55651550

империи «наслаждается вечным и непревзойденным раем»18.

Первоначальное значение ки – это пар над варящимся жертвенным рисом. Таким образом, в этом понятии присутствует признак «влажность», который обладает исключительно положительными и даже сакральными характеристиками. «Влажность» – понятие научное, в эпоху, когда Япония увлеченно овладевала достижениями западной науки, японцы переводили традиционные мыслительные категории на современный научный язык. При этом «осовременивании» значительная часть прежних смыслов сохраняла свой первоначальный заряд. Эта же участь постигла и ки-энергию, которая превратилась во «влажность».

Вэпоху, одним из символов которой стал дым – пароходный, паровозный и фабричный – Сига предпочитал видеть Японию, укутанную в туман. Это был тот самый туман, который наблюдали и воспевали предки. Сига Сигэтака хотел видеть в природе неизменность, и, таким образом, природа выступает в качестве связующего элемента, объединяющего всех японцев независимо от времени, в котором им довелось жить.

Впервом номере журнала «Нихондзин» Сига обращается к японцам как к «братьям и сестрам» – обращение немыслимое для более раннего времени, ибо вся идеология периода Токугава зиждилась на сословности и фрагментации общества. Сейчас же задача состояла в «склеивании», в формировании единой нации, местом обитания которой является наделенная влажностью прекрасная земля Японии.

Втрадиционной Японии ее обитатели много страдали от избытка атмосферных осадков: ливневые дожди и тайфуны постоянно угрожали их жилищам, посевам, ирригационным сооружениям, самой жизни. Высокая влажность (наряду с сильным ветром, холодом и жарой) всегда считалась в традиционной медицине одной из главных причин заболеваний. Что касается художников и литераторов периода Эдо, то изображение (воспевание) влажного воздуха в виде дымок, туманов, моросей было одним из любимых объектов художественного отображения. Таким образом, отношение японцев к атмосферной влаге было двойственным. Однако Сига Сигэтака не интересуют отрицательные для хозяйственной деятельности и здоровья человека последствия влажного климата, он приписывает влажности исключительно положительные коннотации – настолько, что один из рецензентов называет его сочинение «туманоманией»19. Такому пониманию влажности способствует и употребляемый Сига термин суйдзёки («водяное ки»). Его влажное прикосновение делает природную жизнь разнообразнее, придает ей дополнительное качественное измерение. Это касается даже звука. Сига Сигэтака утверждает, что благодаря высокой влажности воздуха, ему,

18Цит. по: Оомуро Микио. Сига Сигэтака «Нихон фукэй рон» сэйдоку. Токио: Иванами бумпо, 2003. С. 35.

19Цит. по: Там же. С. 48.

совершающему мысленное путешествие по стране, лучше слышны голоса на дороге, звуки ткацких станков, голос кукушки, крики петухов, песни рыбаков и даже голоса детей, читающих вслух книги (с. 59). Влияние влажности на звукопроводность многообразно, она может не только улучшать, но и ухудшать слышимость, но для автора книги эта влажность может пониматься только в положительном смысле.

Автор отмечает, что Япония окружена со всех сторон морями, ветры приносят с материка и из Индийского океана дождевые облака, которые, «цепляясь» за горные хребты в Японии, проливают на нее благословенную влагу. Рассветный и закатный солнечный свет «играет» в этих облаках и расцвечивает их. Такие облака Сига называет «пятицветными» (с. 51). Влага, которая наполняет облака, проливается на растения

инапитывает их. Поскольку цифра «пять» обладает исключительно положительными коннотациями (символизирует пять первоэлементов), образованный читатель приравнивает эту «пятицветность» к «чудесным» облакам, которые в китайской (а потом

ив японской) натурфилософии являлись благоприятным знамением. В японской древности появление «чудесных облаков» могло приводить даже к изменению девиза правления. В подсознании автора безусловно присутствуют положительные характеристики многоцветных облаков, но для его сознания важнее другое: он утверждает, что поскольку на материке в силу объективных природных условий расцвеченных таким образом облаков не бывает, то тамошние поэты

ихудожники не умеют, в отличие от японских, точно

итонко отражать в своем творчестве те природные (атмосферные) изменения, которые происходят под влиянием влажности, превращающей японское небо и землю в красоту (с. 51–55).

Сига характеризует Японию как страну, над которой «собираются» дождевые облака, приносимые извне. Эти облака движутся от периферии к центру. Центростремительное движение – признак «правильного» устройства страны, где подданные устремляются к Центру (правителю) с изъявлением покорности, точно так же «поступают» и облака. Точно так же поступают и птицы, которые прилетают в Японию из мест с тропическим и холодным климатом (с. 36). Причина этого понятна: в других климатических зонах либо слишком холодно, либо чересчур жарко,

итолько в Японии существуют идеальные условия для существования. Сига Сигэтака призывает соотечественников постоянно помнить об этом. В данном случае Сига шел вслед за мыслителями эпохи Токугава, которые часто говорили о «срединности» японского климата, как доказательстве «избранности» страны.

