Глава 6. Основные тенденции в развитии благотворительности и призрения в XIX веке. Возникновение «карцерной» системы

Век Просвещения, как уже отмечалось выше, подвел черту под существованием практики изоляции, доказав ее несостоятельность и несовместимость с «естественными правами», какими обладает всякий человек от рождения. Но влияние просветительской идеологии на реформирование системы призрения в Европе оказалось достаточно противоречивым. Так, во второй половине XVII в. наряду с созданием работных домов возникли и бесплатные благотворительные школы для детей бедноты, целью которых стало воспитание и подготовка ответственной и квалифицированной рабочей силы. Вплоть до середины XVIII в. в общественном мнении, бытовало убеждение «не принимать на работу слуг, не умеющих читать, писать и считать».

В 1760 – 1770-е гг. во Франции прошла дискуссия по проблемам реформы образования, на итоги которой огромное влияние оказали идеи философов-просветителей. Итоги дискуссии оказались крайне неоднозначными и были отражены в сочинении французского государственного деятеля и близкого друга Вольтера Ля Шалоте «Опыт о национальном воспитании, или Учебный план для молодежи» (1763). Автор выступил с требованием государственного светского образования, замечая, что «государство должно вырвать молодое поколение из рук церкви и дать ему воспитание, основанное единственно на разуме». Однако, по мнению того же Ля Шалоте, школ, предназначенных для бедноты, оказывалось слишком много, и сами эти школы ни к чему хорошему не вели. «Все, даже народ, – саркастически писал Ля Шалоте, – хотят учиться – землепашцы, ремесленники отправляют детей в провинциальные коллежи... и после довольно посредственной учебы, научившись прежде всего презирать профессию отцов, они устремляются в монастыри, в священнослужители, в служители юстиции». Детям бедноты следовало бы запретить посещать общеобразовательную школу, как начальную, так и среднюю. Критике подвергались в первую очередь церковные школы: «Братья христианских школ... появились и все погубили. Они учат читать и писать людей, которых следует учить лишь рисовать, управляться с рубанком и напильником. Для блага общества надо, чтобы познания простого человека не выходили за рамки его традиционной специальности».

Идеи Ля Шалоте встретили горячую поддержку со стороны Вольтера, который в 1766 г. писал: «Народ необходимо направлять, а не учить – он этого не достоин. Мне представляется крайне важным, чтобы нищие были невежественными». Следовало остановить «повальное увлечение образованием, охватившее лачуги», плодившее «шарлатанов, интриганов, завистников и прочих несчастных», вносившее сумятицу во все сословия.

В «естественности» и «преимуществах» жизненного предназначения убеждал бедняков и экономист Адам Смит, который в «Теории нравственных чувств» утверждал: «Что же касается того, что составляет истинное счастье, то они [бедняки] нисколько не стоят ниже тех, кто, казалось, был поставлен значительно выше их. Относительно физического здоровья и душевного счастья все слои общества находятся на одном уровне, и греющийся на солнышке у дороги нищий обычно обладает таким чувством безопасности, к которому короли лишь стремятся». При этом сами бедняки полноценными людьми не считались: так, французский аббат Сиейес в конце XVIII в. откровенно писал: «…Эта громадная толпа двуногих орудий, лишенных свободы, лишенных нравственности, обладающих лишь своими двумя добывающими гроши руками и высосанной душой, – это их вы зовете людьми?».

В первой половине XIX в. идеи жизненного предназначения человека получили свое дальнейшее развитие, получив медицинское обоснование. Так, парижский врач Декуре в работе «Медицина страстей» (1842) утверждал, что чрезмерное стремление к успеху проявляется в опасных клинических симптомах, а «самым обыкновенным концом таких душевных страстей становится меланхолия и венчает все мономания».

Параллельно возникла идея о большей специализации образования в зависимости от жизненного предназначения человека. Кардинал де Берни в конце XVIII в. писал: «Мне бы хотелось, чтобы каждый учился в соответствии со своим сословием и будущей профессией. Я вижу лишь три общих для всех людей элемента образования: религия, через которую они обретут спасение, законы, позволяющие защищать собственность, свою и других, и, наконец, медицина, знание, помогающее сохранить здоровье».

Итогом данного противоречия, отразившегося на сфере призрения, стало зарождение так называемой «карцерной» системы благотворительности, во многом перенесшей тюремные карательные процедуры в общественную практику. «Карцерная» система, пришедшая к середине XIX в. на смену практике изоляции, предоставляла своим заключенным некое подобие свободы выбора, но одновременно заимствовала и принципы тюремного заключения. В рамках «карцерной» системы принцип безусловной изоляции от общества уже не соблюдается в полной своей мере, а принцип извлечения пользы предусматривает не только использование дешевой рабочей силы, но может сочетаться с состраданием и оказанием необходимой помощи. Тем не менее, «карцерная» система, охватившая наиболее обездоленные слои населения, выполняла роль социального амортизатора, имея целью поддержание равновесия в обществе.

Сужается в рамках данной системы и количество объектов социального призрения: из их числа исключаются здоровые бедняки, способные свободно продавать свою рабочую силу на рынке труда. Один из популяризаторов новой системы призрения Моро де Жонн в 1846 г. отмечал: «Наши благотворительные заведения представляют собой превосходно согласованное целое, благодаря которому нуждающийся ни на миг не остается без помощи от колыбели до могилы. Посмотрите на обездоленного: вы увидите, что он рождается подкидышем, попадает в ясли, потом в приют, шести лет поступает в начальную школу, позднее – в школу для взрослых. Если он не может работать, то его берут на заметку в окрестном благотворительном бюро, а если заболеет, то может выбирать из 12 больниц. Наконец, когда парижский бедняк подходит к концу жизненного пути, его старости дожидаются 7 богаделен, и зачастую благодаря их целительному режиму его никчемное существование длится куда дольше, чем жизнь богачей».

Иными словами, «карцерная» система уже не представляет из себя изолятор в его чистом виде: это целая сеть благотворительных заведений, оказывающих специализированную помощь нуждающимся. В эту сеть включаются сиротские приюты, благотворительные школы, школы для взрослых, бесплатные больницы, богадельни и т. п. Объектами социальной помощи становятся дети-сироты, дети, обладающие физическими и умственными недостатками развития, неизлечимо больные, одинокие старики и др.

Пионерами в создании новой системы стали Франция, Великобритания и Германия, а затем и США.

Во Франции уже в первой половине XIX в. были созданы специальные колонии для бедных, беспризорных и бродячих детей (в 1840 г. была открыта колония Пети-Бур, в 1842 г. – колония Оствальд), дома милосердия и благотворительные заведения для молодых преступниц, для девиц, «боящихся думать о выходе в беспорядочный мир», для «бедных невинных девочек, которым угрожает ранняя порочность из-за безнравственности матерей», для несчастных девушек, подбираемых у дверей больниц и в меблированных комнатах. По закону 1850 г. во Франции создавались исправительные колонии для несовершеннолетних, а также для «порочных и строптивых воспитанников детских домов», которые должны были «воспитываться сообща в строгой дисциплине и использоваться на работах в сельском хозяйстве и близких к нему отраслях промышленности».

Образцом стала открытая в январе 1840 г. исправительная колония для несовершеннолетних преступников в Меттрэ, сочетавшая в себе приют, тюрьму, школу, мастерскую и армейский полк. Заключенные были разделены на небольшие иерархически организованные группы, построенные сразу по пяти моделям: «семьи» (каждая группа представляла собою «семью», состоявшую из «братьев» и двух «старших»), «армии» (каждая «семья» подразделялась на две «роты»; заключенный имел свой номер и обучался азам военных упражнений; ежедневно проверялась чистота помещений, еженедельно производился осмотр одежды, трижды в день – перекличка), «мастерской» (с начальниками и старшими мастерами, обеспечивавшими регулярность работы и отвечавшими за обучение самых молодых заключенных), «школы» (каждый день один или полтора часа уроков), «суда» (ежедневно в общем зале происходило «распределение правосудия», «малейшее неповиновение наказывается, и лучший способ избежать серьезных нарушений – строжайше карать за самые ничтожные проступки»; основным наказанием было заключение в карцер, ведь «изоляция – лучшее средство воздействия на нравственность детей... в одиночестве прежде всего голос религии обретает всю свою эмоциональную силу»).

В Меттрэ особое место отводилось воспитателям, которые совмещали в себе сразу несколько функций – судей, учителей, мастеров, «офицеров» и «родителей», становясь в некотором роде «специалистами по формированию детского поведения». Воспитатели контролировали 9 – 10 часов ежедневной работы (ремесленной или сельскохозяйственной), руководили физическими упражнениями, военной подготовкой, следили за подъемом по утрам и своевременным отходом ко сну, заставляли детей делать гимнастику, следили за чистотой, присутствовали при мытье детей и т. п. В основе лежало убеждение: «Все, что вызывает усталость, способствует изгнанию дурных помыслов; потому надо позаботиться, чтобы игры включали тяжелые физические упражнения. Вечером они засыпают, едва коснувшись подушки».

Из повседневного поведения колонистов непрерывно извлекалось знание, используемое в качестве инструмента постоянной оценки: «При поступлении в колонию ребенка подвергают своего рода допросу, чтобы получить сведения об его происхождении, положении его семьи, проступке, приведшем его на скамью подсудимых, и обо всех других правонарушениях, совершенных за его короткую и часто очень несчастную жизнь. Эти сведения записываются в таблицу, куда, в свою очередь, вносится вся информация о каждом колонисте, его пребывании в колонии и месте, где ему разрешено жить по освобождении». Из функционирования колонии в Меттрэ очевидной становится и основная задача новой системы государственного призрения – сформировать послушного власти и дисциплинированного индивида: «В качестве учеников они подчиняются дисциплине, какую впоследствии будут насаждать в качестве учителей».

Тогда же, в середине XIX в., были созданы учреждения для брошенных или нищих детей, сиротские приюты (крупнейшие – Нэхоф и Мэниль-Фирмен), заведения для подмастерьев («Вифлеем» в Реймсе и «Дом» в Нанси) и «заводы-монастыри». Примером последних могут служить заводы в Ла Соважэр, Тараре и Жюжюрьё для малолетних работниц, поступавших туда в тринадцатилетнем возрасте, долгие годы живших в заточении и выходивших во внешний мир только под надзором. Девушки получали не зарплату, а содержание и премии за усердие и хорошее поведение, которыми могли воспользоваться лишь при выходе из монастыря.

В середине XIX в. в Лилле был организован особый рабочий городок, представление о котором может дать следующее его описание: «Чистота всегда в повестке дня. Она в центре всех правил. Предусматривается ряд строгих мер против буянов, пьяниц, всяких беспорядков. Тяжелый проступок влечет за собой изгнание. Приобретшие прочные привычки к порядку и экономии, рабочие уже не покидают цеха по понедельникам. За детьми хорошо присматривают, а потому они уже не оказываются причиной неприятных происшествий. Присуждаются премии за содержание жилищ, за хорошее поведение и за знаки преданности, и каждый год за эти премии спорят многочисленные претенденты».

В США своеобразным аналогом стала так называемая «Лоуэлловская система», при которой молодые девушки нанимались на работу на фабриках и жили в общежитиях под присмотром экономок. Такие общежития стали похожи на тюрьмы, где контролировалось правилами и строгим распорядком. Ужин, который подавали после того, как женщины вставали в 4 утра и работали до 7.30 вечера, часто состоял лишь из хлеба с подливкой. Бурное развитие промышленности вызвало к жизни строительство рабочих поселков при фабриках (например, в Род-Айленде, Коннектикуте, Нью-Джерси и Пенсильвании). Жителями бараков, в основном, становились иммигранты: эти люди жили в трущобах, принадлежавших компаниям, получали зарплату расписками, которые они могли использовать только в магазинах фирмы; если качество их работы не устраивало, рабочих увольняли.

В Великобритании к середине XIX в. получили развитие рабочие школы для уличных детей, основанные на идее о том, что леность является основой для пороков и труд – лучшее лекарство против них. Поэтому в данных школах превалировало обучение ремеслам, причем выделилось три основных типа школ в зависимости от категории призреваемых: детей бедноты, детей-бродяг и малолетних преступников. Школы для детей бедноты создавались при местных приходах, дети содержались в них вместе с родителями под надзором школьных комитетов. К началу 1860-х гг. имелось около 470 таких школ, где обучалось почти 35 тысяч детей. Для бродяг были учреждены особые рабочие школы, где в 1851 г. обучалось более 22 тысяч детей. Создавались такие школы в основном при ночлежных приютах. Наконец, третьей категорией благотворительных школ стали заведения для малолетних преступников (так называемые «реформатории»). Наибольшую известность в середине XIX в. получил «реформаторий» в Редхилле, где содержалось более 250 человек.

Функцию «дисциплинирования» масс выполняли также религиозные группы и благотворительные организации, преследуя и религиозные (обращение и наставление), и экономические (помощь и побуждение к труду), и политические (борьба с недовольством и волнениями) задачи. На это указывают правила парижских приходских благотворительных обществ, созданных на рубеже XVIII – XIX вв. Обслуживаемая ими территория подразделялась на кварталы и кантоны, распределяемые между членами общества. К середине XIX в. насчитывалось около 1800 таких обществ, управлявшихся 25 тыс. церковнослужителей.

Ответственные должны были регулярно обходить свои участки с целью «стараться искоренить злачные места, табачные лавки, биллиардные, игорные дома, предотвратить публичные скандалы, богохульство, безбожие и прочие беспорядки, о коих им станет известно». Они также должны были посещать бедных в индивидуальном порядке не только с целью оказания помощи, но и, что не менее важно, с целью сбора сведений: о наличии постоянного жилья, знании молитв, посещении церкви для исповеди и причастия, владении ремеслом, нравственности («не впали ли они в бедность по собственной вине?»). Наконец, ответственные с помощью наводящих вопросов должны были выяснить, как нуждающиеся в помощи люди «ведут себя в семье, живут ли в согласии между собой и с соседями, воспитывают ли детей в страхе Божьем». Особое внимание уделялось вопросам соблюдения религиозной морали: «Не укладывают ли взрослых детей разного пола вместе или к себе в постель, нет ли в семьях распущенности и разврата, особенно по отношению к взрослым дочерям?».

