою очередь, ряд уровней: суждения, рассуждения и их многочисленные разновидности (...}. За короткое время человек прошел через все только что описанные уровни. Тем не менее значительная часть его опыта и

180 сегодня протекает на низших уровнях, не достигая понятий и обретая только перцептивную форму или даже оставаясь на сенсорном уровне. У наиболее развитых млекопитающих, несомненно, существует,. и иногда в довольно развитой форме, апперцептивная идеация, которую Ламарк, Дарвип и Романе часто рассматривали как понятийную или даже мыслительную. Наиболее развитые животные-лишь в исключительных случаях достигают символического обращения с образами или схемами. В то время как человек обладает сенсорными, перцептивными, апперцептивными инстинктами, сопровождающимися у него понятийной, атрибутивной, рассуждающей деятельностью, которая в определенной мере их видоизменяет, высшие животные, более или менее полностью лишенные понятий, суждений и рассуждений, обладают, с одной стороны, специфическими наследственными инстинктами перцептивно-моторной и. апперцептивно-моторной природы, а с другой-индивидуальным интеллектом, который также перцептивен и апперцептивен. Что касается низших животных, то они не идут дальше сенсомоторных инстинктов. Под психическим автоматизмом можно понимать тот факт, что-каждая из наших деятельностей-сенсорная, перцептивная, понятийная, атрибутивная, мыслительная-способна при определенных, нормальных или патологических условиях развертываться изолированно, независимо от других, асинергично с ними. Автоматизм считается нормальным, если такая независимость приносит пользу другим деятельностям или (...) по крайней мере не-затрудняет их осуществление: это имеет место в случае инстинкта, привычки, памяти, отвлечения или даже нормального распределения внимания. Автоматизм считается патологическим в противоположном случае, когда независимое протекание одной деятельности наносит ущерб другим (...). Современная психологическая терминология страдает явным злоупотреблением негативными понятиями, такими, как бессознательность и невнимание. Часто они неясны, не имеют четких границ, поскольку все факты, которые ими объемлются, представляют собой разновидности сознания и внимания. Пытаясь сгладить-недостатки этих негативных терминов, прибегают к термину <подсознание>, а также принимают существование ряда степеней внимания, к которым подошел бы термин <подвнимания>. Когда и это оказывается недостаточным, пытаются скрыть отсутствие реального -определения, вместо того чтобы его дополнить. Говорится о соподчинении уровней, однако сами уровни при этом не определяются. Вводится понятие минимальной интенсивности, которое само остается загадочным и поверхностным, поскольку уровни не получили должного описания и позитивного разграничения. Анализируя схематическое апперцептивное внимание. являющееся промежуточной формой между сенсорным и понятийным вниманием, анализируя понятийное и атрибутивное внимание,

181 которые занимают промежуточное положение между вниманием апперцептивным и мыслительным, мы и пытаемся дать именно такое позитивное описание и реальное определение уровней внимания, а вслед за этим и сознания. Мы показали, что внимание, по крайней мере в своих высших, а возможно и во всех формах, оказывается <проясняющим>, т. е. они всегда предполагает одну или несколько различной природы и разного уровня физиологических или умственных вставок, посредством которых рассматривается нечто данное; мы показали, что уделять внимание-это значит воспринимать, ап-перцептировать и т. д. какую-либо вещь опосредствованно, с помощью одного или нескольких вспомогательных механизмов. Внимание есть либо интуитивное, либо дискурсивное прояснение воспринимаемого. Интуитивное или дискурсивное прояснение посредством образных схем является перцепцией, посредством собирательных или родовых схем - апперцепцией, посредством понятийных, атрибутивных, простых или сложных силлогистических схем - мышлением. Этот механизм внимания вплоть до настоящего времени не получил должного освещения, хотя физиологические процессы, лежащие в его основе, моторные и сенсорные были изучены.

ЛИТЕРАТУРА

i. Kant 1. Critjque de la JRaison pure. P., )869, pp. 198- 2. Bergson A. L"ener\ie spirHuelle. P., 1919.

Выготский Лев Семенович (5(17) ноября 1896 - 10 июня 1934) - советский психолог. Окончил юридический факультет МГУ и одновременно историко-философский факультет университета Шанянского (1917). Научно-педагогическую деятельность начал в Гомеле. В 1924 г. был приглашен в Москву. Работал в Институте психологии, Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской, во 2-м МГУ, в основанном им Институте дефектологии. Создал теорию общественно-исторического происхождения высших психических функций человека (так называемая <культурно-историческая> теория психики). Разработал новые методы исследования различных психических процессов. Важнейшая заслуга Выготского состоит в том, что он первый сделал попытку реализовать марксистский тезис об общественно-исторической природе человеческого сознания в конкретных психологических исследованиях. Согласно Выготскому, все высшие, специфически человеческие психические процессы (логическая память, произвольное внимание, понятийное мышление и т. д.), подобно процессам труда, осуществляются с помощью своеобразных орудий <духовного производства> - знаков, в первую очередь знаков языка. Эти знаки имеют общественное происхождение,первоначально формируются в совместной деятельности людей, а затем становятся также индивидуальными психологическими средствами, с помощью которых отдельный человек произвольно управляет своим поведением. Такого рода опосредствование. по Выготскому, постепенно превращается из внешнего во внутреннее. А. В. Запорожец.

Сочинения: <Педагогическая психология>. М., 1926: <Этюды по истории поведения>. М.-Л., 1930 (совм. с. А. Р. Лурия); <Умственное развитие детей в процессе обучения>. М. 1935; <Проблема умственной отсталости>. В сб.: <Умственно отсталый ребенок>. М., 1935; <Избранные психологические исследования>. М.. 1956:. <Развитие высших психологических функций>. М., 1960; <Воображение и творчество в детском возрасте>.. изд. 2. М., 1968: <Психология искусства>, изд. 2. М. 1968.

Литература: А. Н. Леонть-ев, А. Р. Лурия. Психологические воззрения Л. С. Выготского. В кн.: Л. С. Выготский. Избранные психологические произведения. М.. 1956. В хрестоматию включена статья Л. С. Выготского <Развитие высших форм внимания> из книги <Избранные психологические произведения>. М.. 1956.