Обращаясь к наиболее важным для него «эстетическим последствиям»» высокой влажности климата (в связи с этим автор щедро цитирует стихи на китайском и японском языках, воспевающие туманы и дымки), Сига Сигэтака одновременно отмечает, что влажность (вкупе с относительно теплым климатом) имеет благоприятные последствия для сельского хо-

зяйства и растительного мира Японии: производства риса, чая, произрастания мхов и деревьев (этому способствует также традиционный запрет на вырубку деревьев в районах расположения синтоистских святилищ и буддийских храмов) (с. 58). Если же все-таки на территории Японии и встречаются немногочисленные места с низкой влажностью, то здесь все равно обнаруживаются несомненные достоинства: в таких местах занимаются выпариванием соли, а дымки от ее выпаривания сообщают пейзажу дополнительную поэтичность (с. 68).

Вконце раздела, посвященного влажности, автор приводит список тех явлений, которые европейцы и американцы не могут наблюдать в своих странах. Например: «Высокий пик Фудзи вырисовывается над облаками, со стороны Тихого океана на горизонте поднимается солнце, оно неспешно втирает в нижний край белых облаков золото, киноварь, цвета алый, лиловый» (с. 83). Поскольку по богатству красок японский осенний лес превосходит немецкий, то совершенно неудивительно, что на считающейся лучшей

вмире немецкой красильной фабрике употребляют в работу 1400 красителей, а на фабрике Кавасима в Киото – две тысячи (с. 65). Таким образом, японцы, проживая в особых природных условиях, умеют то, чего не умеют (не могут уметь) другие. Широко распространенная ныне в массовом сознании идея о том, что японцы обладают особой цветочувствительностью, имеет истоком книгу Сига Сигэтака.

Подводя итог сказанному о влажности, Сига Сигэтака утверждает, что без этой влажности Япония не была бы красивой страной, а поскольку она таковой является, то это – огромное счастье для литераторов, художников, скульпторов и других глубоких натур.

Вразделе, посвященном рекам, автор констатирует, что японские реки отличаются бурным течением, порожистостью, водопадами. Они коротки и малопригодны для транспортного сообщения. В то же самое время энергия падающей воды может быть успешно использована для устройства водяных колес и строительства электростанций. Сига Сигэтака приводит достаточно многочисленные описания рек, принадлежащие кисти японских литераторов и утверждает, что наличие таких рек придает пейзажу «красоту, необычность и величественность» (с. 298). Разумеется, «ни китайцы, ни англичане не могут наблюдать в своих странах ничего подобного» (с. 268). Собственная концепция настолько овладевает автором, что, говоря о «полноводных» японских реках, он совершенно «забывает» упомянуть о том, что в засушливый сезон многие из них превращаются в жалкие ручейки. Взгляд Сига обладал свойством избирательности, он видел только то, что хотели видеть его соотечественники.

Наиболее протяженный раздел книги Сига Сигэтака посвящен горам, которые он считает самым важным элементом японского ландшафта. В этом отношении он шел вслед за традицией. Сообщив читателю, что одну пятую часть территории Японии занимают вулканы (действующие или потухшие), Сига

объявляет их «главным элементом красоты японских пейзажей». Японские поэты неустанно воспевали красоту вулканов, но они называли их не этим «научным термином», они именовали их просто «горами» (с. 85–87). Далее приводятся многочисленные примеры такого поэтического творчества. Что до других стран, то ни в Корее, ни в Китае, ни в Европе нет такого количества вулканов, из чего Сига Сигэтака заключает, что именно на Японию употребил свои главные созидающие силы Творец (с. 175).

Сига Сигэтака не был христианином, он был вообще далек от любой религии, поэтому его пассаж о Творце не следует понимать буквально. В данном случае Творец – это метафора, обозначение той неведомой силы, которая, тем не менее, выбрала объектом своей креативности территорию именно Японии, а не какой-то другой страны.

По мнению автора, японские горы в выгодную сторону отличаются от гор в других странах не только количеством, но и качеством: заграничные горы выглядят голыми, японские же – в силу большой влажности – покрыты многообразной растительностью.

Классификацию гор Сига производит по внешнему показателю: 1. Обладающие «красотой и геометрической формой», которые находятся в состоянии гармонии. Эти красота и геометричность реализуются

ввулканах, обладающих формой усеченного конуса; 2. Горы, форма которых не обладает «строгостью» (т. е. на этих горах имеются неровности, пещеры, локальные пики, озера и т. п.). При этом Сига Сигэтака отдает недвусмысленное предпочтение горам с «правильной» формой (с. 92–94).

Наследуя интерес традиционной культуры к горам, Сига Сигэтака вводит критерий, который никогда не использовался в этой культуре, а был принадлежностью культуры западной, которая так ценит симметрию и обнаруживает в ней красоту. Возможно, это лучше всего видно на примере Фудзи: европейцы восхищались этой горой, прежде всего, потому, что она имеет форму правильного (почти правильного) усеченного конуса.

Горы служат для Сига Сигэтака несравненным источником художественного вдохновения. Только в горах можно обнаружить такие чистые и свежие краски (в том числе и самый «престижный» фиолетовый цвет – цвет одежд даосских небожителей и высших придворных); только в горах облака напоминают воздушную ткань, которую ткут небожительницы; только в горах восходы сродни чистому пламени; только в горах вода в озерах так чиста и покойна. Чудесен вид пиков, высящихся над облаками. Так же неподражаемы горная зелень и цветы (с. 193–195).