Надзор за поведением индивидов обеспечивали и карательные органы, составлявшие разветвленную и иерархически организованную структуру. Так, в начале XIX в. полицейская сеть в Париже, помимо штатных работников, включала регулярно оплачиваемых «наблюдателей», тайных агентов, осведомителей и, наконец, проституток.

Благотворительные общества и полиция составили неотъемлемые части «карцерной» системы призрения, соединяя ее промежуточные элементы (приюты, богадельни, больницы, школы, колонии и т. п.) и приучая массы к порядку и повиновению. К примеру, автор популярного памфлета «Бедность во Франции» Франсуа Марбо писал: «Достойный нуждающийся честен, почтителен, благодарен и покорен… Он благодарен за услуги, которые мы ему оказываем и всегда готов посвятить себя своим благодетелям… Он скромен и терпеливо переносит все невзгоды… Покорность – добродетель бедных».

Особое место в «карцерной» системе призрения заняли заведения для малолетних детей: ясли и детские сады, созданные прежде всего для беднейших слоев населения. Ясли стали новым типом благотворительных заведений и впервые возникли в середине 1840-х гг. во Франции, в Париже, по инициативе Марбо. По его мнению, ясли, предназначенные для детей низших классов общества, должны были заменить ребенку мать и предохранить его от вредных условий жизни среди нищеты. Иными словами, цель яслей состояла в искусственном изъятии детей из общества. Уже в 1855 г. сеть яслей во Франции состояла из 400 заведений. Вторым типом благотворительных заведений стали дневные приюты, целью которых стало обеспечение надзора за детьми, чьи родители работали. Один из первых таких приютов появился в 1780 г. в Штейнгале (Эльзас, Франция) по инициативе местного священника Оберлина. Он нанял за свой счет комнату, куда собирал оставленных родителями детей (в основном девочек), причем старшие из них обучались вязанию и шитью. Вскоре подобные заведения появились в Германии. Так, в 1802 г. княгиня Паулина устроила образцовый приют в Липпе-Детмольде, принимая в него детей родителей, занятых на сельскохозяйственных работах, в возрасте не моложе года и не старше четырех лет. Летом и осенью, пока продолжались полевые работы, то есть с конца июня и до начала октября, дети оставались в приюте в течение целого дня (с 6 часов утра до 8 часов вечера).

В дальнейшем дневные приюты, получившие название «детских садов», получили большое распространение в европейских странах благодаря деятельности германского педагога Фридриха Фрёбеля (1782 – 1852). В 1826 г. появилась его работа «Воспитание человека», где автор обосновал необходимость создания данного типа заведений для детей от 3 до 7 лет. В основе методики Ф. Фрёбеля лежало применение «образовательного» труда, который должен был подготовить детей рабочих к своему жизненному призванию, и соблюдение строжайшей дисциплины. Для реализации этой идеи Ф. Фрёбель открыл детские сады в ряде городов Германии (в Гамбурге, Дрездене, Лейпциге, Готе и др.).

Как уже отмечалось выше, детские сады создавались для детей, чьи родители были заняты на производстве. Так описывал современник обычное утро работницы табачной фабрики в Дюссельдорфе в конце XIX в.: «Из дверей дома вышла первая женщина. На руках орущий младенец, за руку ведет второго. Он трет себе глаза, плачет и не хочет открывать заспанные глазки. Мать тащит его за собой, нужда уже задавила в ней все нежные чувства. За ней спешит старшая с материнской фляжкой с кофе, в другой руке она несет пеструю подушку, рожок для младенца и кулек с сухарями. Так идут к воспитательнице. Дети сразу начинают кричать, как только их “сдали”. Но мать их не слушает, только прочь, прочь! На часах уже пробило почти шесть. Подобные групповые сцены можно видеть дюжинами. Утро за утром».

Во второй половине XIX в. детские сады появились и в других странах Европы (во Франции, Великобритании, Бельгии, Нидерландах), а также в США. В то же время, применение методики Ф. Фрёбеля привело к ее изменениям в соответствии с национальными особенностями. Так, в Бельгии детские сады основывались на свободном выборе занятий для ребенка при максимальном ослаблении контроля и дисциплины, что давало простор развитию индивидуальных способностей. В США возникает особый тип детских садов для девочек, где пытались развить хозяйственные способности детей. Занятия детей делились на три последовательные ступени: вначале девочки обучались обычным домашним работам (уход за младшими детьми, помощь матери и т. п.), затем – стирке белья и уборке квартиры, закупке провизии и приготовлению пищи. Иными словами, в американских детских садах акцент был сделан на подготовке девочки к будущей роли домохозяйки и матери семейства.

Иную трактовку система Ф. Фрёбеля получила в Великобритании, где были созданы филантропические школы при домах призрения бедных (так называемые infant schools). В них дети получали книги, одежду и пищу за счет содержавших их общин. Функции школ были расширены: из дневных приютов они превратились в воспитательные заведения, где благодаря применению методов наглядного обучения дети к семилетнему возрасту учились читать, писать и считать. С 7 до 11 лет дети обучались в начальной школе, подготовка в которых давала возможность продолжить образование в дополнительных школах (механических, где изучалась механика, технология производства, физика и химия, и воскресных, в которых особое внимание уделялось религиозному образованию). Надо заметить, что Великобритания стала первой страной, введшей в 1870 г. обязательное начальное обучение, а в 1902 г. – всеобщее среднее образование.

И все же детские сады выполняли узкопрактическую функцию – подготовить детей бедноты к дальнейшему производительному труду. Умственное развитие ребенка оставалось здесь на втором плане, более того, стремление самого Фридриха Фрёбеля выйти за рамки такого толкования его методики встречалось с подозрениями со стороны властей. Так, в 1851 г. по распоряжению министерства просвещения Пруссии детские сады были закрыты как «рассадники коммунизма и атеизма».

Более того, на детей зачастую смотрели как на зримое свидетельство первородного греха. Так, популярный в 1880-е гг. французский педагог и психолог Бернар Пере утверждал, что дети от рождения могут проявлять страх, злобу и гнев, они легко лгут, ведь «хитрость – врожденное качество любого животного», их разум подобен разуму животных и находится на порядок ниже разума взрослых и тренированных животных. Другой педагог, Габриэль Компайре, писал, что ребенок порочен от природы и обладает «антиобщественными инстинктами». Очень немногие отваживались протестовать против уничижительного взгляда на ребенка. Одним из первых стал епископ Ф.А.Л. Дюпанлу (1802 – 1878), отстаивавший права детей перед родителями и воспитателями и утверждавший, что к любому ребенку нужно найти свой подход и первейшей задачей воспитания является раскрытие способностей ребенка. «Мое уважение к детям имеет религиозный характер, – писал Дюпанлу, – я даже научился почитать их». Не случайно книга епископа «Ребенок» (1869) и поныне считается первой в истории хартией в защиту прав ребенка.

Но новые идеи с трудом приживались в общественном сознании. Когда Эмиль Карон в начале 1860-х гг. пытался читать лекции об искусстве воспитания детей, императрица Евгения признала их непристойными. В 1865 г., когда он попытался поднять эту тему на съезде провинциальных научных обществ в Сорбонне, председатель не дал ему говорить на том основании, что подобная тема «спровоцирует взрыв бурного веселья». Попытки писателя Жюля Валлеса создать в 1870-е гг. Лигу защиты прав детей, которая могла бы отстаивать достоинство тех, «кто умирал от тоски в школе, кого доводили до рыданий дома, кого тиранили учителя или били родителей», с треском провалились. И много позднее, в 1910 г., знаменитый исследователь интеллекта Альфред Бине сетовал, что очень немногих интересует внутренний мир ребенка и то, является ли ребенок кем-то иным, кроме как маленьким человеком.

Особым типом благотворительных заведений стали школы для детей, имевших отклонения в физическом и умственном развитии. Первые заведения для слепых детей были созданы в Вене в 1784 г. Терезией Паради и в Париже в 1785 г. Валентином Гюни. Через столетие, в середине 1880-х гг., в Западной Европе насчитывалось более 120 заведений для слабовидящих детей, в том числе: в Германии – 35, в Великобритании – 27, во Франции – 16, в Бельгии и Австро-Венгрии – по 8, в Швеции, Норвегии и Испании – по 2. В США в то же время имелось 23 школы для слепых. В первой половине XIX в. возникают и методики обучения слепых письму, наибольшую известность из которых получила методика Луи Брайля (1809 – 1852): в ее основе лежала комбинация из 6 точек, дававшая возможность обозначать буквы, цифры, знаки препинания, математические, химические и нотные знаки. Первая книга на шрифте Брайля была опубликована во Франции в 1837 г. В то же время данная методика имела и существенное ограничение: шрифт мог прочесть лишь слепой, который обучался по методике Брайля – для всякого другого слепого и для зрячего он был непонятен.

Первые заведения для глухонемых детей были созданы в начале 1760-х гг. в Париже и Лейпциге. К середине XIX в. обозначились два основных направления в обучении детей с недостатками слуха. «Французское» направление признавало основой обучения умственное развитие детей, отвергая звуковую речь как ненужную и ограничиваясь приучением к письму с присоединением искусственных мимических знаков. «Немецкое» направление целью обучения ставило приспособление глухонемых к практической жизни, возможное развитие у них звукового языка при минимуме жестикуляции. Однако и во Франции, и в Германии школы для глухонемых непременно являлись закрытыми учебными заведениями, а в первой четверти XIX в. распространение получила идея создания особых колоний для слабослышащих, где последние жили бы, не вступая в контакты с внешним миром. К середине 1880-х гг. в Западной Европе имелось около 200 заведений для глухонемых, в том числе: в Германии – 75, во Франции – 53, в Великобритании – 30, в Австро-Венгрии – 16, в Швейцарии – 13. В США насчитывалось около 30 таких заведений.

В первой половине XIX в. возникли и особые заведения для умственно отсталых детей. В 1841 г. в Абендберге (Швейцария) была создана первая школа для слабоумных, в 1842 г. аналогичное заведение было открыто при Берлинском институте глухонемых.

Таким образом, на рубеже ХVIII/ХIХ вв. появляются новые сферы призрения, связанные с обучением детей, страдающих как физическими, так и умственными недостатками в развитии. В США в 1845 г. по инициативе Дороти Дикс (1802 – 1887) были открыты приюты для умственно отсталых детей в Трентоне. В основе их воспитания и обучения, за редким исключением, лежало узкопрактическое образование с целью превращения призреваемых в «полезных» членов общества. Как замечала сама Дороти Дикс, в основе ее желания помочь умственно отсталым детям лежало «нынешнее состояние умалишенных, содержащихся… в клетках, чуланах, подвалах, хлевах и загонах; их заковывают в цепи, держат голыми, избивают розгами, заставляя подчиняться».

Итак, «карцерная» система, пришедшая на смену системе изоляции, также должна была обеспечить социальный мир в обществе. В 1836 г. французская газета «Фаланже» так иронически описала «идеальный» план Парижа, диктуемый новой системой государственного призрения: «В центре и в первой городской черте – больницы для лечения всех болезней, богадельни для всевозможной нищеты, сумасшедшие дома, каторжные тюрьмы для мужчин, женщин и детей. По обочине первого кольца – казармы, суды, полицейское ведомство, жилища надсмотрщиков, площадки для эшафотов, дома палача и его подручных. По четырем углам – палата депутатов, палата пэров, академия и королевский дворец. Снаружи центрального кольца – службы, обеспечивающие его существование: торговля с надувательством и банкротством, промышленность с яростной борьбой, пресса с ложью и увертками, игорные дома; проституция, люди, умирающие от голода и погрязшие в разврате, всегда готовые открыть ухо для гласа Гения Революций, бессердечные богачи...».

Иными словами, в рамках «карцерной» системы трудоспособные бедняки должны работать на заводах и фабриках, принося пользу обществу, но «свободно» распоряжаясь своей рабочей силой; неизлечимо больные и безумцы должны находиться в больницах и клиниках; дети – в приютах, благотворительных школах и колониях; одинокие, немощные старики – в богадельнях; преступники – в тюрьмах. Бесперебойное функционирование такой системы будет обеспечивать административный и карательный аппарат (служба правосудия, полиция, армия и, наконец, благотворительные общества). Наказание и сострадание переплетаются здесь в причудливый и крайне противоречивый симбиоз. Противоречие заключалось в том, что институты «карцерной» системы, призванные оказывать необходимую помощь нуждающимся, противодействуют реальной социализации человека, определяя ему место в иерархической сословной системе и препятствуя развитию социальной мобильности в обществе. Именно это противоречие во многом и дает толчок развитию на рубеже ХIХ – ХХ вв. теории социальной работы.

XIX век ознаменовался оживлением частной и общественной благотворительности, основанной прежде всего на принципах индивидуальной поддержки и оказания адресной помощи. В Германии в 1852 г. в г. Эльберфельде была внедрена принципиально новая система помощи (так называемая «эльберфельдская»): помощь оказывалась лишь тому, кто не мог самостоятельно обеспечить себе сносное существование. Город был разбит на 31 округ, в которых работали 434 попечителя. Каждый попечитель имел 5 – 6 подопечных. Лица, попавшие в списки нуждающихся, делились на две категории: способные к работе и нетрудоспособные. Первые получали единовременное пособие для трудоустройства на работу; вторые – постоянное ежемесячное пособие. Общее число получавших пособие от города к концу 1850-х гг. составило 8688 человек (6,48% населения города). Аналогичные системы помощи впоследствии были внедрены и в других городах Германии (в Бремене, Мюнхене, Любеке). В целом же, по подсчетам исследователей, внедрение эльберфельдской системы дало к концу XIX в. снижение уровня бедности в стране на 35%.

