Russkie_etnokulturnaya_identichnost

Т.А. Листова

которым некуда вселится?) Останутся там где-то. Пока [появится возможность]» (г. Юхнов Кал., 2010).

Антропологические представления актуализируются в разных моментах похоронной обрядности и дают нам свидетельство современныхпредставленийозагробномсуществовании.Возможно,именно маргинальное нахождение в православном мире стало причиной значительной натурализации видения загробной формы существования человека, чему есть масса подтверждений в дореволюционной литературе. Христианское учение о разделении души и тела, вследствие чего тело становится лишь бесчувственным прахом, было усвоено народной религиозностью лишь теоретически. На практике похоронные действия свидетельствуют о том, что и после смерти человек воспринимается как единое существо, требующее заботы и о душе, и о теле. Наиболее очевидна уверенность в возможности посмертных телесных страданий в оформлении могилы и гроба. «Здесь делают мосткииздуба,изберезы,домикомтак,исверхуиснизу,чтобыземля не попадала на гроб. Говорят, что когда земля падает, это очень болезненно там покойнику. И раньше так» (с. Любовшо Красногорского р-на Бр., 2008). «Мама просила не класть ей плитку на могилу – не замуровывать ее (в данном контексте – не лишать свободы передвижения. – Т.Л.)» (с. Ляды Дубровенского р-на Вит., 2009).

Один из наиболее очевидных признаков материализации бытия человека после смерти – это современные традиции его снаряжения в иной мир. Учитывая повсеместность и устойчивость принятых в данном случае норм, мы можем смело говорить о том, что речь идет Гн о случайных явлениях, а именно о вновь сложившихся традициях. Народно-православная концепция ухода в иной мир исходила из двух постулатов: «на тот свет ничего с собой не возьмешь» и «в конце концов, ничего, кроме двух аршин земли, человеку не надо». Это определяло и порядок одевания покойного, и набор вещей для сопровождения отправляющейся в путь души, ограничивающийся, обычно, христианской атрибутикой. В советское время стали считать необходимым снабжать умершего утилитарными предметами, которые были совершенно необходимы ему при жизни на земле, причем с постепенным улучшением материального положения расширялся и круг сопутствующих умершему предметов. Нельзя сказать, что наши современникитвердоуверенывтом,чтохарактерпребываниявином мире действительно полностью идентичен земному, но склонны видеть его именно таковым. Даже наиболее верующая часть населения не препятствует положению в гроб дополнительных предметов – «на

80

Идентификационные возможности ...

всякий случай». Еще более доказательным свидетельством придания уходящей в иной мир душе телесного облика является действия по «восстановлению» тела умершего и его физических возможностей. Например, кладут вставные зубы, очки, не закрывают лица и ступней

–«иначе не сможет ходить», кладут ампутированные перед смертью конечности.

По распространенной традиции, в гроб кладут сменные вещи

–«переодеться». Интересно то, что иногда предметы одежды укладывают в гроб особым образом, как бы имитируя человека, что, возможно, должно фиксировать сохранение, хотя бы символически выраженной, телесной сущности умершего. «В гроб всё, чем пользовался. Чтобы мог переодеться: трусы, маечка, трико. Головной убор в изголовье – кепка. Брючки, рубашка. Это все укладывают на дно, так же, как человек лежит, как одевают. Затем сверху материей. Затем человека одетого. (Зачем?) Чтобы мог переодеться. И женщине также. То есть, как одеваетесь с головы до ног, так и укладывают. На ноги туфельки, а для замены тапочки. Женщине платочек и на замену. Девушке – либо без головного убора, либо шарфик. Молодую и незамужнюю в подвенечном платье. Если не вышла замуж здесь, то возможно, выйдет там» (г. Спас-Деменск Кал., 2010).