Сига Сигэтака воспевал вулканы, для него их главной особенностью являлась способность пробуждать

вчеловеке поэтические чувства. Разумеется, он знал и про тот ущерб, который могут наносить человеку извержения, но этот ущерб для него – величина исчезающе малая. Предугадывая читательское недоумение, он возражает гипотетическому оппоненту («гостю»),

который смущен тем фактом, что автор не поминает о разрушительной силе вулканов. Сига Сигэтака отвечает ему следующим образом: без вулканической деятельности и без гор земля была бы совершенно круглым, скучным и унылым шаром, пейзаж не вызывал бы восхищения, виды Японии были бы лишены присущей им красоты. Поскольку по мере подъема в гору можно наблюдать различные климатические зоны и, таким образом, разнообразие растительной жизни, то отсутствие гор привело бы к уменьшению многообразия, которое понимается как исключительно положительное свойство. Наличие гор увеличивает поверхность территории Японии, умножает ее разнообразие. Выслушав похвалу горам, смущенный гость вопрошает: разве жизнь японцев не наполнена ужасом ожидания неминуемых извержений? Разве постоянный страх не препятствует развитию страны? Разве европейские державы и Америка не смогли достичь впечатляющего развития – несмотря на то, что там отсутствуют вулканы? Но «хозяина» трудно смутить. Он упрекает собеседника в слабом знании истории: ведь сам древний Рим, являющийся предшественником современной европейской цивилизации, построен на скале вулканического происхождения, а потому его можно назвать «вулканической страной». Следовательно, и Япония, являющаяся такой же вулканической страной, тоже должна выполнить свое «небесное предназначение» и стать «истоком для будущей восточной цивилизации». И тут собеседнику возразить уже нечего – он позорно ретируется. А Сига Сигэтака заключает: японцам были дарованы вулканы, потому что «без их воспевания, без восхваления их красоты японцы перестали бы быть японцами» (с. 189–191).

Сига Сигэтака делал упор на том, что Япония – это страна вулканов. Идея запала в душу, и известный литератор Сасакава Римпу (1870–1949) предложил считать Японию страной не «островной», а «вулканической». Основанием для такого умозаключения послужило то, что национальный характер японца вовсе не является «островным» – японцы не глупы и не узколобы. На самом деле японцы обладают «вулканическим» характером, ибо Япония – страна вулканов. В этом отношении Япония похожа на Италию и Испанию, а потому и характеры этих народов схожи. Все народы, включая японцев, которые проживают в вулканических зонах, отличаются жаркими чувствами, глубоким проникновением в суть вещей, трудолюбием, веселым нравом, склонностью к искусству20. Другой автор утверждал, что «к счастью» неподалеку от Токио находится множество вулканов, а потому японские художники имеют предмет для вдохновения – точно так же, как и художники Италии, считающейся колыбелью европейского искусства21.

20Сасакава Римпу. Кадзанкоку-тэки дзинмин // Ни-

хондзин. 1896. № 28. С. 42–43.

21Хара Хидэсиро. Нихон-но фукэй // Тоа-но хикари. 1911. № 9. С. 71.

Это было время, когда японцы активно и болезненно искали истоки своей культуры. Искали и находили их даже в вулканической природе, которая стала считаться не наказанием, а природным даром.

Проблема «как остаться японцами» волновала тогдашнее общество – ведь очень многим казалось, что вестернизация лишает их национальной идентичности. Как сделать так, чтобы японцы продолжали оставаться японцами? На этот вопрос Сига Сигэтака продолжает отвечать в приложении к разделу о горах. Это приложение имеет заголовок «Следует развивать желание подниматься в горы».

В Европе того времени хайкинг расценивался как разновидность спорта, средство для развития физических качеств, способностей, забота о здоровье. Любование горным пейзажем было только одной из составных частей той «пользы», которую способен принести туризм. Однако для самого Сига Сигэтака хайкинг был важен, прежде всего, как новая, дополнительная возможность любования пейзажем. Таким образом, автор манил читателей эстетикой гор. Подъем на гору – это подъем не столько тела, сколько духа. Дополнительная возможность создавалась потому, что раньше, в эпоху Токугава, открывающийся с гор вид никогда не становился предметом для любования и воспевания. Японские художники и поэты изображали горы, находясь у их подножия. Подъем на горы был уделом паломников, странствующих буддийских монахов (ямабуси), но их интересовали не столько открывающиеся с вершины красоты, сколько возможность совершить моления, достичь бессмертия (долголетия), приобщиться к сакральному, а не

кпрекрасному. Представители официальной (самурайской и аристократической) культур относились

ктаким паломникам с пренебрежением, считали их «темными», грубыми, полными предрассудков. Однако под влиянием европейских взглядов о прекрасном образованные японцы стали занимать в пространстве и другую, «вершинную», точку зрения. Сига Сигэтака писал: «Если подняться на самую вершину и взглянуть вниз, то увидишь, как у подножия клубятся облака, ты увидишь, как надвигается на тебя бескрайний простор равнинного мира, ты сможешь уместить этот мир на своей ладони, ты ощутишь себя не принадлежностью человеческого мира – ты ощутишь себя так, будто находишься в небесах, будто ты смотришь на землю с другой планеты – грудь ширится, воспаряет дух... В общем, горы – это самое замечательное явление природы, самое величественное и мощное, самое высокочистое, самое священное» (с. 203).