В 1819 г. Томас Чалмерс создал в Великобритании систему спасения людей, испытывающих нужду и бедность, с помощью которой нуждающиеся «приобретали мужество» в борьбе с невзгодами. В конце XIX в. в западноевропейских странах происходит воссоздание «открытой» системы благотворительности, предполагавшей оказание помощи нуждающимся на дому без выяснения причин бедности. Так, в Великобритании в 1890-е гг. «открытой» системой охвачено около 220 тыс. человек. Вообще Великобритания в это время превратилась в страну с самым развитым благотворительным сектором; например, только в Лондоне имелось более 700 организаций, оказывавших помощь нуждающимся, суммарные траты которых превосходили бюджеты некоторых небольших европейских государств. В 1893 г. в Великобритании в благотворительных организациях бесплатно работало до полумиллиона женщин, превративших филантропию в важнейшее после домашнего хозяйства и воспитания детей занятие.

Согласно данным исследований, проведенных в 1890-е гг., половина английских семей среднего класса тратила на благотворительность больше, чем на любую другую статью семейного бюджета, не считая продовольствия. В то же время, благотворительность для обеспеченных слоев общества составила неотъемлемую часть представлений о респектабельности, благопристойности и соблюдении внешних приличий, имея своей целью нравственное совершенствование бедняков. Историк Г.Химмельфарб отмечала, что «люди викторианской эпохи, с их строгим отношением к моральным ценностям, не менее строго относились к необходимости социальных санкций для тех, кто их порочит и оскверняет». Тем самым благотворительность предназначалась только тем, кто соответствовал определенному нравственному кодексу.

Сохранялись и традиции средневековой благотворительности, основанной на отношениях «патрон – клиент», особенно в небольших провинциальных городках Англии, Франции и Германии. Здесь центром оказания помощи оставался церковный приход, а в роли филантропов выступала местная знать. Во Франции на рубеже XVIII – XIX вв. также были созданы «службы милосердия», находившиеся в введении местных коммун. Известным в округе «смиренным нищим» приходы и муниципалитеты оказывали материальную помощь, а в некоторых французских и немецких городах таким нищим было даже обеспечено постоянное место в ежегодных городских процессиях. Таким образом, маргиналы были интегрированы в общество, а благотворительность становилась символическим актом, закреплявшим взаимные обязательства «господ» и «слуг»: помощь оказывалась в обмен на «смирение» и нередко носила крайне субъективный характер, поэтому многим нуждающимся в ней отказывали по политическим, религиозным, этническим и тому подобным причинам. К примеру, барон де Жерандо, автор книги «Посетитель бедняка» (1832), полагал, что получение помощи в первую очередь зависит от «хорошего» поведения бедняка, и люди с дурными наклонностями и врожденной непредусмотрительностью помощи вообще недостойны. Целью же помощи объявлялось не доведение ее до нуждающегося, а создание особой социальной связи между благодетелем и его подопечным. Жерандо обращался с призывом: «Богатые, осознайте свое высокое предназначение! Вы призваны к опеке – свободной и добровольной, но реальной и активной».

Кроме того, такая показная филантропия зачастую преследовала корыстные цели. Не случайно известный философ А.Шопенгауэр в книге «Об основе морали» метко замечал, что если сострадание не имеет ввиду предоставления блага другому человеку, то в этом случае оно базируется либо на желании достичь блага для самого себя, либо на стремлении принести зло другому: «…Например, я делаю добро одному, чтобы уязвить другого, которому я его не делаю, и дать ему еще сильнее почувствовать его страдание, или также чтобы посрамить третьего, который добра ему не делает, или, наконец, чтобы тем унизить того, кому я это добро делаю». К примеру, уже упоминаемый английский лорд Эшли, возглавлявший в 1840-е гг. парламентскую группу тори-филантропов, чрезвычайно озабоченный условиями труда детей и женщин, и выступавший за 10-часовой рабочий день в промышленности, наживал свои состояния за счет ростовщичества и откровенного грабежа батраков, занятых в его имениях. В Австро-Венгрии своей благотворительностью славилось семейство сталелитейных магнатов и фабрикантов оружия Витгенштейнов, поддерживавшее художников-авангардистов, заказывая свои портреты у нищих художников и помогая им деньгами. Не случайно живописец Густав Климт восторженно называл Карла Витгенштейна «министром изящных искусств». Однако известный драматург Томас Бернхард жестоко высмеивал эти благотворительные начинания: «…Такова была мода среди так называемых нуворишей начала века – заказывать свои портреты под видом меценатства. У Витгенштейнов, как и у прочих им подобных, не было времени на искусство, а зваться меценатами им хотелось».

В то же время, попытки перевести благотворительность на «научные» рельсы предпринимались. Так, в 1821 г. во Франции было создано Общество христианской морали, возглавлявшееся известным политиком-филантропом Франсуа Гизо (1787 – 1874) и поставившее своей целью развитие «социальной экономики» путем создания всеобщей внеконфессиональной системы социальной помощи. Активист этого общества Вильнёв-Баржмону, выступая в 1841 г. перед палатой депутатов Национального собрания, указывал: «Оздоровление низших классов, рабочих классов представляет собой самую крупную проблему нашей эпохи. Настало время серьезно заняться ее решением и, наконец, воплотить на практике настоящую социальную экономию». Рецептом же оздоровления общества называлась истинная филантропия, призванная предотвращать несчастья, но не благотворительность, лишь их облегчавшая. По мнению Гизо, главной задачей филантропии являлось развитие у низших классов чувства предусмотрительности путем создания сберегальных касс и обществ взаимопомощи. Первая сберегательная касса была открыта еще в 1818 г. в Париже и возглавлялась герцогом де Ларошфуко-Лианкуром. К 1820 г. в стране имелось около 130 таких касс, и широкое развитие они получили после революции 1830 г. Но экономический эффект от их создания был незначительным в силу нищенских заработков самих рабочих. Кроме того, впоследствии кассы вызвали подозрения властей в политической неблагонадежности (к примеру, лионское Общество взаимных обязательств приняло активное участие в восстаниях ткачей 1831 и 1834 гг.), и во второй половине XIX в. они пришли в упадок.

Не всегда попытки филантропов организовать эффективную систему помощи беднякам были удачными. Например, в середине XIX в. в Париже появился кружок «Общество коммерсантов», члены которого договорились принимать на краткосрочную оплачиваемую работу нищих, присылаемых благотворительными учреждениями или приходящих добровольно. Результаты опыта оказались плачевны: из 727 обратившихся за помощью лишь 174 чел. явились на указанное место работы, из которых 37 чел. проработали полдня, 68 – доработали до вечера, а 51 – два дня. Только 18 чел. успешно выдержали испытание, оставшись на постоянную работу; все же остальные оказались лентяями и тунеядцами, жившими за чужой счет.

Кроме того, во второй половине XIX в. активно обсуждались проблемы, связанные с созданием европейской федерации благотворительных обществ, инициатором которой выступала тогда Франция. В июле 1900 г. в Париже состоялся первый международный конгресс по общественному призрению и благотворительности с участием представителей 36 государств (в том числе и России), а в мае 1906 г. в Милане прошел второй конгресс, на который съехалось полторы тысячи делегатов из 24 стран. Именно на последнем конгрессе подробно обсуждались планы организации школ и курсов для подготовки работников сферы призрения с преподаванием социологии, экономики, политики, медицины и права.

С другой стороны, важной особенностью развития частной и общественной благотворительности стали попытки подвести под оказание помощи беднякам научную основу. Ярким примером здесь может служить филантропическая деятельность в США. Так, известно, что до начала 1830-х гг. помощь беднякам в основном оказывалась в денежной форме, однако затем ее эффективность была поставлена под сомнение. Например, в Филадельфии уже в 1828 г. денежная помощь беднякам была отменена, а после открытия дома призрения соответствующий закон штата объявил общественную денежную помощь «незаконной», так как благотворительная помощь должна была «ограничиваться исключительно топливом, продовольствием, одеждой, лекарствами и медицинским обслуживанием». Укрепилось убеждение, что неразборчивая раздача денежной помощи ведет к разложению и без того слабых моральных принципов бедняков, создавая класс ленивых, зависимых и лживых пауперов. Выделение же помощи могло быть только временной мерой, необходимой для процесса «морального оздоровления», да и то, лучше было выдавать то, «чем трудно злоупотребить», – продовольствие, одежду или топливо, но не деньги.

В результате благотворительные общества создавались как координационные и исследовательские агентства, а не как общества по предоставлению помощи. Их «заботливые инспекторы» имели навыки работы по моральному воспитанию нуждающихся; им объяснялось, как «выявить причины нищенского положения и постараться устранить их при помощи дружеского наставления и участия», но не непосредственной помощи. Предоставление «пособий» только нанесло бы ущерб их миссии. Безответственная раздача «милостыни» вне стен соответствующих учреждений в этом случае признавалась неприемлемой. Так, в 1875 г. Нью-йоркская Комиссия по благотворительной и исправительной деятельности упразднила оказание денежной помощи на дому, предложив вместо денег распределять «предметы первой необходимости». В докладе 1897 г. о распределении помощи вне стен благотворительных учреждений в 64 городах США отмечалось, что денежные пособия выдавались лишь в 14-ти городах, да и то в незначительном объеме. Предпринимались попытки вообще объявить вне закона любую денежную помощь беднякам, а в штате Миннесота местная легислатура (законодательное собрание) так и поступила, приняв соответствующую поправку к закону о помощи бедным и заявив, что «ни при каких обстоятельствах не следует делать бедным никаких денежных выплат».

В основе нежелания оказывать денежную помощь беднякам лежала возрастающая подозрительность по поводу их моральной неполноценности и «врожденной» способности пропить или проиграть полученные «даровые» деньги. Своебразной классикой здесь стал «Доклад на тему нищеты» Нью-йоркского общества борьбы с нищетой 1818 г., в котором очерчивался круг морально-нравственных изъянов, присущих беднейшим слоям города, а также условий и факторов, способствующих их существованию. Так, среди основных причин бедности назывались: «невежество, либо по причине врожденной глупости или от отсутствия возможностей для развития, не позволяющее развивать профессиональные навыки и преумножать средства существования»; лень, которая, «превращаясь в привычку, становится несчастьем для семьи и увеличивает нагрузку на трудолюбивых членов общества»; пьянство – «самый значительный источник горя и неудач, влекущий за собой почти все несчастья, преследующие бедняков»; бездумная расточительность среди беднейших слоев населения (вместо того, чтобы откладывать деньги на «черный день» бедняки склонны сразу же растрачивать заработанное, лишая себя средств к существованию в тяжелые времена). Наконец, важной причиной распространения бедности среди молодых женщин назывались поспешные и необдуманные браки. Среди факторов, способствующих бедности, выделялись: лотереи («бедняков обманом лишают их времени и денег и оставляют на растерзание отчаянию, которое толкает их искать спасение в неизбежном и временном пьяном забвении»); ростовщичество («подобные заведения отрицательно сказываются на благосостоянии низших классов»); публичные дома («среди последствий их посещения – развязность манер, вульгарность и сквернословие»).

Под особое подозрение попадали религиозные благотворительные организации, которые, несмотря на «культивирование чувства христианского милосердия» и «освобождения тысяч людей от тягот крайней нужды, от холода, голода, а порой, и от неминуемой смерти», тем не менее, способствовали распространению нищеты, поскольку поощряли лень и иждивенчество своей необдуманной и зачастую излишней филантропической деятельностью.

В 1865 г. в США был созван первый общенациональный съезд работников благотворительных организаций, участники которого выдвинули новую концепцию филантропической деятельности – «научную благотворительность», которая должна была противостоять «религиозно-чувственному» и догматическому подходу к оказанию помощи беднякам. К примеру, Джозефин Лоуэлл, ведущая представительница движения за «научную» благотворительность в во второй половине XIX в., замечала: «Без негативных последствий для моральных принципов никто не может получать в качестве подарка то, что должно зарабатывать собственным трудом». Тем самым, недоверие к беднякам подпитывалось убеждением, что сама бедность является следствием расточительности, финансового безрассудства или безнравственного поведения.

Лидеры движения за «научную благотворительность» полностью отвергали всякую возможность оказания денежной помощи беднякам, взяв за основу теорию социального дарвинизма Г. Спенсера, согласно которой помощь бедным деструктивно влияет на общество в целом, поощряя зависимость и уничтожая мотивацию к деятельности обездоленных слоев населения. Особая роль в «духовном подъеме» бедняков отводилась так называемым «дружественным посетительницам» – добровольным сотрудницам благотворительных обществ, задачей которых было посещение домов нуждающихся, определение причин нужды и необходимое консультирование. «Посетительницы» (дамы из благополучных слоев общества), проводя с беняками свободное время, пытаясь занять их интересной беседой, читая свежие газеты и журналы, всерьез полагали, что тем самым помогают беднякам улучшить свое положение.

Таким образом, беспокоясь по поводу моральных рисков, сопровождавших расходование денег бедняками, сотрудники благотворительных организаций считали, что у них есть полное право определять и контролировать то, в чем действительно бедняки нуждаются. Первый метод «контроля нуждаемости» бедняков заключался в ограничении дееспособности средств платежа посредством оказания помощи в стенах благотворительных учреждений. Вторым методом стала натуральная оплата труда бедняков, отрабатывавших свое пособие в мастерских, создаваемых благотворительными организациями. При этом отработка не считалась «нормальной» работой, а стало быть, и получаемое пособие – заработной платой. Так, например, Нью-йоркская благотворительная организация в отчете за 1895 г. разъясняла, что каждая женщина, работавшая в их мастерских, получала «40 центов в виде продовольствия или одежды и хорошо приготовленный горячий обед за 10 центов».

Третьим методом являлась выдача вместо денег «бакалейных» продуктовых талонов, ограничивавших покупки бедняков определенными товарами, часто выдававшимися только в указанных магазинах. «Головной болью» благотворителей при этом были опасения, что бедняки, сговорившись с бакалейщиками, реализуют свои талоны, потратив их на всякие «глупости». В 1891 г. в результате исследования организации помощи беднякам, проведенного в Хартфорде (штат Коннектикут), к «ужасу» исследователей, выяснилось, что продовольственные карточки, выдававшиеся только на «необходимые продукты питания» (таковыми считались мука, картофель и рис), иногда тратились на «необычные продукты» и «деликатесы» (кексы, чай, кофейные смеси, сладкие крекеры и т. п.).