Как дореволюционные материалы, так и современные данные показывают, что религиозным представлениям жителей данного региона, особенно обитателей восточной окраины Белоруссии, гораздо более, нежели православным центральной России, присуща материализациязагробного мираиегообитателей.Подчас создается впечатление,чтотеоретическое пребывание душгде-то там «уБога» не мешает одновременному ощущению их постоянного пребывания на земле. Одним из фактов, подтверждающих данное предположение, может служить практически полное отсутствие в современных представленияхрассказовозагробныхмытарствах,соответствующих христианскому учению. В традициях изучаемого региона, судя по дореволюционным источникам, слабо выражена идея сорокадневного перехода из одного мира в другой. При этом мы не берем в расчет мнение религиозно-грамотныхвоцерковленных людей.Эти лицаеще не определяют массовый характер народной религиозности, хотя, безусловно, способствуют ее христианизации. При анализе местных материаловостаетсявпечатление,чтовмифологииместныхжителей умершие, скорее, продолжают существовать в пространстве кладбища, вокруг которого и сконцентрирован целый блок обрядовых актов и социально-религиозных представлений.

81

Т.А. Листова

Из массы материалов, подтверждающих сказанное, приведем один из рассказов, где явно видно, что поведение рассказчицы в ситуации контакта с миром умерших определено реалистичностью ее восприятия обитателя этого мира, местонахождение которого привязано к месту его захоронения. «Я работала в Семенце, копали траншею. Выкопали вот такие копейки большие. Все кинулись, думали, что золотые. А я на кладбище не возьму – ни золотые, ни серебряные. Снится мне во сне, что я чи приехала на работу. Входит дед вот с такой бородой. А я говорю: “Дедушка, что Вы ходитя?” – “Потерял, – говорит, – деньги”. Я встала утром, мелочи набрала, прийшла. Ямку вырыла, костей насобирала, все в ямку. “Дедушка! Вот твои деньги, и вот твои кости”» (г. Ветка. Гом. 2007).

Как видно из материалов, социальный аспект, присущий организации жизни живых, проецируется одновременно на мир загробный. И это логично, учитывая значение постоянно действующих социальных взаимосвязей, организующих жизнь сельского социума, где с детства постигались устойчивые взаимосвязи, где все знали друг друга и воспринимали себя как единое целое. Для сельского социума общение (в повседневной и обрядово-праздничной жизни) было нормой поведения. В достаточной степени то же самое сохранялось

исохраняется в небольших городках. Невозможность реализации этой нормы воспринималась еще в 1960-70 годы, да и сейчас лицами старшего поколения, как трагедия, адекватная другим катаклизмам, разрушавшим сложившийся уклад жизни. Так комментирует наша пожилая (1935 г.р.) собеседница страшные предсказания будущих несчастий, сделанные прохожим старичком во времена ее детства перед войной в ныне исчезнувшей дер. Осиновка Спас-Деменского р-на Калужской обл. Кроме предсказания страшной войны, разрухи

ипоследующего опустения деревень, он предсказывал и отсут-ствие общения, что было воспринято как страшная и нереальная угроза, как, впрочем, и другие немыслимые перемены в извечной основе крестьянствования. Воспоминания тако-го рода всегда интересны и как источник для изучения системы ценностей и этических приоритетов жителей деревни. «Так дед этот говорил: “… будет война… А потом будет жизнь, всё будет, всё, будете есть, что мы на Пасху едим, каждый день. Одеваться будете, как мы на Троицу не одеваемся”. И говорит: “Это ненадолго. Народу не будет, полей не будет, деревень не будет”. Ему: “Ты что, дед? Как же без деревень, без поля?!” А еще говорит: “Друг к другу ходить не будете, любить друг друга не будете!”. Ага! А как же это не ходить? Тая придет: “Дай мне сковородку”,

82

Идентификационные возможности ...

тая, “дай мне что-то в долг”. А сейчас – не пойдет, а пойдет, так ее осудят, а то и не дадут» (г. Мосальск, 2011).

Соучастие жителей селения в похоронно-поминальных действиях и теперь подчиняется неписанным, узаконенным традицией порядкам. Причем, каждый отдельный эпизод подразумевает актуализацию преимущественно определенных видов взаимосвязи. Кроме родственников, разные категории односельчан принимают участие в подготовке к похоронам. Так, приходят «посидеть» при умершем, «навестить» его, главным образом, сверстники; соседи и друзья готовят угощение, оказывая, при необходимости и небольшую материальную помощь; обмывает кто-то из пожилых соседок. При отсутствии профессиональных читалок и копальщиков, их функции выполняет более или менее определенный круг лиц с известной всем системой оплаты. Отказ от просьбы помочь в организации похорон без уважительной причины осуждается общественным мнением. Придти на похороны и на следующий за ними поминальный обед может каждый из односельчан, наиболее почетные места отводятся лицам, участвовавшим в подготовке и захоронении.

