Arendt_Kh_Vita_activa_ili_o_deyatelnoy_zhizni

п с тех пор первоначальное убеждение Нового времени, что человек способен познавать только то что сам сделал - сперва казалось бы исключительно благоприятное для перспектив homo [аЬег'а,- все больше и больше уступало еще более адек­ ватному специфически новоевропейской мыслп убеждению что все сущее есть лишь функция и экспонент процесса; а это про­ цессуальное мышление чуждо или даже враждебно противо­ стоит потребностям и идеалам ментальности, ориентированной на изготовление. Ибо принцип полезности хотя и постулирует в качестве своей абсолютной точки отсчета человека, превра­ щающего сущее в сырье чтобы использовать его и производить

из полученного материала предметы, но он постулпрует тем

самым также и объективный мир предметов потребления, пред­ стающий человеку пусть и не прямо как мир, но по меньшей мере как окружающий мир. Когда это соотношение между че­ ловеком и окружающим миром теряет под собой обеспечение,

когда в предметах мира видят уже не в первую очередь их по­

требительную ценность и судят о них не по их полезности, ког­ да все вещи становятся вместо этого более или менее произ­ вохьными, в любой момент заменимыми побочными продук­

тами процесса производства, в ходе которого они возникли, когда конечный продукт ПРОИЗВОДС1'венного процесса уже бо­ хее не конечная цель и произведенный предмет уже не дости­ гает как бы покоя в своем применении, исходно предустанов­ ленном, но должен служить для того, чтобы "произвести что­ то другое", - то с принципом полезности действительно дале­ ко уже не уедешь; предмет уже никакая не "абсолютная" цен­ ность, его ценность "второстепенная, а мир, не содержащий первичных ценностей, не может содержать и вторичных" 71.

нии к хафнеровскому изданию Бенгама. Галеви (Elie Halevy, La Роггпа­

поп du гаdiсаlismеphilosophique, 3 vol. 1901-04; The Gгowth ot'Philo-

sophical Radicalism, 1928) указывает на то, что как Беккариа, так и Бентам зависимы от Гельвеция "Ое l'Еsргit .

74 Lajleur, ор. сп., р. XI. - Бентам лично против утилитаризма,

потому что "the \\IOгdutility does not 80 cleaI'ly point to the ideas оf'рlеа'ш,-е

апсl pain ав the wогds Еарртея: and /elicity do" (примечание на с. 1 изда­ ния Хафнера). Его основной упрек принципу полезности тот, что пользу нельзя измерить и выразить численно; а без возможности та­ кого вычисления, похагает он, не было бы никакой возможности объективного критерия справедливости инесправедливости. Бентам

выводит принцип наслаждения из принципа полезности, совершен­

но освобождая понятие пользы от идеи употребимости (см, § 3 пер-

В принципс эта радикальная утрата ценности внутри ограни­ ченной концептуальной сферы самого Ьогпо fаЬег'а происхо­ дит уже тогда, когда он начинает видеть в себе не изготовителя вещей и создателя творений рук человеческих, но ПрOlпводи­ техя орудий, а именно прежде всего фабриканта "орудий для производства орудий", изготовляющего попутно и вещи. Если кому-то в этой связи вообще еще захочется применять прин­ цип полезности, он обратится прежде всего не к предметам упот­ ребления и их непосредственной пользе, а к проиэводственно­ му процессу как таковому. Все, что так или иначе повышает производительность или снижает необходимое для производ­ ства напряжение и усилие, считается полезным. Это означает что мерилом становится уже не применение и употребление, а "удовлетворение" -сумма удовольствия и неудовольствия, ис­ пытываемая в производстве или потреблении.

Изобретенное Бентамом "вычисление страдания и удоволь­ ствия" несло двойную выгоду, вводило по видимости матема­ тический метод в этические науки и вместе с тем вроде бы пред­ лагало принцип, опирающийся исключительно на саморефхек­ сию. Под "счастьем" он понимал конечную сумму ощущений

удовольствия, остававшуюся после вычитания из них чувств

неудовольствия; но это находимое путем математического вы­

числения удовольствие проявляется исключительно в сознании, оно не имеет внешних признаков подобно богатству или здо­ ровью и остается таким образом замкнуто само на себе и отре­ зано от внешнего мира, подобно декартовскому cogito те со­ gitаге. Невысказанная исходная посылка Бентама конечно та же самая что и в философииначала Нового времени; она пред­ полагает, что общее всем людям не мир, а повторяющаяся в

каждом отдельном экземпляретождественностьопределенных

свойств, собственно только и позволяющая ему вычислить с

псевдоматематическойдостоверностьюсумму чувств удоволь­ ствия и неудовольствия.Если слово гедонизм уже для поздне­ античногоэпикурействане на своем месте, то прямо-таки гро­

тескно применять его в отношении модерна с его мировоззре-

вой главы его труда). И это освобождение знаменует поворотный пункт в истории утилитаризма. Ибо хотя принцип полезности тоже первично отнесен к Я, однако лишь Бентамом этот принцип был ра­ дика.'\изирован так, что все связи с независимым миром употреби­ тельных предметов отпали и теперь осталось действительно иметь

дело лишь с ощущением похьзы, соотв. наслаждения, или, как гово­

рит Гахеви, с эгоизмом, возведенным в универсахьныйпринцип.