Наконец, четвертым методом контроля, появившимся в последней четверти XIX в., стала организация денежных сбережений. Так, в 1883 г. Нью-йоркское благотворительное общество инструктировало своих инспекторов, чтобы те «убеждали самых бедных хоть что-то, пусть совсем немного, класть в сберегательный банк или откладывать на приобретение запасов топлива или муки в будущем», а, если нужно, сами шли с бедняками в банк, чтобы «сделать первый взнос». Тем самым, делался вывод, что необходимо забирать часть денег у бедняков, откладывая их в виде сбережений. В 1880-е гг. благотворительная организация в Нью-Порте (штат Род-Айленд) так и поступила: ее инспекторы еженедельно обходили домохозяйства, слывшие «беспечными и неэкономными», собирая небольшие суммы денег, предназначенные для «особых трат» (создания запаса угля, покупку одежды, погашение долгов и пр.). За 7 лет работы общество собрало около 10 тыс. долл.

Следующим шагом стала организация при благотворительных обществах специальных фондов для сохранения денег, получивших название «пенни-сберега-тельных» банков. Считается, что пионерами здесь стали нью-йоркские благотворители в 1889 г. В отличие от обычных сберегательных банков, не принимавших вклады на сумму менее 1 долл., «пенни-сберегательные» банки принимали на хранение даже центы, выдавая взамен марки различных цветов и достоинства, которые наклеивались на карточку, являвшуюся своеобразным подтверждением наличия банковского счета. В то же время, банки не выплачивали процентов, полагая, что их главной целью является «моральное» сохранение денег бедняков. Тем не менее, инициатива по их созданию имела большой успех: к 1906 г. пенни-сберегательные банки открыли 277 отделений по всей стране и даже в Канаде, накопив около 50 тыс. долл. на вкладах почти 90 тыс. чел. Марки продавались не только в банках, но и в церквах, обществах взаимопомощи, детских садах и яслях, магазинах, школах и т.п. Любопытно, что с 1894 г. отделения пенни-сберегательных банков открылись в государственных школах. Их целью было превратить «каждую классную комнату в каждой школе в сберегательный банк» с «учителями в роли его президентов и девочками и мальчиками, а также их родителями в роли вкладчиков». Предполагалось, что «мелочь на сладости», полученная от родителей, будет в дальнейшем потрачена на более «разумные» цели – покупку книг, одежды, письменных принадлежностей и т. п.

Пожалуй, впервые деятельность пенни-сберегатель-ных банков стала предметом своеобразных PR-акций, целью которых было убедить бедняков в целесообразности и полезности накоплений. Особенно в этом деле преуспевали нью-йоркские благотворительницы. Так, в 1895 г. Э.Тэпли с гордостью сообщала о том, как вкладчики использовали сбереженные деньги для покупки товаров, повышавших их «социальный статус». Например, у некоего мальчика появился стимул заработать определенную сумму денег, разнося посылки; когда он накопил достаточно, он купил новый костюм и сразу нашел постоянную работу, которую «никогда не получил бы… раньше, потому что выглядел оборванцем». Или сообщалось о девочке, которая после летнего отдыха, проведенного на свежем воздухе, была настолько поражена «чистой постелью и мягкими подушками», что ее мать принялась экономить деньги на покупку новой кровати. Широко рекламировались проявления детского «альтруизма»: в 1903 г. Г.Палмер докладывала о «поразительном случае», когда два мальчика, восьми и десяти лет, объяснили, что они ничего не будут тратить на себя, пока не накопят достаточно денег на оплату вставных зубов для своей матери – своих у нее оставалось только пять.

Тем самым в умы бедняков внедрялась мысль о том, что сбережения только тогда имеют цену, когда они предназначены для реализации «полезных» и «разумных» целей. Больше же всего огорчало сотрудников благотворительных организаций, когда бедняки тратили с трудом накопленные деньги «на то, что не было хлебом насущным». Например, У. Галлахер в 1912 г. с негодованием сообщал, как бедняк с большой семьей забрал из банка 50 сэкономленных долларов и потратил их на покупку фотоаппарата «Кодак» – той вещи, которая, по мысли филантропа, была ненужной «безделушкой» в доме паупера.

К 1915 г. пенни-сберегательные банки были закрыты, но на смену им пришли новые фонды, имевшие различное практическое назначение, например, специальные отпускные фонды для работающих женщин, «рождественские клубы» (для накопления денег на подарки к Рождеству) и специальные «почтово-сберегательные» банки, созданные в 1911 г. и предназначенные в основном для иммигрантов. Последние выполняли задачу не только сохранения сбережений, но и предотвращения перевода «иммигрантских денег» за рубеж. По некоторым оценкам, только в 1907 г. около 140 млн долл. было переведено в другие страны. Уже к 1916 г. до 60% вкладчиков почтово-сберегательных банков были иностранцами, и им принадлежали три четверти всех вкладов.

Таким образом, американские специалисты в области социального обеспечения считали деньги опасной, не всегда управляемой денежной единицей. В руках морально неподготовленных бедняков деньги легко могли превратиться в опасную форму помощи, которая могла быть потрачена на «безнравственные цели». В результате, исключая пенни-сберегательные банки, в начале XX в. благотворительные организации почти полностью контролировали домашнее хозяйство бедняков, предоставляя нуждающимся одежду, топливо и пищу, но не деньги. Иногда выдавались «бакалейные талоны», в которых указывалось не только то, что можно было на них купить, но также где именно следовало это сделать.

Конечно же, были исключения. Так, к анализу экономических и социальных причин бедности во второй половине XIX в. обратилась Нью-йоркская ассоциация улучшения положения бедняков (AICP), основанная в 1843 г., членами которой были представители средних слоев (торговцы, служащие, ремесленникик и др.). AICP создала специальную службу добровольных инспекторов, в задачи которых входило посещение домов бедняков и изучение обоснованности просьб о предоставлении благотворительной помощи. Поначалу активисты Ассоциации попытались собственным примером прививать нуждающимся религиозные добродетели, трезвенность, трудолюбие, однако, посещая дома бедняков, члены AICP обнаружили, что грязь, преступность, пьянство и болезни, царившие в трущобах, ставили крест на любых попытках поднять моральный уровень низших слоев общества. Внушить жертвам таких жалких условий существования необходимость бережливости, умеренности, усердия, чистоплотности попросту было невозможно. Важнейшим открытием AICP явилось то, что никакое моральное самосовершенствование не может принести положительных результатов, если бедняк не в состоянии найти работу, дающую достаточный доход для содержания семьи.

Признав этот факт, AICP начала помогать нуждающимся в поиске работы, занялась распределением денежной помощи нуждающимся, финансировала строительство «образцовых» многоквартирных домов. Члены Ассоциации предпринимали усилия по внесению изменений в муниципальное законодательство с целью улучшения санитарного состояния трущоб, создавали пункты бесплатной медицинской помощи, общественные бани и прачечные. В итоге AICP обратилась к изучению взаимосвязи между средой и бедностью и пришла к выводу, что для решения проблемы бедности необходимы государственное вмешательство и соответствующие социальные реформы.

В то же время, во второй половине XIX в. в странах Западной Европы наблюдалось возрождение общинных традиций в форме многочисленных «дружеских обществ», ставивших своей целью организацию общения между соседями. Так, в 1820 – 1850-е гг. в Великобритании под влиянием чартистского движения была создана плотная сеть организаций рабочего класса для повышения квалификации и политического образования (в середине XIX в. насчитывалось до 700 таких школ и около 400 читальных залов и библиотек). Самодеятельное Общество шотладских ткачей полотна, к примеру, содержало сберегальный банк, библиотеку, научный клуб, детскую школу и «технический институт, «академию рисования» и даже общество цветоводов. В графствах Ланкашир и Йоркшир в первой половине XIX в. действовало тайное шахтерское братство, между членами которого царили дружба и взаимовыручка. Общенациональный характер обрела во второй половине столетия деятельность Объединенного общества плотников и столяров, основанного в 1860 г. Известность получили такие организации рабочих, как «Oddfellows» и «Free Foresters», устраивавшие для своих членов ежегодные банкеты и пикники, дружеские пирушки по случаю ежемесячных собраний (затраты на которые списывались как «квартирные расходы») и церемонии посвящения новичков. Уже к 1815 г. «friendly societies» объединяли в своих рядах до 925 тыс. рабочих. Надо заметить, что «дружеские общества» незаметно превратились в неотъемлемую часть английской народной культуры, и знаменитые пабы (пивные), объединяющие соседей, играют значительную роль в поддержании социального равновесия и стабильности.

В Германии в 1860 – 1870-е гг. популярными стали ассоциации «самосовершенствования» рабочих: к 1863 г. насчитывалось до тысячи рабочих клубов, а к 1872 г. в одной только Баварии их численность составила около двух тысяч. В число членов таких ассоциаций входили «преуспевающие» рабочие, обладавшие высокой квалификацией и, соответственно, имевшие стабильный и относительно высокий доход. К началу XX в. возникли неполитические рабочие ассоциации по интересам. Например, «Германская ассоциация рабочих – любителей хорового пения» к 1914 г. насчитывала в своих рядах 200 тыс. членов, клуб рабочих-велосипедистов «Солидарность» в 1010 г. объединил около 100 тысяч человек. Существовали и небольшие организации типа «Объединения рабочих-кролиководов», «Ассоциации рабочих-коллекционеров почтовых марок» и др.

Во Франции в XIX в. особое развитие получили общества взаимопомощи, что во многом явилось свидетельством живучести общинных традиций. В 1837 г. официально было разрешено создание таких обществ, и в 1845 г. только в Париже их насчитывалось около 260. Революция 1848 г. придала новый импульс, так что в 1852 г. имелось 2488 обществ с 239,5 тыс. членов, а к 1870 г. в их составе насчитывалось уже полмиллиона человек. Кроме того, по закону 1850 г., при обществах разрешалось открывать пенсионные кассы – «кассы пожизненной ренты для обеспечения старости». Активное участие обществ в революции 1848 г. вызвало подозрения со стороны политиков: например, Луи Тьер, занимавший тогда пост премьер-министра, называл их «нелепейшей из всех утопий нашего времени», но император Наполеон III нашел обществам взаимопомощи новое применение: опасаясь, что они разовьются в подрывные организации, он изменил их характер, поставив условие, что в состав каждого общества могли входить только члены одной коммуны, и численность общества не могла превышать 500, а для «общественно полезных» – 2 тыс. человек. Кроме того, устанавливалось право властей назначать президентов обществ и их почетных членов – префектов, кюре, мэров. Для поощрения к созданию подобных обществ взаимопомощи было отложено 10 млн франков. Предполагалось, что общества взаимопомощи будут выполнять ряд социальных функций – помощи в поиске работы, кредитования, медицинского обслуживания, пенсионного обеспечения и страхования. Более того, один из популяризаторов этой идеи Поль Дешанель замечал, что Франция «должна стать огромным обществом взаимопомощи».

К 1902 г. в обществах взаимопомощи числилось уже более миллиона членов, а в 1910 г. имелось 15832 общества с 3,17 млн активными и 400 тыс. почетными членами. С начала 1880-х гг. функционировала Национальная лига взаимопомощи, основанная президентом Франции Сади Карно (1837 – 1894), которая провела к 1900 г. 6 национальных конгрессов, а в 1900 г. – первый международный конгресс в Париже. Параллельно нарастает тенденция к бюрократизации обществ, членство в них стало рассматриваться как государственная служба. Так, были учреждены медали для организаторов обществ: в 1875 г. такими медалями было награждено 579 человек, в 1895 г. – 3280, в 1900 г. – 8175, а в 1907 г. – более 17 тысяч. Фактически назначением обществ стало вымогательство субсидий у государства: так, в начале XX в. общества несли убытки на сумму около 10 млн франков в год, которые восполнялись за счет государственных вливаний.

Взносы же членов обществ были очень невелики и составляли в среднем 13 франков в год. Отсюда крайне низкими были и пособия: так, в начале 1900-х гг. средний размер пенсии не достигал и 71 франка. Общества стремились предложить как можно больше различных пособий, чтобы получить право на максимальный размер государственных субсидий, потому и реальная помощь членам обществ оказывалась минимальной. Кроме того, текущие расходы съедали до четверти доходов, а численность членов обществ была крайне мала – в 1902 г. более двух третей обществ насчитывала менее 100 членов.

Тем не менее, идеи взаимопомощи всячески пропагандировались, был создан Национальный совет, а на уровне департаментов учреждено несколько федераций, обеспечивавших работу своих аптек, клиник и бань. Впрочем, в последнем пункте общества во многом преуспели, и крайняя важность бань всячески подчеркивалась. Например, президент Франции в 1895 – 1899 гг. Феликс Фор писал: «Когда французы станут ходить в баню дважды в неделю, нравственное, интеллектуальное и политическое состояние нашей страны изменится». Тщательно подсчитывалось количество микробов, убиваемых в банях, и, когда выяснилось, что в банях любого типа количество микробов только увеличивается, в то время как душ его сокращает, особый акцент был сделан на устройстве душевых комнат, что, кстати, было и дешевле.

С другой стороны, во Франции развитие получили и самодеятельные общества, менее всего нуждавшиеся в государственной помощи и отражавшие непосредственные чаяния низших слоев населения. Так, во второй половине XIX в. резко выросло число кабачков, которые осуждались как гнезда разврата и противозаконной агитации, но в которых рабочие находили теплый прием, удобства и возможности общения. В Сент-Этьене, например, в 1850-е гг. один кабачок приходился на 62 жителя: эти заведения способствовали укреплению отношений между соседями, являясь важным фактором к сохранению социальной стабильности. В Лилле тогда же насчитывалось 63 застольно-песенных клуба, 37 карточных клубов, 23 клуба для игры в шары, 13 – для игры в кегли, 10 клубов для стрелков из лука и 18 – стрелков из арбалета. В этих клубах существовали свои «особые» правила: так, к примеру, застольно-песенные клубы исключали из числа своих членов тех, кто выпивал больше полулитра пива в кабаках, не являвшихся местами встреч для данного общества. У клубов были свои председатели, старейшины, казначеи и ответственные лица, они устраивали шумные банкеты и праздники, на которые порою уходили все финансовые ресурсы. В этих клубах рабочие не обязательно искали поддержки, чтобы справиться со своими личными невзгодами: куда большую значимость имела атмосфера общения, тем более, что жилищные условия были столь ужасны, что порой места дома хватало только для того, чтобы принимать пищу и спать. Так, в том же Лилле в начале 1870-х гг. в доходных домах на одного рабочего приходилось 1,7 кв. м.