Особенно значимы социальные, или, точнее социально-рели- гиозные, связи в старообрядческих селениях, где характер и обязательность участия всех членов деревенской общины в проводах умершего продолжают носить более расширенный и регламентированный характер. В корреспонденции из Сычёвского у. Смоленской губ., где старообрядческое население было весьма многочисленно, указывалось, что в их местности «мужчины и женщины несут гроб, сменяясь попеременно новыми, всею деревнею провожают процессию до границ своих полей (межников). Здесь совершается лития, прощаются с прахом» (АРГО. Р. 38. Оп. 1. Д. 4. Л. 5об. 1849 г.) Еще в конце 1980-х годов старообрядцы с. Чихачева Бежаницкого р-на считали, что «каждый однодеревенец должен нести гроб – хоть три шага» (Пск.).

Социально-религиозное единство и сейчас скрепляет наличие общих святынь – христианских атрибутов, необходимых при проводах умершего. Закрытие церквей и атеистическое влияние не произвели соответствующего переворота в умах вчерашних православных, считавших необходимым проводить умерших в последний путь, сохраняя хотя бы положенный для христианина минимум – крест и хоругви. Изгнанные из храмов, эти реликвии хранились в домах наиболее верующих сельчан, поддерживающих христианское самосознание в окружающих. Варианты хранения общественного достояния склады-

83

Т.А. Листова

вались эмпирическим путем, могли устанавливаться дополнительные правила передачи при следующих похоронах. «Это крест, на нем Спаситель распятый. Его из двора в двор. Берут, у кого похороны,

ипотом стоит. Если придут за ним без полотенца, то я отдаю с полотенцем. Стоит он с полотенцем на куте, пока хто прииде, а не прииде, то столько и стоит». (Страшно?) Девки малые были, боялись. А я.. чаго бояться? Спаситель ведь!. И на похороны человек с хрестом идет впереди, тады покойника. Тады забирают и на кут, обязательно на кут» (с. Вьюково Суражского р-на Бр., 2008). Общими остаются

инары (мары) для переноски гроба, которые хранятся на кладбище или в храме. «Впереди идет женщина с фонариком. У нас есть такой фонарик, он передается. Раньше он в церкви хранился, теперь передается. Нары и фонарик были в церкви. Церковь разрушили

итеперь хранится у бабушек. Кто умрет, идут за фонариком. Туда свечку и зажигают. И икону несут и прибивают. Нары – как носилки деревянные (с. Верещаки Новозыбковского р-на Бр., 2008). Конечно, далеко не все похороны проходили в сопровождении христианских атрибутов. Для нас важно, что они сохранялись как общее достояние,

исохранялось чувство необходимости в них. В настоящее время там, где уже есть действующие храмы, их передают туда на хранение, считая по-прежнему своими общественными реликвиями.

Социальный аспект, то есть восприятие каждого умершего как члена своего коллектива, сказывается и в запрете на определенные виды работ во время нахождения умершего на земле. Эти запреты касались или всей деревни, а северо-восточное пограничье отличалось малодворностью сельских поселений, или, как часто можно встретить в более южных районах, отдельных улиц. Об этом писали еще известные исследователи белорусов П.В. Шейн и Н.Я.

Никифоровский. «До погребения останавливаются все работы во всей деревне – не пашут, не жнут, не убирают сена» (Витебский у.) (Шейн 1887: 516; Никифоровский 1897:17). Аналогичные запреты фиксировали авторы «Похоронного обряда» в Смоленской области столетием позже. Причём, кроме запретов на сельскохозяйственные работы, называется и запрещение стирать (СМЭС 2003: 34). Такой же запрет без каких-либо объяснений существует и сейчас у их со- седей-белорусов: «Когда покойник – на речку никому не ходить на воду. Нельзя полоскать, стирать, купаться. Если покойник в деревне, то никому стирать не на-до» (дер. Милейково Мстиславльского р-на

Мог., 2004). Запрет на работы сохраняется и во многих деревнях на брянско-белорусском пограничье. «Как умерший, тады никто не ра-

84

Идентификационные возможности ...