Гора Фудзи занимает совершенно особое место в рассуждениях Сига Сигэтака. Даже своего старшего сына он назвал в честь этой горы – Фудзио (Фудзи+мужчина). Сига Сигэтака видит в Фудзи непревзойденный образец и находит, что «Фудзи воистину является эталоном для знаменитых гор всего мира» (с. 97). Что до многих других гор Японии, которые, благодаря своему вулканическому происхождению, обладают схожей с Фудзи формой, то Сига

именует их «малыми Фудзи». Именно такое неофициальное наименование было широко распространено

втогдашней Японии.

Всвоей книге Сига перечисляет 20 «местных Фудзи» на территории от Хоккайдо до Кюсю, но на самом деле таких Фудзи насчитывается намного больше. Поэтому Фудзи – это не только символ красоты и величественности. Эта гора не только «клонируется» на территории самой страны. Фудзи выступает также в качестве инструмента «символической экспансии» или «эстетического империализма». Сига Сигэтака пишет, что когда Шаньдунский полуостров станет частью Японской империи, то тогда священная для китайцев гора Тайшань, на которой древние китайские императоры молились богам Неба и Земли, будет переименована в «шаньдунскую Фудзи». Та же судьба ожидает и самую высокую гору Тайваня. И тогда японские литераторы и художники получат новый «природный материал», создадут новые шедевры и сумеют воспеть красоту этих «новых Фудзи» лучше, чем сумели сделать это их иноземные предшественники. Увеличится также и материал для самого автора «Японского ландшафта», который получит возможность для расширенного переиздания книги

(с. 319–320).

Сига Сигэтака полностью игнорирует экономический аспект колониализма, он не говорит о том, что расширение территории Японии может быть «выгодно». Точно так же, как и многие его читатели, он испытывал от территориальных приобретений радость преимущественно поэтическо-эстетического свойства. Эти люди оперировали не миром вещным, а миром символическим. Недаром Сига Сигэтака говорит не о расширении территории страны, а о «расширении карты нашей империи».

Следует сказать, что план Сига был отчасти осуществлен. В результате победы в японо-китайской войне Тайвань стал частью японской империи, и самая высокая гора Тайваня Юйшань (3997 м) была переименована. Причем переименование произошло по императорскому указу, что подчеркивало значимость этого события. Таким образом, император Мэйдзи реализовал древнее государево право давать названия природным объектам и распорядился назвать тайваньскую гору Ниитака – «Новой Высокой горой».

Фудзи являлась для Сига Сигэтака частью грандиозного плана по «экспорту» японской географии. Он отмечал, что европейские географические термины не подходят для описания азиатских реалий. Поскольку же земля Японии имеет намного больше сходства с Азией, чем с Европой, то в силу своей развитости по сравнению с другими азиатскими странами следует экспортировать новые географические термины, в основе которых лежат японские реалии. Именно эти реалии должны выступать в качестве эталонных. Таковы, например, скальные породы реки Самбагава, горы Микабо и т. д. (с. 325–326).

Сига Сигэтака, разумеется, прекрасно знал, что Япония – страна многих островов. Но он предпочи-

тает говорить не об «островной стране», а об «островной империи» (с. 317). Он говорит о ней с гордостью, но все-таки хорошо заметно, что в подсознании Сига (точно так же, как и в подсознании очень многих японцев) сохранялся «комплекс островитянина» по отношению к огромному материку. Он прорывается в именовании Японии «материковым островом», который когда-то составлял часть материка, но потом отделился от него (с. 325). Географические познания Сига Сигэтака позволяли ему именовать Японию материком – хотя бы и бывшим. В глубине души японцы того времени горели поэтическим желанием избавиться от своей «островной» сущности, «примазаться» к материку и расшириться до состояния «материковости». Отсюда и происходят рассуждения Сига о желательности колонизации материка ради достижения эстетических целей.

В самом конце книги Сига Сигэтака приводит цитату из статьи проповедника С. Барнетта. В ней он говорит о счастливой судьбе японских бедняков, которые любят природу настолько сильно, что любование ею позволяет им забыть о своей бедности, а потому другого такого народа, как японцы, на свете не существует (с. 352–353). То есть человек европейской культуры – точно так же, как и процитированный в самом начале сочинения Кайбара Экикэн – говорит о том, что любование природой обладает сверхценностью. Однако Барнетт идет дальше японского мыслителя. Во времена Кайбара Экикэн японской нации еще не существовало, теперь же никто не мог сказать, что ее нет. И природа Японии играла в формировании японской нации весьма существенную роль. Книга написана, круг замкнулся, выводы сделаны...

Для творчества Сига Сигэтака характерно совмещение научного и поэтического подходов. И это придавало его сочинению особую убедительность и привлекательность для тогдашних японцев. В то время эти начала находились в относительно сбалансированном состоянии, поэзия проверялась практикой, страна успешно развивалась, она одержала победу в войне с Китаем и не ставила перед собой несбыточных целей. Однако многие рецензенты видели в сочинении Сига не столько то, что там было написано, сколько то, что им хотелось там прочесть. Они продолжали, развивали и «усовершенствовали» его идеи до не вполне узнаваемого вида.