Во французских деревнях популярность получили застольные товарищества (chambrees или chambrettes), ставшие наследниками традиций существовавших в средние века религиозных братств. Эти товарищества, по существу, были чисто мужскими клубами, в которых пили, играли в азартные игры и вели отвлеченные беседы. Уже в середине XIX в. деятельность chambrees приобрела политический характер, так как они вступили в острый конфликт с правительством, уклоняясь от уплаты налогов на вино и не уважая законы об ответственности за азартные игры и общественные собрания (по французскому законодательству той поры запрещались собрания людей, превышавшие общее число 20 человек). Тем не менее, популярность chambrees росла, и в 1870-е гг. в каждой сельской коммуне насчитывалось от одного до семи таких обществ. Надо заметить, что застольные товарищества сыграли огромную роль в повышении культурного уровня французского крестьянства: здесь распространялось знание языка, имелись деревенские театры, ставившие народные пьесы, организовывались общества любителей народной музыки, переросшие уровень баллад и обратившиеся к хоровым произведениям на французском языке. Собственно культурная деятельность этих обществ зачастую сочеталась с более практической, связанной с организацией взаимного страхования. Не случайно некоторые товарищества и назывались «филантропическо-гармоническими» обществами. Так, в начале 1840-х гг. в одной только деревне Кабри насчитывалось пять клубов: литературный, ремесленный и три крестьянских, созданных по территориальному признаку. Как правило, организаторами клубов становились либо неудачники (несостоявшиеся врачи и адвокаты), либо молодые отпрыски дворянских фамилий, проматывавшие состояние отцов.

Наконец, еще одной формой товариществ стали в XIX в. так называемые компаньонажи, явившиеся преемниками средневековых цеховых организаций ремесленников. Эти общества рекрутировали членов из молодежи в возрасте 18 – 25 лет. Они помогали молодым ремесленникам совершенствовать свои профессиональные навыки и находить работу. Вступив в компаньонаж, молодые люди могли легко найти в любом французском городе членов своего общества, готовых предложить им временное жилье «chez la Mure» («у Матушки» – нечто вроде общежитий, где постояльцы могли жить в долг, пока не найдут работу) и местного представителя, который подыскивал им работу. Более того, в эпоху своего расцвета в середине XIX в. компаньонажи выступали посредниками между предпринимателями и рабочими, заставляя первых не опускать зарплату ниже определенного минимума, а вторых – не соглашаться на низкое жалованье. Компаньонажи организовывали забастовки, подвергая бойкому несговорчивых буржуа, оказывали помощь заболевшим и попавшим в тюрьму.

Однако компаньонажи способствовали, в отличие от застольно-песенных товариществ, вовсе не объединению, а скорее разъединению ремесленной молодежи, разделяясь на три фракции: «Дети Соломона» («Enfants de Salomon») считали, что их общество основано самим царем Соломоном в награду ремесленникам, строившим по его приказу храм; «Дети мастера Жака» («Enfants de Maître Jackues») называли своим основателем некоего французского каменщика из Сен-Ромили, отличившегося при строительстве местного храма; наконец, «Дети папаши Субиза» («Enfants de Pere Soubise») вели свое происхождение от плотника, который работал вместе с Жаком, но потом с ним поссорился, а его приверженцы впоследствии Жака убили. Доходило до того, что ремесленники из соперничавших обществ отказывались работать вместе: в Париже демаркационная линия проходила по Сене, и каждое из конкурировавших объединений обладало монополией на работу на левом или правом берегу. Членство в обществе проявлялось и во внешнем виде: в петлицу или на шляпу вдевался пучок цветных ленточек разных сочетаний и длины, все ходили с тростями, зачастую снабженными железными или медными деталями. Каждое общество имело свои песни и баллады, восхвалявшие свою группировку и оскорблявшие другую.

Результатами таких неприязненных отношений были частые стычки. Так, когда два «компаньона» встречались на большой дороге, они исполняли ритуал «топаж» (от франц. Tope! – Идет! По рукам!). «Tope!» – кричал один. «Tope!» – отвечал другой. Если оба принадлежали к одному обществу, то могли отправиться в ближайший трактир и устроить там пирушку. Если же кто-то считал свое общество выше, то угрожающе поднимал трость и требовал убраться с дороги. Обычно в этом случае возникала драка, а понесенный в драке ущерб потом требовал возмездия. В городах давались генеральные сражения, иногда со смертельным исходом.

Изредка предпринимались попытки объединения обществ, достигшие своей кульминации в середине XIX в. Так, Агриколь Пердигье, столяр из Авиньона, издал собранные им песни «компаньонов», призвав их к объединению. А. Пердигье писал: «Если мы хотим уменьшить справедливое негодование наших собратьев по труду, если мы хотим заслужить уважение и почтение со стороны тех, в чьих руках находятся власть и судьбы народа, если мы хотим приблизиться к ним и на самом деле стать с ними наравне, то давайте не будем отвергать друг друга, ведь пока мы поступаем так, они имеют право отвергать нас». Пердигье получил определенную поддержку и в 1848 г. был избран в Учредительное собрание Франции от Парижа. Был учрежден комитет для создания федерации всех компаньонажей, а 21 марта 1848 г. до 10 тысяч «компаньонов» прошли маршем по Парижу в доказательство своего примирения. Но проект унификации полностью провалился, и вскоре начались новые склоки и раздоры.

Новая попытка объединения отмечалась в 1874 г., когда был создан Союз компаньонажей, объединивший до четверти «компаньонов». Но и это образование носило искусственный характер, истинный же компаньонаж сохранялся на рубеже XIX – XX вв. в профессиональной среде среди ковочных кузнецов, колесных мастеров, кровельщиков, мастеров по кладке черепицы, слесарей. К 1900 г. во Франции насчитывалось около 10 тыс. «компаньонов», но ряды обществ неуклонно таяли: их замкнутость и кастовость, старомодные одеяния, суровость ритуалов, третирование новичков отталкивали молодежь, и к началу XX в. компаньонаж полностью деградировал и потерял свое значение. Тем не менее, именно компаньонажи стали той базой, на которой появились и развивались в дальнейшем общества взаимопомощи и профсоюзы.

Несколько иная ситуация складывалась во второй половине XIX в. в Швеции. Здесь появились широкие народные движения как движения протеста против существующих общественных порядков. При этом особое значение в городах обрели неформальные «соседские сообщества», созданные по территориальному признаку. Примечательно здесь и то, что ведущую роль в них стали играть женщины-работницы, как правило, занятые непрестижным, малоквалифицированным трудом (впоследствии именно это обстоятельство предопределит в целом активную позицию шведских женщин в решении социальных проблем общества). Считается, что своеобразной родиной «соседских сообществ» стал во второй половине XIX в. город Мальмё. Именно здесь, в центре текстильной промышленности, в наибольшей степени обострились противоречия между трудом и капиталом. На женщин, помимо занятости на рабочем месте, ложилась и нагрузка по ведению домашнего хозяйства и воспитанию детей: они встречались и в магазинах, и во дворах, когда развешивали белье, и на лестницах, и когда забегали друг к другу, чтобы что-то одолжить. Женщины-соседки приглядывали за детьми и заботились о них, когда их матерям удавалось найти какую-либо работу.

Соседские сообщества в промышленных городах включали в себя и представителей нижнего слоя среднего класса – сапожников, лавочников, парикмахеров и др. Взаимозависимость в несении «бремени бедности» способствовала налаживанию добрососедских отношений между рабочим классом и мелкой буржуазией. Кроме того, специфической особенностью шведского пролетариата являлось и то, что многие рабочие семьи занимались, помимо своей основной работы, различными видами «мелкого бизнеса». И здесь также особую роль играли женщины: одни ездили в деревни и обменивали старую одежду на домашнюю птицу, яйца и свинину, другие торговали овощами на улицах. Тем самым, повседневная жизнь двух классов общества переплеталась: встречаясь в магазинах и пивных, низшие слои многократно увеличивали возможности для проведения досуга. Параллельно, именно из «соседских сообществ» в 1900-е гг. выросли и первые потребительские кооперативы: «Народный парк», «Народный дом», «Рабочий потребительский союз» и др.

В то же время, такая социальная неоднородность «соседских сообществ» привела в дальнейшем к оформлению разноплановых народных движений. Здесь надо заметить, что большую роль в этом изначально играли протестантские проповедники, что во многом объяснялось тем, что еще в XVII в. значительная часть функций местного самоуправления была передана лютеранским пасторам. В дальнейшем стремление социальных низов самостоятельно толковать христианское вероучение вызвало к жизни создание целого ряда независимых церквей: Шведской баптистской церкви (1866), Методистской церкви (1876), Шведского союза миссий (1878), ставшего крупнейшей евангелистской церковью страны, и Движения Троицы (1913). К началу 1900-х гг. широкого размаха достигло движение трезвенников, объединившее в своих рядах поборников морального образа жизни и организованное по территориальному признаку («ложи»). Еще в 1879 г. в рамках этого движения возникли отделения Международного ордена правоверных тамплиеров, а в 1883 г. была создана вторая крупная организация борьбы за трезвость – Шведский союз голубой повязки. В 1900-е гг. наиболее известными обществами трезвенников стали Орден Храма Господня (Godtemplarorden, IOGT) и близкое к рабочему движению Общество трезвости Верданди.

При этом именно борьба за трезвость оказалась в центре спектра народных движений: ее активисты пришли из евангелистских организаций и снабдили рабочее движение многими профсоюзными деятелями. Так, к примеру, одним из основателей Шведского союза голубой повязки стал будущий инициатор создания Социал-демократической рабочей партии Швеции Август Пальм (1849 – 1922). Связи между народными движениями были на редкость тесными: орден правоверных тамплиеров организовал бывший проповедник-баптист Улоф Бергстрëм; тамплиерами были многие профсоюзные руководители (например, выдающийся деятель профсоюзного движения, председатель профсоюза металлистов Эрнст Блумберг). Среди избранных во вторую палату риксдага 64% депутатов входили в движение за трезвость, а среди социал-демократической фракции парламента «трезвенниками» были 84%. Такая картина стала отражением общей ситуации в стране: к 1910 г. организации борьбы за трезвость охватили своим членством десятую часть взрослого населения. В то же время, борьба за трезвость вовсе не предполагала введения запретов на производство и продажу спиртных напитков. Так, уже позднее прошедший народный референдум в августе 1922 г. по данному вопросу дал, хотя и незначительный, перевес противникам такого рода запретов. Любопытно то, что основным лозунгом последних стал: «К ракам необходима выпивка. Ты будешь вынужден отказаться от раков, если 27 августа не проголосуешь “против”».

Наконец, индустриализация страны и рост численности пролетариата привели к оформлению профсоюзного движения, первоначально организованного по цеховому признаку. Первым таким союзом стало объединение типографских рабочих (1886), а в 1898 г. возникло Центральное объединение профсоюзов Швеции (ЦОПШ). Народные движения стали базой для появления политических партий, и в 1889 г. была образована Социал-демократическая рабочая партия (СДРПШ), лидером которой стал Яльмар Брантинг (1860-1925), позднее в 1921 г. разделивший Нобелевскую премию мира с норвежским ученым-пацифистом К.Ланге.

Народные движения имели ряд общих черт, оказавших существенное воздействие на дальнейшую социальную политику. Все народные движения стремились пробудить, организовать, обучить и преобразить людей, изменить их уклад жизни. Тем самым, поначалу стихийные, движения очень скоро обрели вид тесно спаянных организаций, для которых наиболее характерной стала самоорганизованная, коллективная образовательная деятельность в особых учебных кружках и школах. Такие кружки впервые возникли среди правоверных тамплиеров в Сконе (южная Швеция), а затем быстро распространились на другие движения. Интересно то, что стимулом к созданию образовательных кружков для рабочих стала реформа местного самоуправления 1862 г., укрепившая независимость муниципальных властей, а инициаторами в этом деле выступили либералы. Кружки возникли поначалу как больничные и похоронные кассы взаимопомощи, но затем все больше стали заниматься просветительной деятельностью, главным образом устраивая лекции, нацеленные на подготовку рабочих к участию в разнообразных общественных мероприятиях и на демонстрацию равенства пролетариев и буржуа, пытаясь внести раскол в рабочее движение и выделить интересы «рабочей аристократии» – верхнего слоя квалифицированных пролетариев.

Однако уже вскоре ситуация изменилась, и инициатива перешла к так называемым «рабочим коммунам», организованным профсоюзами по территориальному признаку. Многие рабочие коммуны создавались социал-демократами и становились руководящими центрами во время забастовок и трудовых конфликтов. Деятельность коммун была ориентирована также на проведение выступлений, дискуссий, распространение печатных материалов, проведение уличных манифестаций и предвыборных кампаний (хотя последние занимали самое скромное место: рабочие в то время не имели права голоса на выборах, и тот же Я. Брантинг в 1896 г. был избран во вторую палату риксдага по списку либералов). Большинство рабочих коммун занималось культурно-просветительной деятельностью: открывались библиотеки, создавались любительские театры и пр. Значительная часть деятельности коммун происходила в так называемых «народных домах» («folkets hus») и «народных парках» («folkets park»), возникших в 1890-е гг. Важным этапом стало создание в 1912 г. Рабочего просветительного союза.

В большинстве рабочих коммун сложились традиции завязывания социальных контактов, общения в связи с организацией пикников, праздников, базаров и т.п. Иногда такие празднества проводились по случаю приезда того или иного профсоюзного и социалистического деятеля или с целью сбора средств. Однако все больше рабочие коммуны становились мобилизационными структурами, из которых постепенно вырастали массовые организации СДРПШ: Центральное объединение профсоюзов Швеции (1898), Стокгольмский всеобщий женский клуб (1892), ставший прообразом учрежденного в 1920 г. Социал-демократического женского союза, Шведский социал-демократический союз молодежи (1917) и др. Таким образом, социал-демократическое рабочее движение быстро переместилось в центр спектра народных движений, сумев привлечь в свои ряды и часть либерально настроенной интеллигенции в лице «трезвенников».