ботает. Даже на улице на нашей нельзя сеять. Потому что покойник на улице» (с. Вьюково Суражского р-на Бр., 2008). Распространен также запрет на консервирование продуктов во всей деревне или улице. В данном случае нас интересует не семантика запретов, а тот очевидный факт, что пространство смерти и связанные с ней ожидания негативных влияний выходят за пределы одного дома.

Возможно, значение выделения своей, обжитой территории имело

ибросание еловых веток за гробом при похоронах в тех случаях, когда традиция ограничивала пределы обрядового действия. Имело значение, несли ли покойника из другого селения на приходское (сельское) кладбище или вся процессия перемещалась в рамках одного селения. «Кидают не до кладбища, по селу» (пос. Ленино Горецкого р-на Мог., 2001); «Ветки еловые бросали, как несут – до своей межи. Жили-то единолично. То есть, пока своё поле не кончится, деревенское поле, а на чужом не кидали. Сейчас прямо до поля» (с. Урицкое Великолуцкого р-на Пск., 1994).

Уверенность во взаимосвязи умерших и живых как единого социорелигиозного сообщества, где смерть одного тем или иным способом влияет на благополучие оставшихся на земле односельчан, составляет одну из особенностей мировосприятия сельских жителей, одновременно свидетельствуя о сохраняющемся (в некоторой степени)

ипо сию пору самосознании крестьянина-общинника. В похоронной обрядности практически каждая составляющая наделяется символическим смыслом. Так, на жизнеспособности односельчан может сказаться возраст умершего. «Говорят, он (=умерший) дежурит. Но он должен кого-то забрать. Если старые люди помирают, нескоро забирают, а молодые быстро забирают себе на смену. Старый может долго дежурить» (дер. Старый Дедин Климовичского р-на Мог., 2002). Ещё более опасным для селения считается захоронение молодых в том случае, если с него начинается существование кладбища. Именно с этим обстоятельством могут связывать последовавший в скором времени смерти многочисленный уход из жизни молодых людей. «Я, когда работала в Красавичах, то там на кладбище очень много молодых хоронили и сказали, что первым похоронен был молодой человек. Поэтому ни в коем случае нельзя хоронить молодого человека первым. Будет тянуть молодёжь» (г. Климовичи Мог., 2008).

Вправославной традиции, определявшей специфику обрядового выражения поэтапного ухода умершего из земной жизни, огромное значение имел сорокадневный срок после смерти, в течение которого умерший еще не полностью покинул земной мир. Отсюда ощущение

85

Т.А. Листова

опасности, которую может нанести селению не ушедшая еще из него смерть. Данные представления существовали не только на уровне разговоров, наши собеседники вполне конкретными способами старались отвести опасность от своей семьи и всего селения. «Папа умер, и мама болела. А говорят: если кто-то умер и до 40 дней еще умрет в семье или деревне, то будет ещё 7 покойников. Я этого боялась. И маму бульоном отпаивала, до 40 дней дотянула, подняла. А через несколько месяцев она умерла (с. Двуполяны Краснинского р-на Смол., 2005).

Один из самых важных аспектов самосознания сельского жителя, определявший многие моменты в организации похорон, это почти мистическое чувство сопряженности человека со своим домом и своей землей. Для крестьянина дом – это место обитания не только его самого и его семьи, но и многих поколений его предков, наполненный благословением смотрящих с божниц икон, сохраняющих историю его семьи. Горожанину, живущему в квартире, способному без малейшего сожаления в любой момент ее оставить или поменять, неведомо чувство глубокой привязанности к своему жилищу, дающему не только кров, но и сознание обладания своим местом на земле, что являлось одной из основ социального самоутверждения. Конечно, сказанное относится не только к сельским жителям, но в сельской местности до сих пор больше чувствуется связь человека с домом и со своим социумом.