Сига Сигэтака говорил о том, что превращение сосны в символ японского характера придаст людям сил, рецензенты же упорно превращали сосну в символ императорского дома: сосна «выражает религиозный дух японца, а этот религиозный дух поддерживает почтение к японскому императорскому дому, обеспечивает вечное бытие духа Ямато». Другой рецензент говорил о том, что несравненные, лучшие в мире японские пейзажи – это «всемирный сад», любование ими не только поднимает национальный дух, но и превращает японцев «в народ, который не имеет себе равных в мире в части верноподданичества и воинской мужественности, формирует удивительное и

блистательное искусство»22. Сига Сигэтака превозносил красоту Фудзи, его последователи стали говорить о том, что эта гора является символом вечной императорской династии23.

Как мы видели, пейзажи в изображении Сига Сигэтака безлюдны, однако на самом деле японский пленер был густо заселен людьми, которые толковали сочинение поэта-географа так, как им казалось удобным

инужным...

Вэто время уже находились люди, в сознании которых происходила абсолютизация поэтического фактора, абсолютизация эмоционального начала, его отделение, отграничение от вещного мира. В одной восторженной рецензии на «Японский ландшафт» ее автор писал, что Сига Сигэтака удалось продемонстрировать «дух» Японии и японского народа, тот дух, который «нельзя ни увидеть, ни услышать», но который присущ японцам от рождения и передается по наследству24. Впоследствии такая «генетическая» точка зрения на соотношение души и тела, вещного и духовного станет преобладающей и приведет народ Японии к не подкрепленному материальными ресурсами экспансионизму и катастрофическим последствиям25.

Сочинение Сига Сигэтака воспевало природу Японии. Другие публицисты работали над развенчанием тезиса, что Япония является крошечной островной страной. Токугавские мыслители единогласно считали Японию достаточно большой и обеспеченной всем необходимым – солнцем, едой, водой, ископаемыми

ииными природными ресурсами. Однако попытки модернизации немедленно продемонстрировали: для создания современной промышленности стране не хватает собственных ископаемых. Многим маловерам Япония представлялась теперь в виде крошечных островков, страну постоянно называют «одиноким островом», расположенном на периферии «цивилизованного мира» – на Крайнем Востоке. Поэтому и сами японцы – люди никчемные.

Вламентациях тогдашнего времени по поводу малости Японии хорошо слышна конфуцианская версия географического детерминизма: какова земля, таковы

инаселяющие ее люди. Иными словами, бедная земля Японии не в состоянии породить людей сильных

иконкурентоспособных. В связи с этим многие японцы выступали против того, чтобы иностранцы имели право селиться на земле Японии там, где им заблагорассудится. В период Токугава закрытие страны объ-

22Цит. по: Оомуро Микио. Сига Сигэтака «Нихон фукэй рон» сэйдоку. С. 37, 39.

23Хара Хидэсиро. Нихон-но фукэй // Тоа-но хика-

ри. 1911. № 9. С. 68.

24Цит. по Оомуро Микио. Сига Сигэтака «Нихон фукэй рон» сэйдоку. С. 32–33.

25Мещеряков А.Н. Быть японцем. История, поэтика и сценография японского тоталитаризма. М.: Наталис, 2009; Мещеряков А.Н. Стать японцем. Топография тела и его приключения. М.: Эксмо, 2011.

яснялось, в частности, тем, что «нечистые» иноземцы оскверняют «чистую» японскую землю. Теперь же заговорили, что японцы не в состоянии выдержать конкуренцию с иностранцами. Казалась невероятной

исама мысль о том, что может настать такое время, когда «жалкие» японцы будут переселяться за границу и смогут обрести там достойную жизнь. Отметив, что японцы уступают по физическим кондициям не только европейцам, но и китайцам, и корейцам, видный философ Иноуэ Тэцудзиро (1855–1944) в 1889 г. писал: «Во всем мире для японцев существует лишь одно место для жизни – это Япония, следует помнить, что только в самой Японии может жить японец. Трудно ожидать изменения нынешней ситуации, когда японцы сумеют развиться, станут сильным и большим народом, распространятся по миру, станут переселяться в другие страны. Поэтому в течение определенного времени японцы смогут жить только в крошечной Японии»26.

В1891 г. был обнародован знаменитый «Указ о воспитании», смысл которого заключался в необходимости воспитать японца, безгранично преданного императору и родине. Иноуэ Тэцудзиро было поручено написать книгу, разъясняющую этот указ. При ее написании Иноуэ консультировался с высокопоставленными чиновниками, рукопись просмотрел сам император Мэйдзи, что придавало книге вполне официальный статус.

Впредисловии Иноуэ говорил о том, что обучаясь в Европе (в Германии), он своими глазами убедился в «слабости» Японии. Далее он констатировал: подавляющее большинство стран Африки и Азии превратились в европейские колонии, и только Китай

иЯпония сохраняют независимость. Однако Китай погружен в трясину традиции и не демонстрирует стремления к прогрессу. И лишь от Японии можно ожидать успехов на этом пути. Но Япония – маленькая страна, ее население составляет всего лишь 40 млн человек, она окружена с четырех сторон врагами, а потому единственным способом отстоять свою независимость является готовность каждого японца пожертвовать своей жизнью ради государства, императора, родины27.