В то же время, возрождение традиций социальной солидарности накануне первой мировой войны активно стало использоваться правящими кругами европейских стран, и на рубеже XIX/XX вв. впервые были использованы возможности социальной психологии с целью создания иллюзии полного социального единства «власть предержащих» и народных масс посредством создания в общественном сознании новых «национальных» символов. Так, в Англии появились ежегодные помпезные церемонии чествования королевской власти, а британский гимн «Правь, Британия, морями!», как отмечают исследователи, в 1890 – 1910 гг. исполнялся чаще, чем когда-либо раньше или потом. Во Франции утвердился праздник 14 июля (день взятия Бастилии) как подлинно народное торжество, обращенное к воспоминаниям о событиях Великой французской революции конца XVIII в., а «Марсельеза» стала государственным гимном. В Германии возник культ «великой страны», обращенный к воспеванию ее военной мощи и имперским амбициям, воплощенным в гимне «Германия – превыше всего».

Психологическая обработка масс была ориентирована и на поиск мнимых «врагов» трудящихся, олицетворявших собой «бедствия капитализма», в первую очередь – евреев и иностранцев. В бульварной печати типичный карикатурный образ «капиталиста» представал не в виде толстяка в цилиндре и с сигарой в зубах, а в виде хищной тощей личности с крючковатым еврейским носом (не случайно германский социал-демокат А. Бебель метко замечал, что «антисемитизм – это социализм идиотов»). При этом наблюдалось органическое соединение антисемитизма и правого национализма. К примеру, в 1890-е гг. старейшая массовая организация германских националистов «Турнер» совершила радикальный поворот от либерализма к агрессивному милитаризму и антисемитизму. Во Франции взрывы антисемитизма и национализма были спровоцированы скандальным, от начала и до конца сфабрикованным «делом Дрейфуса» о еврейском шпионе (1894 – 1906 гг.). Обвинение против него было выдвинуто военным министерством, и, несмотря на полное отсутствие доказательств, А. Дрейфус был приговорен к пожизненной каторге. «Дело Дрейфуса» раскололо французское общество, и в январе 1898 г. знаменитый писатель Эмиль Золя обратился с открытым письмом к президенту Ф. Фору «Я обвиняю», в котором заявил о причастности властей к преднамеренному осуждению невиновного человека. Лишь в июле 1906 г. А. Дрейфус был полностью реабилитирован.

Более сложной и противоречивой была ситуация в Австро-Венгрии, где правивший в то время император Франц-Иосиф, вероятно, искренне верил в то, что являет собой образец либерально просвещенного и мудрого государя, сумевшего объединить под своей властью десятки мирно бок о бок живущих народов – австрийцев, венгров, румын, чехов, словаков, евреев и др. И в самом деле, конституция 1867 г., даровавшая всем подданным равные гражданские права, выдвинула Австро-Венгрию, хотя бы формально, в разряд передовых в политическом плане европейских государств, а столица страны, Вена, за несколько десятилетий превратилась в один из ведущих культурных центров Европы, где тон задавала еврейская интеллектуальная элита. В Вене родился психоанализ бессознательного Зигмунда Фрейда, оформилась теория неопределенного и колеблющегося «я» Эрнста Маха, заявила о себе додекафония композитора Арнольда Шенберга, возникла школа логического позитивизма во главе с Морицом Шликом, объединившая ведущих философов страны. Отто Вейнингер, Карл Краус, Артур Шницлер и др. составили в последующем гордость национальной и мировой культуры. В 1900-е гг. еврейская община составляла 9% населения, будучи третьей в Европе, после Варшавы и Будапешта, но евреи составляли треть учащихся в классических гимназиях и пятую часть – в реальных училищах, почти половину студентов медицинских факультетов, одну пятую – юридических и одну шестую – философских. Историк Роберт Вистрих замечал, что евреи «создавали благотворительные учреждения, они основывали газеты и просветительские издания, они блистали в музыке и литературе, экономике и политике».

Однако при всем при этом антисемитизм занимал ранг государственной политики. Семейное законодательство сохраняло норму, запрещавшую браки между иудеями и христианами, а тот же Франц-Иосиф, однажды беседуя с дочерью, обронил фразу, ставшую впоследствии знаменитой и открывшей всю полноту двуличия и лицемерия монаршей особы: «Конечно, мы обязаны делать для защиты евреев все, что в наших силах; но, положа руку на сердце, кто из нас не антисемит?» Именно потому нет ничего удивительного в том, что за полвека до прихода к власти Гитлера, в 1890-е гг., сторонники венского бургомистра Карла Люгера, введшего в политический обиход термин «антисемитизм», безнаказанно декламировали на улицах города: «Да здравствует Люгер, да сдохнут жиды!». Юдофобские настроения господствовали на уровне обыденного сознания, и «стоило отойти на шаг от основных областей еврейской жизни – и вскоре уже слышались крики «Saujud!» – «Грязный жид!». Ситуация обострилась до предела накануне первой мировой войны, когда в Вену хлынули еврейские беженцы, спасавшиеся от погромов в западных губерниях России и Царстве Польском. Несчастные обездоленные, населяя столичные трущобы и получив презрительное прозвище «luftmenschen» («люди воздуха»), нищенствовали, занимались мелкой торговлей, ходя от дома к дому с тележками и тюками, сталкиваясь с ненавистью со стороны христиан и с презрением со стороны коренных венских евреев. Историк искусства Эрнст Гомбрих писал о реакции последних на «восточное нашествие»: «…Западные евреи презирали восточных и жестоко высмеивали их за неспособность понять, принять и усвоить традиции западной культуры». Тем самым внешне прекрасная и мирная Вена начала XX в. стала именно тем городом, на почве которого взросли нацизм и будущий Холокост, оказавшись в итоге, по горькому признанию писателя-публициста Карла Крауса, «испытательным полигоном для уничтожения мира».

Чувства национального превосходства либо «униженного» национального достоинства охватили почти все население ведущих европейских стран, включая многих социалистов, либералов и интеллигентов, что в конечном итоге создавало благоприятную базу для взрывов ура-патриотических настроений в преддверии первой мировой войны 1914 – 1918 гг. Не случайно впоследствии английский писатель Ричард Хьюз выделил именно ее психологические причины, метко обозначив их как «иллюзии любви»: «Офицеры открыли в себе способность любить свой полк; солдаты – своих офицеров; народ неслуживый – любить и тех и других».

Параллельно вторая половина XIX – начало XX вв. стали временем появления принципиально нового по своему содержанию движения социального протеста, в меньшей степени порожденного классовыми противоречиями. Именно тогда организационно оформилось феминистское движение, реализовавшись в своеобразной форме «суфражизма» (от английского suffrage – равенство). Само название «суфражизм» отразило в себе цели женского движения той поры – движение за юридическое равенство в правах с мужчинами. При этом концепт равенства рассматривался в четырех основных плоскостях: борьба за предоставление равных избирательных прав, за равный доступ к образованию и равную оплату труда, за право женщин владеть и распоряжасться своим имуществом и заработками.

Родиной суфражизма как общественно-политиче-ского движения стали в середине XIX в. США, и первоначально суфражизм оформился в рамках движения за «моральную» реформу, что отражало реальную ситуацию в области прав женщины. Американские женщины (впрочем, точно так же, как в странах Западной Европы) полностью утрачивали свой независимый статус после замужества, не имея права на судебную защиту при случаях домашнего насилия, возможности получения при этом развода, теряя права на собственность и личный доход. Кампания в пользу реформы законодательства о разводе и опекунстве, начатая женщинами-активистками, к началу 1840-х гг. переросла в организованное движение за право женщины владеть собственностью в браке.

Специфичным при этом стало то, что поначалу движение американских женщин совпало с движением за отмену рабства в США. Надо заметить, что подъем либерального движения на рубеже XVIII – XIX вв. привел к постепенному осознанию аморальности рабства как такового. Так, еще в 1772 г. британский парламент запретил рабовладение и работорговлю на территории Англии, и любой раб, вступавший на английскую землю, автоматически становился свободным. В 1807 г. в результате кампании, развернутой Уильямом Уилберфорсом (1759 – 1833), работорговля была запрещена на территории всей Британской колониальной империи, а в 1834 г. вне закона было поставлено и рабовладение. В 1848 г. примеру Великобритании последовала Франция, где еще в 1789 г. было создано Общество друзей негров. Активным участником которого был герцог де Ларошфуко-Лианкур. Организованное Великобританией и Францией давление на другие страны заставило запретить рабство фактически повсеместно (только Бразилия оставалась рабовладельческим государством до 1888 г.).

Иначе развивалась ситуация в Соединенных Штатах (в то время – Американский Союз): здесь проблема отношения к рабству стала водоразделом в отношениях между Севером и Югом страны. Еще в 1807 г. американский Конгресс запретил работорговлю, а в 23 северных штатах одновременно было запрещено и рабовладение. Однако в 11 южных штатах (Северная и Южная Каролина, Техас, Алабама, Джорджия, Арканзас и др.) рабство сохранялось и, более того, с изобретением Э. Уитни хлопкоочистителя рабский труд стал активно применяться на плантациях, и рабовладение было официально узаконено. В основу утверждений о «законности» и «позитивности» рабства легли рассуждения о «неполноценности» негров, об «особом благородстве и аристократизме» образа жизни южан, об «особой» роли рабского труда в развитии экономики Юга, наконец, о том, что сами рабы «довольны своей жизнью», что впоследствии нашло яркое отражение в знаменитом романе М.Митчелл «Унесенные ветром». Однако эти утверждения оказывались ложными, о чем свидетельствовали как бунты рабов, так и появление так называемой «подземной железной дороги» – тайных каналов переправки беглых рабов в Канаду.

Порка рабов на плантациях была само собой разумеющейся, и та идиллия Юга, представленная в романе «Унесенные ветром», разбивалась при столкновении с жестокой реальностью. Так, например, луизианский плантатор Бэрроу, в собственности которого было около 200 рабов, в 1840-1842 гг. применял порку 160 раз, в среднем на одного раба приходило 0,7 порки в год. И при этом Бэрроу слыл добрым и рассудительным человеком: он тратил деньги на одежду для рабов, позволял не работать в праздники, построил зал для танцев, и он же воздвиг собственную тюрьму и «постоянно придумывал хитроумные наказания». Рабов продавали как скот, разлучая жен и мужей, родителей и детей.

Конфликт Севера и Юга с особой силой обострился с избранием в ноябре 1860 г. новым президентом США убежденного аболициониста (сторонника отмены рабства) Авраама Линкольна (1809 – 1865). В феврале 1861 г. южные штаты заявили о выходе из Союза и образовании независимой Конфедерации во главе с бывшим военным министром Джефферсоном Дэвисом (1808 – 1889) с центром в Ричмонде (штат Вирджиния). Угроза раскола страны привела к кровопролитной Гражданской войне 1861 – 1865 гг., унесшей более 600 тысяч жизней. В 1862 г. Линкольн подписал прокламацию об освобождении рабов, а победа северян весной 1865 г. привела к принятию поправки к конституции, запретившей рабство на всей территории США (хотя сегрегация по цвету кожи еще на целое столетие останется «головной болью» американского общества). Надо заметить, что бескомпромиссная борьба с рабством отозвалась смертельным рикошетом по А. Линкольну: 14 апреля 1865 г. президент был убит сторонником южан Дж. Бутом.

Лидеры движения за право женщины владеть собственностью, в первую очередь, Элизабет Стэнтон (1815 – 1902), находили явные аналогии в положении рабов и женщин, заключавшиеся в том, что замужняя женщина также становилась «собственностью» мужа. При этом попытки американских женщин принять участие в кампаниях против рабства воспринимались обществом как «недостойное женщины дело». Так, активисткам Саре и Ангелине Гримке вообще было запрещено выступать публично, а в 1840 г. женщины-делегатки были исключены из числа участников съезда против рабства, состоявшегося в Лондоне. Предложения допустить к участию в съезде женщин вызвало «такую бурю возмущенного протеста, несравнимую с тем, как если бы стало известно, что Франция собирается вторгнуться на территорию Англии».

Ответом стал съезд в Сенека Фоллз в 1848 г.: как впоследствии замечала сама Э. Стэнтон он стал «началом кампании протеста, невиданного доселе во всем мире». Результатом съезда было принятие «Декларации позиций и резолюций» («The Declaration of Sentiments and the Resolutions»), в которой указывалось, что «все мужчины и женщины созданы равноправными». В декларации излагались требования основных гражданских прав – право голоса, право на собственность, образование, оплачиваемый труд и активное участие в политической и религиозной жизни общества. При этом особенностью суфражизма стала именно его «моральная» сторона – избавление общества от господствующей «двойной» морали в сексуальных отношениях, когда женщины, являясь собственностью мужчин, подвергаются постоянному насилию. Как отмечала Э. Стэнтон, «общество, как оно сегодня организовано властью мужчин, представляет собою одно великое изнасилование всего женского – на дорогах, в тюрьмах и застенках, в психиатрических лечебницах, в собственных домах, а также в мире моды и на рабочих местах».

Отсюда целью провозглашалось воздержание обоих полов; умственная активность ставилась выше физической, а сексуальные отношения отождествлялись с животной распущенностью и объявлялись низменной формой человеческого поведения. Виновниками его становились мужчины, неспособные контролировать свои сексуальные потребности. Именно «неумеренная» сексуальность мужчин влекла за собой деградацию и унижение женского пола: в браке женщина не могла отказать мужу, подвергаясь риску нежелательной беременности и аборта. Кроме того, «двойной» стандарт в оценке моделей сексуального поведения мужчин и женщин приводил к лояльному отношению к проституции и мужским изменам, что представляло опасность заражения венерическими заболеваниями для женщин, состоявших в браке.