нием, имеющим очень мало общего со старой философской школой. Принцип гедонизма, как мы уже упоминали,не удо­ вольствие, а избежание неудовольствия,и Юм, который В от­ личие от Бенгама был фихософом,очень хорошо знал, что ис­ тинный руководящий принцип гедонизма не удовольствие,а боль, не желание,а страх. "Если вы спросите,почему [кто-либо] хочет:здоровья,он уверенноответит,потомучто болезньмучи­ тельна. Если вы продолжитесвои расспросы и захотите знать причину,почему он ненавидитболь, то невозможно,чтобы он когда-либосмог ее назвать. Это конечная цель, никак не СООТ­ носящаясяс каким-либодругим предметомстремления"7',. При­ чина этого своеобразного обстоятельства та, что только боль,

но никогда не наслаждение, совершенно независима от какого­

либо объекта, будучи вообще единственным состоянием, в ка­

ком человек действительно ничего не чувствует кроме самого себя; в удовольствии, наоборот, наслаждаются не самим собой а предметом. Боль есть единственное поистине абсолютно внут­ реннее чувство, которое по беспредметности вполне может со­

перничать с логическими и математическими умозаключения­

ми и убедительная сила которого вполне сравнима с силой оче­

видности этих последних.

Укорененность гедонистического мировоззрения в опыте боли как своей основе одинакова, конечно, и в античности и в Новое время; однако эта укорененность все же ПО.'\учает в Но­ вое время другой и усиленный оттенок. В античности в конеч­ ном счете сам мир заставлял людей замкнуться в себе, чтобы избежать причиннемого им страдания, а это значит что удо­

вольствие и неудовольствие тогда сохраняют еще какое-то, пусть

негативно окрашенное отношение к оставляемому миру. Мно­ госложные разновидности отчуждения от мира в древности - от стоицизма и эпикурейства до гедонизма и цинизма - мож­ но всегда объяснить глубоким недоверием к миру, стремлени­ ем защититься и спастись от мира, уйти от подстерегающих в нем нужды и опасностей, сосредоточившись на интимном, в сфере которого самость встречается лишь сама с собой. Новоев­ ропейские аналоги этих течений, а именно пуританство, сенсу­ ализм и наконец бентамовский гедонизм, возникают из недо­ верия человека к самому себе и восходят к сомнению, поста­ вившему под вопрос способность чувств вмещать действитель­ ность, способность разума вбирать истину и тем самым совер-

7', Цитируется по: Ha[el'Y, ор. cit.

шенство человеческой природы вообще; их отправная точка

не исиорченностьмира, а несостоятельностьи порочность че­

ловеческойприроды.

Эта порочностьни по своему происхождению,ни по свое­ му содержанию не христианская и не библейская, хотя было неизбежно,коль скоро все происходиловнутри иудео-христи­ анской традиции, чтобы пуритане понимали ее как следствие первородногогреха, тогда как сенсуализмбольшей частью со­ знательнообрашахсяпротивхристианства- причем оказыва­ ется трудно решить, что причинило больше вреда или было отвратительнее, пуританский фанатизм, враждебный чувству и человеку, или бесстыдство, с каким стыдливые и беззастен­ чивые последователи Бенгама объявляли добродетелью то, что всегда считахось пороком, Если античность мобилизовала силу воображения и память чтобы вызвать иллюзию блаженной удовлетворенности - представление чувства боли, чтобы под­ нять нейтральную безболезненность до наслаждения, или вос­ поминание о счастливых моментах, чтобы забыть об острой боли, - то модерн нуждался в вычислении ощущений удоволь­ ствия и неудовольствия или в пуританской морахьной бухтах­ терrш, зачисляющей заслуги в кредит, а прегрешения в дебет, чтобы тем или другим способом достичь иллюзии математи­ ческой достоверности в делах счастья или спасения души. (Эти искусства морального расчета духу позднеантичных философс­ ких школ совершенно чужды. Стоит подумать лишь о самодис­ циплине, трезвости и строгом благородстве нрава, отхпчавшнх в античности человеческий тип, прошедший чеканку эпикурей­ ской или стоической школы, чтобы заметпть пропасть, отделя­ ющую эти течения от новоевропейского пуританизма, cerKya- лизма и гедонизма. И в свете этой принципиахьной разницы почти безразлично, отмечен ли еще современный характерный тип старинной, узколобой, фанатической самоправедностью пуритан или уже распахся на стадии эйфории и депрессии, бес­

сильного подчинения постоянно меняющимся настроениям,

ставшего таким тпппчным для новейшего, всё себе дозволяю­ щего эгоцентризма.) Мы вправе думать что сомнительного от­

крытия, согласно которому "природа подчинила человечество

власти двух суверенных господ, боли и удовольствия" 76, И аб-

76 Первая фраза труда Бентама гласит: "Natllre [гах placed гпапкпк!