Таким образом, в течение достаточно длительного времени тезис о крошечной и слабой островной Японии фактически являлся составной частью государственной идеологии. Японцы сетовали на малые размеры своей страны, несмотря на то, что в начале правления Мэйдзи территория Японии в реальности значительно увеличилась. В ее состав на полном законном основании вошла даже не изображавшаяся ранее на картах Японии «земля Эдзоти» (она получила название Хоккайдо – «округа северного моря»), ар-

26Иноуэ Тэцудзиро. Найти дзаккё рон. Токио: Тэцугаку сёин, 1889. С. 6.

27Огума Эйдзи. Танъицу миндзоку синва-но кигэн. Нихондзин-но дзигадзо-но кэйфу. Токио: Синъёся, 2010. С. 50–52.

народа» заявил, что в глазах европейцев островная Япония находится чуть выше других жалких островов – Фиджи и Гавайев. С помощью военных побед следовало доказать, что Япония – вовсе не жалкое островное государство, что нынешние японцы достойны своих великих предшественников31.

Эта победоносная для Японии война и вправду заставила Запад взглянуть на нее по-другому. Известный публицист кояма Гэнносукэ (1871–1915) писал: «В 1894 г. разразилась японско-китайская война, и Япония, которая до этого времени являлась одиноким островом на Востоке и на которую мир не обращал внимания, вдруг предстала в качестве сильнейшей державы Востока и приковала к себе внимание всего мира...»32 И теперь все чаще японцы стали прибавлять к официальному названию своей страны определение «великая» – «великая японская империя».

Величие Японии заключалось не только в сакральности ее «изначальной» территории, но и в умении распространить светоносность за свои пределы. В связи с победоносными действиями японской армии в войне с Китаем, в результате которой удалось приобрести Тайвань, император Мэйдзи поучал: «Боевые действия продемонстрировали светоносность Империи, они одновременно показали: что Путь, пройденный Великой Японской Империей, имеет вечные основы, о чем Мы и мечтали со дня нашего воцарения»33. Большинство подданных были согласны со своим императором. В сочинениях историков или тех, кто ими себя называл, история Японии представала теперь как история расширения территории страны, чем она была обязана своим императорам – начиная с Дзимму и кончая Мэйдзи.

Практические меры по расширению страны сопровождались переосмыслением среды обитания, Япония на глазах теряла унизительный статус «одинокого острова». Считается, что своим оптимистическим пониманием термин «островная страна» обязан, прежде всего, видному историку Кумэ Кунитакэ (1839–1931). Весной 1894 г. в журнале «Друг народа» появилась его статья «Характер островитян». Таких «характеров», по мнению Кумэ, имеется два. В первом случае островитяне проводят изоляционистскую политику, страдают ксенофобией, не склонны заимствовать достижения мировой цивилизации и в результате превращаются в отсталую страну. Второй тип – открытый миру и для мира. Люди такого «островного характера» покоряют моря, склонны к цивилизационным заимствованиям и экспансии. Японцы по своей природе относятся именно ко второму, активному характеру,

31Kenneth B. Pyle. The New Generation in Meiji Japan. Problems of Cultural Identity 1885–1895. Stanford University Press, 1969. Р. 168–174.

32кояма Гэнносукэ. Найти дзаккёго-но Нихон. Токио:

Иванами, 2007. С. 13.

33Мори Киёто. Дайниппон сётёку цукай. Токио, 1941.

С. 835.

а изоляционистская политика сёгуната Токугава была лишь досадным недоразумением, идущим вразрез с японским характером. Для доказательства этого положения Кумэ обращается к мифам, зафиксированным в «Кодзики» (712 г.) и «Нихон сёки» (720 г.).

Миф, согласно которому Идзанаги и Идзанами создают в океане Японские острова, он интерпретирует как отражение «факта» завоевания местного населения героическими пришельцами, которые прибыли на военных кораблях. Завоевательный поход императрицы Дзингу Когу (201–269) в Корею Кумэ также считает проявлением активного «островного характера». Таким образом, изначально японцы не демонстрировали островной закрытости. Однако затем Япония потеряла свои позиции на Корейском полуострове, а слабая и изнеженная аристократия стала отгораживаться от внешнего мира.

Вдухе своего времени Кумэ подвергает сёгунат испепеляющей критике. В период Токугава, когда страна прибегает к полной изоляции, наступает внутренний мир, и в условиях отсутствия международной конкуренции японцы теряют активность, а их мыслительные способности ослабевают. Из изначально активных островитян они превращаются в «горцев», не знающих моря и существующих в условиях автаркии. Если не исправить положения, то Японию ждет судьба варварских островных государств Индийского и Тихого океанов – все они стали европейскими колониями.

Далее Кумэ сменяет исторический гнев на исторический оптимизм. Островное положение Японии, утверждает он, совсем не обязательно служит свидетельством обреченности. Ведь Великобритания тоже является островной страной, но при этом она сумела стать самой могущественной державой мира, с помощью своего огромного флота она осуществляет связи со многими странами. Англичане сумели развить свой активный «островной характер», потому что они были привлечены морскими просторами. А потому, заключал Кумэ, для Японии тоже не существует ничего невозможного в том, чтобы превратиться в такую же мощную державу.

Именно такая «оптимистическая» трактовка термина «островная страна» становится господствующей

вЯпонии конца XIX – начала XX в. Таким образом, Япония и Великобритания оказывались в одном понятийном поле, что способствовало и их политическому сближению (в 1902 г. между Японией и Англией был подписан союзный договор). За Японией прочно закрепляется величание «Англия Востока».