В первой половине XIX в. женщины смогли добиться ограниченного признания своих прав. В частности, в 1839 г. в Великобритании был принят закон об опеке над малолетними детьми, расширивший права матерей, а в 1857 г. закон о браке и разводе защищал права разведенных женщин. Э. Блэкуэлл в США и Э. Андерсон в Англии, преодолев все препятствия, в 1850 – 1860-е гг. стали дипломированными врачами, а Флоренс Найтингейл в годы Крымской войны 1853 – 1856 гг. превратила милосердие в профессиональный уход за ранеными и больными. Так, Элизабет Блэкуэлл (1821 – 1910), получив диплом медика в 1849 г., позднее основала в Нью-Йорке диспансер для бедных женщин и детей, чтобы «дать неимущим женщинам возможность консультироваться у женщин-врачей». В середине 1850-х гг. активистки объединились в группе «Лангэм Плейс» («Langham Place Group»), издававшей журнал «Английская женщина».

Во Франции женские клубы возродились в ходе революции 1848 г., а Эжени Нибуайе (1797 – 1883) стала родоначальницей феминистского движения в стране, сотрудничая в газете «Голос женщины», создав филантропический банк и фонд, а затем основав «Журнал для всех». Но собственно феминистское движение не воспринималось как таковое. Как правило, требование гражданских прав подразумевало распространение идей «домашней добродетели» и строгой сексуальной морали среди низших слоев населения. При этом обращалось внимание на общность интересов всех женщин. Так, к примеру, «Комитет в защиту женской собственности», созданный в 1855 г., признавал важность признания права женщин на собственный заработок.

И все же «двойная мораль» оставалась господствующей, и подозрения в «природной» порочности женщин находила все новые проявления. Так, в 1864 г. в Англии был принят Акт о заразных болезнях, согласно которому каждая женщина, жившая в городе, где были расположены военные гарнизоны, обязана была пройти принудительное обследование на предмет инфицирования венерическими заболеваниями, если того требовала полиция. Такой акт «освидетельствования» получил в прессе название «медицинского изнасилования». Господство «двойной морали» в оценке поведения мужчин и женщин нашло отражение в английском Акте о разводах (1857), позволившим расторгнуть брак с женой в случае простого адюльтера с ее стороны. Однако условия развода с мужем сопровождались дополнительными обстоятельствами, и здесь простой измены было недостаточно. Брак расторгался только тогда, если она отягчалась уходом из семьи, двоеженством, изнасилованием, жестокостью и т. п.

Господство мужчин усугубилось и появлением в середине XIX в. четкого разделения жизни общества на две сферы – «публичную» (сферу общественного труда) и «приватную» (сферу домашнего труда). Общественный труд считался полезным, по достоинству оплачиваемым и отождествлялся с мужчиной; домашний труд считался бесплатным, по «природе» и «естеству» подходившим для женщины. Разделение труда по полу признавалось незыблемым и закономерно обусловленным. Так, английский поэт А. Теннисон (1809 – 1892) откровенно писал:

Мужчина – в поле, женщина – у очага.

Мужчина держит меч, а женщина – иголку,

Мужчина – голова, женщина – сердце,

Мужчина – командует, женщина – повинуется;

Все остальное – хаос.

Более того, даже робкие пожелания предоставления ограниченных прав женщинам вызывали бурю возмущения. К примеру, британская королева Виктория, правившая в 1837 – 1901 гг., с негодованием заявляла: «Королева в нетерпении жаждет заручиться поддержкой каждого, кто может высказаться или написать свое мнение об этой безумной, дикой глупости “женские права”… Эта тема настолько разгневала королеву, что она не может сдерживать себя. Бог сотворил мужчин и женщин разными – и позвольте каждому из них оставаться на своем месте». При этом всячески подчеркивалась «умственная неполноценность» женщин. Так, английский проповедник Чарльз Кингслей поучал, обращаясь к женщинам: «Будь хорошей доброй хозяйкой, а ум оставь для других», а идеолог британского национализма и расизма, философ Мартин Таппер, ставший в XX в. кумиром английских фашистов, заявлял, что «всем правит отец, муж, хозяин… он – наставник, руководитель и судья».

Не оставались в стороне и социалистические теоретики. Так, П. Прудон в чрезвычайно популярной в то время книге «Справедливость» утверждал, что только мужчину следует считать «социальным существом», а женщина – существо неполноценное, во-первых, потому, что ее физическая сила составляет лишь 2/3 от мужской, а во-вторых, потому, что интеллектуально и морально она ниже его в той же пропорции; в целом же ее ценность измеряется формулой 2х2х2 против 3х3х3, что составляет 8/27 от ценности мужчины.

Однако не следует отождествлять суфражизм с движением, участницами которого были исключительно женщины-«мужененавистницы», бросавшие вызов общественному мнению своим неадекватным поведением. Такое тоже случалось: например, в США с легкой руки издательницы женского журнала «Лилия» Амелии Блумерс (1818 – 1894) в ходу оказался так называемый «блумерский» костюм, когда широкая юбка до щиколотки надевалась поверх брюк (считается, что позднее «блумерский» костюм стал прообразом женского велосипедного костюма). Во Франции во время революции 1848 г. экстравагантно выглядели приверженки движения «везувианок», потребовавшие в своем манифесте предоставления права голоса, обязательного брака для мужчин в возрасте 26 лет и для женщин в возрасте 21 года и обязательного участия мужчин в ведении домашнего хозяйства.

И все же декларацию в Сенека Фоллз подписали 68 женщин и 32 мужчины, но, что еще более примечательно, своеобразной «Библией» феминистского движения второй половины XIX в. стала книга философа Джона Милля «Подчиненность женщины» (1861), написанная в соавторстве с супругой Харриэт Тэйлор. Ее издатели понесли убытки, вызвав волну насмешек и злопыхательств, но уже к концу 1860-х гг. книга была переведена на десять языков (в том числе, и на русский в 1869 г.) и стала европейским бестселлером. Э. Стэнтон вспоминала: «Я отложила прочитанную книгу с ощущением умиротворения и радости, неведомыми доселе, это был первый в моей жизни случай, когда мужчина продемонстрировал, что он способен увидеть и почувствовать все тонкости и пределы, до которых доходит унижение женщины, а также понять корни ее слабости и деградации». Сара Гримке в возрасте 79 лет «преодолевала немыслимые расстояния по сельским районам Массачусетса, чтобы распродать 150 экземпляров книги».

И хотя сама книга впоследствии была подвергнута жесткой критике со стороны феминистских теоретиков за патриархатность взглядов автора, его приверженность к традиционному восприятию «мужских» и «женских» моделей поведения в обществе, тем не менее, именно Дж. Милль впервые публично заявил о рациональной необходимости предоставления равных прав мужчинам и женщинам. Особое внимание в книге было уделено институту брака и проблемам насилия в семье. «Брак, – писал Дж. Милль, – единственный вид рабства в полном смысле этого слова, признаваемый новейшими законами. По закону нет более рабов – кроме хозяйки каждого дома». И далее добавлял: «К какому скоту-мужу ни была бы она прикована, хотя бы она знала, что он ее ненавидит, хотя бы он каждый день доставлял себе наслаждение истязать ее, хотя бы она чувствовала, что ей невозможно отнестись к нему иначе как с отвращением, – этот скот-муж имеет право требовать от нее того, что всего более унизительно для человеческого существа – чтобы она сделалась орудием животного отправления, противного ее склонности».

Тем самым взгляды Милля на сексуальность вполне соответствовали настроениям суфражистского движения. Более того, будучи членом палаты общин британского парламента, Дж. Милль в 1867 г. внес поправку к Закону о реформе избирательного права, согласно которой предоставлялось право голоса женщинам. Поправка не прошла при 123 голосах «против», но 73 голоса было отдано «за», и это свидетельствовало о начале поворота в отношении «женских прав» в общественном сознании. Сам Милль, выступая в палате, призывал, чтобы «прозвучал отчет о женщинах, ежегодно избиваемых до смерти, избиваемых ногами до смерти, растоптанных до смерти их собственными защитниками». [Для наглядной иллюстрации нужно обратиться к роману Чарльза Диккенса «Оливер Твист» и его недавней экранизации Романа Полански (2005).] Международный резонанс имела и пьеса Генрика Ибсена (1828 – 1906) «Кукольный дом» («Нора», 1879), в которой утверждалось, что женщина имеет права и как личность, и как жена и мать.

Книга Джона Милля оказала громадное воздействие на становление феминистского движения в Германии, Франции, России, США и странах северной Европы. Например, в Германии в 1865 г. писательница Луиза Отто (1857 – 1933) организовала Всеобщую ассоциацию немецких женщин, а во Франции в 1871 г. по инициативе Леона Ришье была основана Лига за права женщин, председателем которой некоторое время был известный писатель Виктор Гюго. В США на рубеже 1860/1870-х гг. заявила о себе Национальная ассамблея в защиту женского избирательного права. В 1878 г. в Париже состоялся международный женский конгресс, на котором, правда, вопросы предоставления женщинам равных избирательных прав не поднимались. Уже в конце XIX в. стало реализовываться право женщин на образование, а «машинописная» революция привлекла в производство множество женщин. Например, в 1890-е гг. в Германии работали 12% замужних женщин, половина незамужних и 40% вдов; в Англии «занятыми на работе» числились 34% женщин и девушек старше 10 лет. Резко увеличилось количество женских рабочих мест в магазинах, учреждениях и конторах. Так, в Германии численность женщин-продавцов выросла в 1882 – 1907 гг. с 32000 до 174000 человек (почти в 5,5 раз); в Англии на службе у местной и государственной администрации состояло в 1801 г. 7 тыс. женщин, а в 1911 г. – 76 тысяч, а количество женщин-служащих торговых и деловых контор и учреждений выросло с 6000 до 146000 человек.

И все же улучшение образования никак не меняло традиционной роли женщин в обществе, концентрируясь на навязывании им «домашних» навыков. Появившиеся новые виды занятости также не означали женского освобождения и независимости, а становились новыми формами эксплуатации, являясь средством пополнения армии труда послушной и образованной рабочей силой. Более того, как наглядно свидетельствует статистика того времени, заработная плата женщин не превышала и половины мужского заработка при равных затратах труда. Этот факт признавали и консерваторы: так, французский экономист Пьер Леруа-Больё в работе «Женский труд в XIX веке» (1873) замечал, что 200 тысяч работниц не зарабатывают и 50 сантимов в день. При этом для профсоюзов защита труда женщин оставалась второстепенной задачей, и женщин-работниц в них принимали крайне неохотно: к примеру, в 1912 г. удельный вес женщин в составе французских профсоюзов составлял менее одной десятой части (92 тысячи из 1,06 млн); в Великобритании количество женщин-членов профсоюза составляло 10,5%, в Германии – 9%, Бельгии – 8,4%, в Швеции – лишь 5%. Дискриминация на рынке труда по признаку пола вызвала к жизни появление новых женских организаций. Так, во Франции в 1870 – 1880-е гг. известность получило Общество за улучшение положения женщин, основанное писательницей Мари Дерезм (1828 – 1894).

Наиболее существенные изменения наблюдались в США и Великобритании: так, замужняя женщина могла оставлять себе заработанные деньги, вводилась уголовная ответственность за домашнее насилие, хотя законы о разводе сохраняли «двойной» стандарт, в частности, измена являлся основанием для развода с женой, но не с мужем. В Англии был отменен Акт о заразных болезнях. В США на рубеже XIX/XX вв. широкое распространение получило движение за техническое оснащение домашнего хозяйства, обеспечивавшее экономию времени и труда: с 1880-х гг. постепенно стали входить в обиход бытовые газовые, а затем электрические плиты, а в 1903 г. впервые появились механические пылесосы.

Во Франции в 1884 г. было установлено право развода для женщины в случае измены мужа, при этом регламентировался срок вступления в повторный брак (так называемый «охладительный период») – не ранее 10 месяцев после прекращения предыдущего (для мужчин такой регламентации не существовало). И все же число разводов постепенно росло: к 1900 г. во Франции распадалось около 6,5% заключаемых браков, и если в 1885-1888 гг. уровень разводимости составлял 52 на 100 тыс. женатых пар, то в 1909-1913 гг. – уже 164, то есть вырос втрое. В 1898 г. был принят закон в защиту прав детей, подвергавшихся насилию, грубости и жестокому обращению в семье (в первую очередь, со стороны отца), который на деле, правда, во многом остался на бумаге, так как «отцовская власть» признавалась непоколебимой. Например, согласно Гражданскому кодеку Франции, по требованию отца ребенок мог быть заключен в тюрьму в случае «особого недовольства» его поведением. В 1907 г. было установлено право опеки, а в 1912 – 1915 гг. – право установления отцовства для внебрачных детей, хотя и с той существенной оговоркой, что признание отцом внебрачного ребенка оставалось для самого мужчины делом сугубо добровольным. При этом, однако, четко выделялись две категории «незаконнорожденных»: дети, рожденные до брака, но затем «узаконенные» в результате бракосочетания их родителей, и дети, появившиеся на свет вследствие «прелюбодеяния». Последние никакими правами на установление отцовства фактически не обладали.

Подчас «женский» вопрос на практике подменялся проблемами деторождения и сокращения детской смертности. Ярким тому примером стало развитие социального законодательства в Швеции в начале XX в. Так, в 1900 г. был принят Закон об охране труда, в котором отмечалось, что «в производственных профессиях женщине, родившей ребенка, запрещено работать в течение первых четырех недель после родов, за исключением случаев, когда есть медицинское подтверждение возможности без ущерба для ее здоровья приступить к работе ранее этого срока». Это положение считается первым примером законодательного оформления государственной политики в семейном вопросе, хотя никакой материальной компенсации за вынужденный отпуск не предусматривалось. В результате закон стал пассивным посягательством на благосостояние женщины и ее ребенка, так как в реальной жизни многие женщины содержали свои семьи в одиночку. Тем не менее, по закону 1912 г. продолжительность отпуска была увеличена до шести недель.