У местных жителей присутствует убеждение в возможности перенесения земной ситуации в загробный мир, где сохраняются определенные порядки социальной организации бытияназемле.Обеспечить положенное место в ином мире можно не только через обрядовую символику, но и соблюдая определенные правила поведения, начиная с момента приближения смерти. Нормой, соответствовавшей крестьянским представлениям о благочестивом, «правильном» окончании жизни была смерть в своем доме под родными иконами, по существовавшей у жителей Смоленщины пословице: «Пришёл умирать на сваю лавку». Витебские белорусы были уверены в том, что смерть вне своего дома – результат греховной жизни: «Умереть в чужом доме – при жизни, несомненно, разорил чью-нибудь жизнь. Такой никогда не получит прощения собственным грехам, хотя таковые снимаются с дома, где он нашёл последний приют» (Добро-

вольский 1894: 109; Никифоровский 189: 17). Смерть в собственном доме была желательна и ещё по одной причине: существовала смутная уверенность в том, что имеется прямая зависимость между

86

Идентификационные возможности ...

местом смерти и окружением, в которое попадёт умерший «там». Человек, умерший в чужом доме, может и «там» оказаться не со своими близкими, а с лицами, когда-то населявшими его временное пристанище. Только так можно понять одну из смоленских пословиц, характеризующую отношения с родителями, то есть с умершими предками: «Не умирай у нас, с нашими родителями не паладишь»

(Добровольский 1894: 102).

В настоящее время смерть все чаще наступает на больничной койке. Но в любом случае в сельской местности и в маленьких городках придерживаются неукоснительного правила: уйти человек должен из своего дома. Наиболее частый вариант в селах – умерший должен дома переночевать. В последнее время все чаще встречается упрощенный вариант: «хотя бы два часа дома постоял». В городах, особенно в тех случаях, если умерший проживал в многоквартирном доме, гроб перед захоронением могут просто поставить на некоторое время во дворе. Давая возможность умершему «уйти» из своего дома, что, подчас, требует значительных материальных затрат и времени, близкие одновременно исполняют нравственный долг и исключают возможное недовольство со стороны умершего. Кроме того, в сельской местности,как и в небольших провинциальных городах, не менее жёстким регулятором поведения становится общественное мнение. Как можно услышать в наше время, некоторые привозят тело домой, поскольку «заклюют, что не привезли» (дер. Пугачиха Городокского р-на Вит., 2002).

Крестьянская религиозность, восприняв православную концепцию пребывания всех умерших где-то в ином мире у Бога, тем не менее, не могла полностью воспринять и идею об ином устройстве этого мира, о превращении своих близких в бестелесные существа, не имеющие памяти, не нуждающиеся в поддержке родных и знакомых, уже обитающих в этом мире. Как многочисленные обрядовые действия, так и рассказы о полученной информации из иного мира свидетельствуют о том, что жители нашего региона не имели четкой картины устройства загробного мира, однако были уверены в необходимости и реальности сохранения и там столь важных для жизнедеятельности человека социальных и семейно-родственных связей.

По местным представлениям, оказавшиеся ранее в ином мире родственники поддерживают вновь прибывшего в самый страшный для него 40-й день, когда он предстает перед Богом на суд: «…а рядом весь твой род. Все слушают, что ты сделал хорошего или плохого» (г. Хотимск Мог., 2008). Во снах умершие родные утешают

87

Т.А. Листова

своих близких тем, что смерть предопределена, но и в ином мире они не одиноки, а по-прежнему в окружении своих односельчан. «У моей родной сестры родственница мужа утонула. Мать ее все плакала сорок дней, и ей сон. Люся эта говорит матери: “Ты не плачь! Мне здесь хорошо. Ты не думай, я здесь не одна, нас здесь много”. И называет и одного, и второго – односельчане. И еще дядька ее здесь, и еще… один молодой, он гулял с девчонкой, она умерла. А он так и не женился. И она здесь. “Ты не плачь. Если бы со мной этого во вторник не было, я бы в среду… все равно это бы со мной произошло”. И мать после этого как-то успокоилась» (с. Новая Калитва Россошанского р-на Воронежской обл.., 2003, украинцы).