шшег the governance of' two sovel'eign гпаыегв, рагп and pleasurc". Га­

.хеви указывает здесь на почти дословное совпалениес Гельвецием,

сурдного представленияо точной науке этики, которая позво­ лила бы измерять градус интенсивности психических впечат­

.хений и переводить результаты измерений в правила поведе­ ния П, было бы недостаточнодля обеспечения принципу удо­

вольствия И калькуляции счастья такого влияния на духовную

историю англоязычного мира.

В действительностиза теорией святости эгоизма и благоде­ тельной силы беззастенчивойзащиты интересов во всех ее раз­ новидностях, непревзойденная банальность которой задавала тон всякому обсуждениюнравственныхпроблем в восемнадца­

том и начале девятнадцатого веков, стояла другая точка отсче­

та, из которой по сути дела вытекал гораздо более могуществен­ ный принцип чем какой мог быть предоставлен калькуляцией удовольствия, а именно принцип самой жизни. Если присмот­

реться внимательнее,то выясняется, что удовольствие и неудо­

вольствие, страх и влечение во всех этих системах имеют це­

лью не столько "счастье", сколько интенсификациюжизни ин­

дивида и гарантированиежизненного процесса человеческого рода. Будь новоевропейскийэгоизм действительнотем беззас­ тенчивым порывом к наслаждению, за какой он себя выдает, он не мог бы никак обойтись без того, что в любом подлинно

гедонистическом мировоззрениисоставляет непременноеядро аргументации,а именно радикальноеоправданиесамоубийства. Таковогооднако не обнаруживаетсяни в одной из этих систем,

что одно уже указывает на то, что мы здесь по существу имеем

дело с некоего рода философией жизни, а именно с философи­ ей жизни в ее самой вульгарной и некритичнойформе. В конце концов все прочее оказывается отнесено так ИЛII иначе к самой

жизни, именно поскольку интересы индивидов равно как ин­

тересы рода человеческого приравниваются к требованиям индивидуальнойжизни или родовой жизни, как если бы само собой разумелосьчто жизнь среди благ превышевсего, как если бы в принципе не было такой жизни, которой следовало бы

предпочесть смерть.

но говорит, что "было лишь естественно, чтобы столь расхожая идея в конце концов приве.\а к тождественной формуле". Это хотя и вер­

но, но показывает, что мы здесь имеем ле.хо с писателями, которые не являются философами; ибо в философиипросто-таки невозможночто­ бы какая-либо даже самопонятнейшая идея была выражена двумя

авторами в одних и тех же словах, разве что один просто списал ее у

другого.

77 HalellY, ор. cit.

44 Жизнь как высшее благо

Природа методохогии наук о духе такова, что они могут С бохьшой последовательностью и связностью обрисовать и .лэбъ­ яснпть" нсторнческие обстоятельства, так что и здесь тоже мож­ но легко вывести современное понятие жизни в рамках общего развигия идей из тех апории и затруднении, в которых запута­ лась новоевропейская философия после Декарта. Что однако к сожалению всегда ускользает в подобных выяснениях, так это сама действительность, и всегда остается незамеченным тот простой факт, что все "идеи" и понятия как продукты духа а рп­ огi так тесно связаны между собой, что никогда не бывает не­ возможно как-то вывести и дедуцировать одно из другого. Сво­ ей гтобелой Ьогпо t'abeг был обязан одному событию, а именно тому что ему удалось найти инструмент, революционно преоб­ разовавший все естествознание; его иоражение опять же было следствием того, что в силу этого преобразования физика пре­ враТIIлась в астрофизику, а наука о природе в науку об универ­ суме. В итоге остается лишь объяснить почему это поражение закончилось именно победой апппа! laboral1s; почему победа \'ita activa над vita сопtеmрlаtivа имела следствием то, что имен­ но работа получила первенство над всеми другими деятельнос­

тями; или, иначе говоря, почему внутри многосложных под­ раздехений человеческой обусловленности и соответствующих им чеховеческик способностей абсолютно господствующим стал именно факт жизни.

Тут прежде всего надо взять в расчет то, что новоевропейс­

кие сдвнги и перевороты совершались в христианизированном

обществе, чья основополагающая убежденность в святости жиз­ нп не только благополучно персжила закат христианской ре­ лигии, но и не была по-настоящему потрясена даже всеми эти­ ми событиями. А это означает, что новоевропейский поворот шел еще по следам той решающей перемены, которую христп­ анство в начахе нашего летоисчисления внесло в античный мир и которая была политически раДИК;L\ьнее чем все специфичес­

кие, догматические вероучительные содержания, что явствует

уже из того что она осталась почти не затронута исчезновением этих вероучительных содержаний. Ибо христианская спаситель­ ная весть о бессмертии индивидуахьиой жизни в самом его су-

югся эти системы, образуют не создание и мир, не действие и дела

человеческие, а жизнь и ее плодовитость.