Вмае того же самого 1894 г., когда появилась статья Кумэ Кунитакэ, в свет вышла и книга Утимура Кандзо «Размышления о географии». Она была переиздана в 1897 г. под заголовком «Земля и люди», под которым она известна и сегодня. Споря с пессимистами, считавшими территорию Японии крошечной и ущербной, Утимура отмечал, что островная Япония расположена «на восточной оконечности Восточного [Азиатского] материка», но, тем не менее, площадь ее

Начало XX в. меняло политический ландшафт Аравийского полуострова. В январе 1902 г., совершив поход из Эль-Кувейта (последнего места изгнания его семьи), принц Абдель Азиз ибн Абдель Рахман Аль-Фейсал Аль Сауд (Ибн Сауд) захватил Эр-Рияд: возможность появления третьего1 саудовского государства обрела контуры реальности. Спустя тридцать лет в 1932 г. владения Ибн Сауда включали основные историко-географические регионы полуострова: расположенный в его центре Неджд, Эль-Хасу на западном побережье Персидского залива (ныне – Восточная провинция), протянувшийся вдоль побережья Красного моря Хиджаз с Двумя Благородными Святы-

нями – Меккой и Мединой, юг и юго-запад – Неджран и Асир.

Правитель нового центра силы получил признание ведущих региональных и внерегиональных держав – Османской империи и Великобритании (установившей многосторонние связи с правителями западного побережья Персидского залива и внутренних территорий полуострова), подтверждавших обретенный Ибн Саудом статус эмира, «независимого султана и полновластного главы племен»2. В 1926 г. на состоявшемся в Мекке по инициативе ее нового властителя Всемирном мусульманском конгрессе этот статус был дополнен новым титулом: признание его участниками суверенитета недждийского султана над Хиджазом позволило завоевателю стать королем и Служителем Двух Благородных Святынь (ранее этот титул принадлежал османскому правителю).

1Первое саудовское государство (1745–1811) было разрушено в итоге экспедиции на Аравийский полуостров армии египетского правителя Мухаммеда Али. Второе (1843–1865) пало из-за разногласий в семействе Аль Сауд и усиления эмирата Джебель-Шаммар (Васильев А.М. История Саудовской Аравии. М.: Наука, 1982. С. 86–260).

2Tuson P., Quich E. (eds.) Arabian Treaties. 1600–1960. Saudi Arabia. Archive Editions, Oxford, Redwood Press Ltd, 1992. Р. 21–23, 31–32, 102–108.

Саудовское государство: союз династии и религии

Оправдывая свои притязания на переходившие под его контроль территории, Ибн Сауд заявлял: «Я – араб из лучших арабских семей. Я властвую потому, что мои отцы и деды с древности известны как правители. Я властвую потому, что так предопределил Господь, потому, что обладаю арабской честью»3. Адекватное понимание этого высказывания возможно при условии, что арабская самоидентификация монарха должна трактоваться как указание на его принадлежность к бедуинскому обществу территории, где формировалось саудовское государство и где его род занимал ведущее место в присущей этому обществу социальной стратификации.

Аравийские монархии возникали на основе клятвы верности, оформлявшейся как соглашение – аль-бейъа

(принцип, и сегодня лежащий в основе местных политических систем) между вооруженными группами арабских (в значении бедуинских) кочевников, с одной стороны, и с другой – оседлыми жителями оазисов. Признавая власть этих групп (сегодня – правящих династий местных государств) и сохраняя свои традиционные занятия (оазисное земледелие на внутренних территориях полуострова, караванная торговля, ремесла), эти жители, обычно принадлежавшие к менее «знатным» племенным сообществам, передавали покровителям функцию защиты своего физического существования и деятельности.

Фиксирующий аль-бейъа конституционный акт Саудовской Аравии – Основной закон правления (принятый, как и Закон о Консультативном совете, в 1992 г.) гласит: «Граждане приносят клятву верности королю на Книге Всевышнего Господа и Сунне Его Пророка, обещая повиновение и покорность в трудностях и радостях, в богатстве и в несчастии»4. Описывая

3Цит. по: Аль-Мухтар С.-Д. Тарих Аль-Мамляка АльАрабийя Ас-Саудийя фи мадыха ва хадыриха (История Королевства Саудовская Аравия в ее прошлом и настоящем). Т.П. Бейрут. Б/г. С. 10.

4Ан-Низам аль-асасий ли аль-хукм (Основной за-

состоявшийся в начале августа 2005 г. процесс заключения соглашения с умершим 23 января 2015 г. королем Абдаллой ибн Абдель Азизом, саудовское издание сообщало: «Сегодня главы племен, представители ведущих семей страны, благородные шейхи ислама и все граждане приносят присягу Служителю Двух Благородных Святынь королю Абдалле ибн Абдель Азизу. …Церемония началась во Дворце власти в Эр-Рияде в присутствии Служителя Двух Благородных Святынь. Присяга будет принесена в провинциях страны перед губернаторами – представителями монарха. В традиции саудовской власти, – продолжала далее газета, сообщая о религиозной нюансировке племенного обычая, – присяга – связующая нить между правителем и гражданином. Традиция возводит эту присягу к той, которую после кончины Пророка мусульмане принесли праведному халифу Абу Бакру»5.