Не меньшее значение в обеспечении надлежащего места в ином мире имело место последнего упокоения на земле. Характерное для прошлого убеждение в том, что лежать нужно в своей земле, на своем кладбище сохраняется и сейчас, особенно среди пожилых людей. Скажем несколько слов о значении кладбища в современных представлениях и в обрядовой жизни. Свое кладбище – это часть своей земли, сакральное отношение к которой сохраняется до сих пор. Одновременно это специально освященное место, что должно обеспечить соединение его и всех в нем находящихся с божественным миром. И, наконец, это место упокоения всех односельчан, перешедших из одного пространства в другое, связь с которыми продолжает ощущаться и впоследствии. Визуально кладбище информирует о том, что его обитатели, если не по глубине веры, то по самосознанию и по традиции относят себя к христианскому вероисповеданию, о том же свидетельствует и крест при входе на кладбище. Установка таких крестов получает все большее распространение.

Существование представлений о некоем совместном семейно-род- ственном пребывании на том свете как проекции места последнего обитания на земле подтверждается организацией семейных захоронений на кладбищах. Это было характерно для традиций XIX, о том же порядке захоронений еще до войны (ВОВ) помнят и современные жители пограничья: «отводили место и туда старались похоронить всю фамилию» (пос. Идрица Себежского р-на Пск., 2009). В настоящее время огороженные фамильные захоронения – типичная составляющая кладбищенского ландшафта на всем пограничье. Выделение и четкое фиксирование семейно-родственных захоронений, даже при отсутствии ограды, у старообрядцев-федосеевцев Калужской обл. нашло отражение и в местной терминологии. Здесь «куст» родственных могил также называют кладбищем. «Они неправильно похоронили,

88

Идентификационные возможности ...

залезли на наше кладбище» (с. Малые Савки Кировского р-на, 2012). Добавим, что специфика захоронений у данной группы старообрядцев свидетельствует о превалировании религиозного самосознания над традиционным для последователей Православной Церкви (никониан) приоритетом брачных связей при выборе места захоронения. Одновременно сказывается и отсутствие у них традиции церковного скрепления брака. Поэтому до сих пор в конфессионально смешанных семьях, где один из брачной пары никонианин, а число таких семей в последние десятилетия значительно возросло, умершего старообрядца даже из города везут хоронить на свое кладбище, куда стараются не допустить ортодоксальныхправославных. Кроме того, до недавнего временипринцип«формирования»семейно-родственныхзахоронений отражал особенности заключения браков, точнее, его отсутствие. Мужа и детей хоронили «по фамилии», то есть в одном месте, жена же « уходила к родителям», то есть к своему роду.

Доказательства того, что устройство родственных захоронений имеет не только утилитарные цели (легче ухаживать за могилами), но и мифологическую подоплеку, можно найти в современном похоронном фольклоре. В рассказах о загробном мире и его обитателях одним из наиболее распространенных и, главное, требующих активных действий со стороны живых, можно считать сюжет о «неправильном» месте захоронения, отделившим умершего от родных и знакомых. Это вызывает недовольство умерших, о чем они сообщают своим близким во снах. Далеко не единичны следующие за этим перезахоронения, причем и светские, и церковные власти относятся с пониманием к обеспокоенности родных умершего. «Одну не туда закопали, не рядом с родителями. Снится зятю, что она ходит в каком-то бараке, в двери стучится. Он ее спросил. Она говорит: “Нет ведь тут нигде моих”. Зять говорит: “будем тещу выкапывать”. Батюшка разрешил положить ее рядом с родными, но велел в пустую могилу положить охапку соломы» (с. Хохлово Смоленского р-на. 1995).

Современная практика дает разные варианты похоронно-по- минальных действий, в основе которых – убеждение в совместном существовании жителей одной местности в загробноммире.Наиболее распространенный сейчас повсеместно вариант – передача забытых вещей «своему» умершему через очередного покойника. Но эта корреляция имеет и обратный вектор воздействия. Загробное единство, по представлениям местных жителей, в свою очередь, проецируется на земной мир, давая возможность, в случае недоступности могил своих близких, обратиться к ним (связаться с ними) хотя бы символи-

89