Ситуация не изменилась и при переходе власти к его наследнику. 23 января 2015 г. в эр-риядском Дворце власти ему была принесена присяга «принцев [правящей семьи], верховного муфтия Королевства, улемов, министров, высших гражданских и военных руководителей, а также многочисленных граждан. Они поклялись на Книге Господа (Коране. – Г.К.) и Сунне Его Пророка быть верными Служителю Двух Благородных Святынь, правителю Королевства Саудовская Аравия Сальману ибн Абдель Азизу»6. Как и в эпоху прежнего монарха, руководители провинциальных административных образований принимали присягу от лица нового правителя. Сообщая об одной из этих церемоний, столичная газета писала: «Глава волости Хафр Аль-Батын (Восточная провинция. – Г.К.) принял многочисленных граждан, а также руководителей всех правительственных учреждений, действующих в волости… принесших присягу верности Служителю Двух Благородных Святынь, правителю Королевства Саудовская Аравия Сальману ибн Абдель Азизу»7. Речь вновь шла, как подчеркивал заместитель министра социальных дел, о «нерушимости связи между государством и его праведными прави-

кон правления). Ст. VI. (Бен Баз А.А. Ан-Низам ассиясий ва ад-дустурий ли Аль-Мамляка Аль-Арабийя Ас-Саудийя (Политико-конституционная система Королевства Саудовская Аравия). Эр-Рияд, Дар Аль-

Харриджи, 2000. С. 265).

5Аль-Малик Абдалла: ваъидакум аля ихкак аль-хакк ва ирса аль-адль (Король Абдалла: я обещаю вам следовать путем права и созидания справедливости) (Аш-Шарк Аль-Аусат. 4.082005. URL: http://aawsat.com/details.as p?section=1&issueno=9746&article=315859).

6Аль-Малик Сальман ва аль-амир Мукран ва вали вали аль-ахд яталяккун аль-бейъа (Король Сальман, принц Мукран и наследник наследника престола принимают присягу) (Аль-Хайят. 23.01.2015. URL: http://alhayat. com/Articles/6991041).

7Тавафуд аль-джумуа ли аль-иза ва аль-бейъа би Хуфр Аль-Батын (Церемония скорби и принесения клятвы верности в Хуфр Аль-Батын) (Ар-Рияд. 28.01.2015. URL: http://www.alriyadh.com/1016730).

телями, творящими добро и справедливость на благо граждан и родины»8.

Контролировавшие оседлое население группы ко-

чевников-арабов были объединены большой семьей – аль (слово, присутствующее в названиях династий современных аравийских государств), играющей роль аристократического звена такого союза. Ее статус всегда сопрягался с кодексом арабской чести. Становление саудовской государственности (ее начало относится к 1740-м гг.), определявшееся переселением предков Аль Сауд из Эль-Хасы в оазис Эд-Диръийя (ныне в черте «большого Эр-Рияда») и возникновением Диръийского эмирата, не стало в этом отношении исключением9. В дальнейшем же включение определения арабский в название саудовского государства и его распространение на все завоеванные Ибн Саудом территории означало лишь, что заключенные «соглашения» превращали население этих территорий в подданных монарха, «овеянных славой» короля-бедуина. Государство короля-основателя становилось «арабским» (это определение содержится в I статье Основного закона правления10) потому, что, по словам историка, на его территории, «объединенной Служителем Двух Благородных Святынь», проживает «славная нация арабов, говорящих на великом языке Благородного Корана»11. Официальное издание в этой же связи подчеркивало: «Правители и граждане Королевства – арабы, принадлежащие к ста древним племенам, образующим саудовский народ»12. Говоря о саудовской монархии, нынешний заместитель наследника престола и министр обороны, сын правящего монарха принц Мухаммед бен Сальман подчеркивал: «Наша монархия не похожа на ее европейский аналог. Наша монархия имеет форму племенного института. Она основывается на связи основных племен и региональных сообществ с вершиной [правящего истеблишмента]. Нам всегда необходимо принимать во внимание привилегии и нужды этих племен и сообществ»13.

8Ад-Доктор Аш-Шахиб: мубаяъа аль-малик Сальман туаккид таляхум ад-дауля ва аль-кияда ар-рашида (Доктор Аш-Шахиб: клятва верности королю Сальману подтверждает нерушимость связи между государством

иего праведными правителями) (Сайт министерства социальных дел. 8 февраля 2015. URL: http://www.mcs. gov.sa/InformationCenter/News/MinistryNews/Pages/ news14360405–2.aspx).

9Аль-Усейман А.С. Тарих Аль-Мамляка Аль-Арабийя Ас-Саудийя. Аль-Джуз аль-авваль (История Королевства Саудовская Аравия. Ч. I). Эр-Рияд, Мактаба альмалик Фахд аль-ватанийя, 1999. С. 80–81.

10Ан-Низам аль-асасий ли аль-хукм. Ст. I. (Бен Баз А.А. Указ. соч. С. 264).

11Аль-Мухтар С.-Д. Указ. соч. С. 458.

12Ламахат ан савабит ас-сияса ас-саудийя (Очерки о константах саудовской политики). Эр-Рияд, Дар Аль-

Харриджи, 1995. С. 114.

13Аль-Амир Мухаммед бен Сальман: таршид аль-ида альхукумий вахид мин тахаддиятина ар-раисийя (Принц Мухаммед бен Сальман: решение вопроса государ-