Закон 1900 г. имел своей целью сокращение детской смертности, но никак не заботу о жизни и здоровье матерей. Моральная же ответственность за детскую смертность, как правило, возлагалась на женщин: матерей обучали правилам гигиены при кормлении грудью и уходу за детьми, обеспечивали необходимой информацией, они становились объектом пристального внимания общества. Но на практике те материальные трудности, которые реально вставали перед женщинами, создавали непреодолимые препятствия в обеспечении нормального ухода и воспитания детей. Матери оказывались в двойственном положении: испытывая экономическую и юридическую зависимость, женщины становились еще и ответственными за благополучие подрастающего поколения. Тем самым, возникал социальный конфликт, заключавшийся в отказе общества признать материнство, уход за ребенком и его воспитание социальной проблемой, стало быть – в отрицании важности воспроизводства населения.

Надо заметить, что в начале XX в. уровень рождаемости в Швеции был достаточно высоким, но до 10% младенцев умирало, не достигнув возраста одного года. Среднее количество детей в семье составляло 4 ребенка. Попытки осуществления контроля за рождаемостью встречало ожесточенное сопротивление: в 1910 г. был принят закон, запретивший всякую информацию о противозачаточных средствах и их продажу. Дети, рожденные вне брака, и их матери оказывались в сложной социальной ситуации, подвергаясь открытой дискриминации (а только в Стокгольме в начале 1900-х гг. до трети семей составили матери-одиночки с детьми). Лишь в 1905 г. внебрачные дети получили право наследовать имущество своих матерей, а в 1917 г., при установлении отцовства, женщины могли потребовать получения алиментов на детей, рожденных вне брака. Тогда же был создан институт работников социального обеспечения детей, в функции которых входила охрана интересов матери и ребенка.

Проблемы рождаемости, охраны материнства и детства активно поднимались в других европейских странах: так, во Франции в 1896 г. по инициативе сына знаменитого демографа, статистика и антрополога Жака Бертильона был основан «Национальный альянс против депопуляции», активно выступавший против внебрачных связей и применения контрацепции для регулирования рождаемости. К началу XX в. возникли многочисленные «семейные клубы» и общественные объединения, в том числе популярная в те годы «Лига многодетных отцов и матерей», объединившая накануне первой мировой войны около 600 тыс. членов. Именно Франция совершила грандиозный прорыв в деле охраны материнства, установив в 1909 г. восьминедельный гарантированный оплачиваемый отпуск по беременности и родам и запретив в 1913 г. использование рожениц на опасных и утомительных работах.

Тем не менее, в художественной литературе возник образ «новой женщины» – свободомыслящей, экономически независимой, образованной. Широко обсуждался и «бунт дочерей», проявившийся в «велосипедном помешательстве» 1890-х гг. Однако новые веяния не сопровождались законодательным признанием равенства в гражданских правах. В конце XIX – начале XX в. равенство было узаконено лишь в нескольких странах: первой стала Новая Зеландия в 1893 – 1894 гг., за ней вскоре последовала Австралия, а в 1906 – 1907 гг. – Финляндия и Норвегия. В США этот вопрос был передан на рассмотрение законодательных собраний (легислатур) штатов: в 1869 – 1870 гг. женщины получили право голоса в штатах Вайоминг и Юта, а к началу 1900-х гг. равенство в правах было юридически подтверждено в 9 штатах.

Именно поэтому женщины стали активно включаться в общественную жизнь, причем для многих она стала естественным развитием благотворительной деятельности. Самым известным стало движение «поселенок», когда женщины – выходцы из средних слоев стремились преобразовать и улучшить условия жизни рабочих, поселяясь вместе с ними. В начале 1900-х гг. в Великобритании была создана «Женская кооперативная гильдия» («Women’s Cooperative Guild»), насчитывавшая более 14 тыс. членов, проводившая исследования проблем бедности, хронических болезней и плохих жилищных условий и показавшая, что решение этих проблем зависит не от усилий частных благотворителей, а от заинтересованного участия государства. В то же время, следует признать, что подобные исследования подчас носили заведомо ангажированный характер. Например, Кристабель Пэнкхерст в 1913 г. утверждала, что 75 – 80% мужчин заражены гонореей, и брак с ними является «отвратительной опасностью для женщин» из-за нависшей угрозы «самоубийства расы».

Одним средств эмансипации женщин стала именно социальная работа. Например, в Англии, по инициативе Октавии Хилл (1833 – 1912), в конце 1860-х гг. было создано «Общество организации благотворительности», основавшее в 1903 г. Школу социологии, а в 1912 г., после объединения с лондонской Школой экономики, – Департамент социальных наук и управления, который начал подготовку кадров для практической социальной работы. При этом Хилл полагала, что бедность – это своеобразная болезнь, преодоление которой в первую очередь зависит от самих бедняков. В связи с этим помощь благотворителей и государства должна направляться только тем, кто ее заслуживает, поскольку готов работать, чтобы своими руками улучшить свою жизнь. Отсюда вытекала одна их основных задач благотворительных организаций – научить бедняков рационально и эффективно распоряжаться своими ресурсами. Надо заметить, что впоследствии Октавия Хилл стала одной из первых английских женщин, вовлеченных в «большую» политику: в 1906 г. она вошла в состав королевской комиссии по Закону о бедных, контролировавшей распределение социальных пособий.

В США Мэри Элен Ричмонд в 1898 г. основала первую национальную школу прикладной филантропии (ныне факультет социальной работы в Колумбийском университете). Во Франции в 1907 г. Мария Гахери открыла Школу социального обучения, а в Германии начало обучению социальных работников было положено Жаннет Шверин, которая открыла заведение под названием «Группа девушек и женщин для социальной помощи и заботы». В 1908 г. в Берлине по инициативе Алисы Соломон появилась двухгодичная школа социальной работы.

В 1870 – 1890-е гг. появились политические женские организации, ставившие своей целью борьбу за предоставление равных избирательных прав. В 1876 г. во Франции Губертина Оклер создала Общество прав женщин, а в 1897 г. в Великобритании появился Национальный союз женских обществ борьбы за избирательные права. Начало XX столетия стало временем «суфражистского наступления», достигшего своего высшего пика в Великобритании. В 1903 г. Эммелина и Кристабель Пэнкхерст основали Женский социально-политический союз, объявивший о переходе к активным действиям. Широкую известность получила женская демонстрация 18 ноября 1910 г. в Лондоне, когда полиция, действовавшая по приказу ставшего к тому времени министром внутренних дел У. Черчилля, в течение нескольких часов избивала демонстранток. В 1913 г. погибла Эмили Дэвисон, бросившаяся под копыта лошади короля Георга V, при попытке вручить петицию с требованием гражданских прав. Активистки Женского союза срывали политические митинги и приковывали себя к металлическим оградам, забрасывали камням полицейских и поджигали нежилые дома. За отказ платить штраф их сажали в тюрьмы, где они объявляли голодовки и подвергались насильственному кормлению. Надо заметить, что активные действия подчас приводили к обратному эффекту, и в глазах обывателей суфражистки представали как сумасбродные и скандальные особы. В то же время, здесь надо учитывать, что в англо-амери-канской традиции термины «suffragist» и «suffragette» хотя и переводятся одинаково («суфражистка»), но имеют разное значение: в первом случае подразумевается сторонница равноправия женщин, а во втором – приверженка использования воинственных и незаконных методов проведения женских кампаний.

С началом первой мировой войны характер суфражизма изменился; было объявлено перемирие, а большинство его лидеров в одночасье перешли на милитаристские и националистические позиции. Так, например, газета Женского союза «Суфражистка» в конце 1914 г. сменила название на нейтральное «Британия», и суфражистки первыми стали вручать белые перышки (символ трусости) мужчинам в штатском. С другой стороны, женщины сменили на фабриках и заводах ушедших на фронт мужчин, и их профессиональное мастерство и самоотверженный труд привлекли симпатии общества к требованиям равных прав.

И все же суфражистское движение ни в коей мере не являлось, при всей своей радикальности, движением революционным. Не случайно формальное правовое провозглашение равных прав мужчин и женщин в дальнейшем подвело черту под суфражизмом как явлением общественной жизни. Скорее, суфражистское движение отражало интересы «образованных» женщин из средних слоев общества, недовольных своим подчиненным положением. Об этом свидетельствует то, что уже к началу XX в. большинство идеологов суфражизма фактически отошло от либеральной аргументации равенства в правах, характерной для работ Милля и Стэнтон. В основе либерализма ранних феминистских теоретиков лежало утверждение об «одинаковой рациональности» мужчин и женщин, хотя при этом признавалось наличие природных различий, а женщины по определению считались «хранительницами сексуальной непорочности», сдержанности и традиционных ценностей.

Однако во второй половине XIX в. в суфражизме восторжествовали антидемократические тенденции. В частности, особый акцент был сделан не на равной рациональности полов, а на «специфических женских добродетелях», ведших к противопоставлению качеств мужчин и женщин. Так, утверждалось, что мужчины обладают врожденной воинственностью, подчиняя себе женскую склонность к пацифизму. Образу мужчины-разрушителя, тем самым, противопоставлялся образ женщины, дающей жизнь. Свою эволюцию претерпел и вопрос о справедливом равенстве в правах, который был подменен тезисом о «целесообразности» и «желательных последствиях» избирательного права для женщин. Такая подмена преследовала цель исключить из политической власти те «неподходящие» слои населения, которые, с точки зрения утилитарной идеологии, не способны «разумно» мыслить. Так, к примеру, американка Кэрри Кэтт (1859 – 1947) откровенно призывала: «Отберите право голоса у нищих и отдайте его женщинам!». Предпосылки такой позиции прослеживались еще в работах Стэнтон и Милля, которые выражали страх перед тиранией невежественного большинства и считали, что право голоса должно принадлежать лишь тем, кто умеет читать и писать. Э. Стэнтон в своем обращении к съезду в Сенека Фоллз заявляла, что «предоставление полноправного статуса пьяницам, идиотам, игрокам на бегах и торговцам ромом, невежественным иностранцам и глупым юнцам – в высшей степени оскорбительный факт».

Для теоретиков суфражизма рубежа XIX/XX вв. естественным и взаимодополняющим друг друга стало сочетание требования права голоса для «образованных» женщин из средних слоев населения с враждебностью и презрением по отношению к рабочему классу в целом (то есть, включая и женщин-работниц). Тем самым суфражистское движение стало являть собою борьбу белых женщин среднего класса за право участвовать в делах общества, основные структуры которого для них были полностью приемлемы. Особенно ярко эта черта прослеживается в американском суфражизме, который после Гражданской войны 1861 – 1865 гг. впитал в себя еще и расистскую риторику. Свидетельством тому стала позиция Э. Стэнтон, отказавшейся поддерживать предоставление избирательных прав неграм-мужчинам, если такие же права не будут даны белым женщинам, считая, что последние в большей мере заслуживают избирательное право, нежели прежние рабы.

Эволюция суфражистской идеологии привела к тому, что в ее основу к началу 1900-х гг. лег тезис сегрегированного избирательного права, базировавшегося не на равноправии полов, а на классовых и расовых различиях. Таким образом, «право голоса для женщин» стало проблемой социальных привилегий. Указанные особенности суфражизма оказали существенное воздействие и на теорию социальной работы, которая первоначально оформилась в русле либеральной идеологии как «диагностическая школа» М. Ричмонд.

На рубеже ХIХ/ХХ вв. более активную позицию в оказании социальной помощи нуждающимся начала занимать и христианская церковь. Конечно же, местная церковная благотворительность сохраняла свои позиции, особенно в провинциальных городках и сельской местности таких стран, как Франция, Италия и Испания. В 1820-1830-е гг. наблюдалось возрождение благотворительной деятельности католических монашеских орденов, особенно женских. К примеру, во Франции в 1825 г. были восстановлены урсулитки, кармелитки, сестры св. Иосифа и сестры св. Карла. В 1839 г. был основан Орден Меньших сестер бедных, открывший к середине 1880-х гг. 217 домов призрения по всей стране. Среди мужских монашеских орденов активную позицию в оказании социальной помощи заняла Иезуитская конгрегация. Эти ордена также занимались обучением рабочих катехизису. При этом вплоть до конца XIX в. церкви был свойствен фаталистический взгляд на проблему бедности; она внушала рабочим, что бедность будет существовать всегда. Монашеские ордена и местные церковные приходы занимались благотворительностью либо напрямую, либо косвенно – через гражданские, но созданные на религиозной основе организации, такие как Католическая ассоциация французской молодежи, насчитывавшая к 1905 г. 60 тыс. членов.

Однако постепенно характер помощи стал меняться. Так, католическое Общество сестер милосердия св. Винцента де Поля, основанное еще в 1668 г., распространило свою деятельность по всей Европе и Северной Америке, превратившись в международную благотворительную организацию. Международный характер обрела деятельность Союза общин лютеранских диаконис, основанного в 1836 г. немецким пастором Теодором Флиднером и его женой Фредерикой. К 1910 г. имелось 80 таких общин с 4 тыс. отделениями при 15 тыс. диаконисс, которые служили в больницах, сиротских приютах, школах, подчиняясь строгим правилам церковного общежития и дисциплины. Возникли новые церковные организации: Церковная армия, Армия доктора Барнадо, Еврейская коллегия попечитеелй, Католическая федерация и др. И все же эти общины и организации сохраняли свой изначально религиозный характер, и их целью было обращение в веру новых приверженцев; не случайно дочь знаменитого анархиста Екатерина Бакунина после посещения Дома диаконис в Берлине в середине XIX в. замечала: «Главная, основная мысль сестер – это пропаганда. Всякая более или менее видит в себе апостольское призвание».

Активизации деятельности церкви, в частности, католической, способствовала утвержденная папой Римским Пием IX «Программа ошибок» (1864), осудившая, в числе прочего, «натурализм» (отрицание божественного воздействия на мир и людей), «умеренный рационализм» (отказ от церковного контроля в науке и философии), «индифферентизм» (свобода вероисповедания), светское образование, отделение церкви от государства и др.

Иногда пропаганда, ориентированная на самые обездоленные слои населения, порождала волны религиозного фанатизма и появление предсказаний о конце света. Так, в Великобритании секта ирвинитов предрекала его на 1835 и 1838 гг., а адвентисты седьмого дня в США ждали Страшного суда в 1843 и 1844 гг. Наиболее сильной стала секта святых последнего дня (мормоны), основанная «пророком» Джозефом Смитом, который в 1820-е гг. призвал своих приверженцев к массовому исходу в пустынные районы Юты. В начале XIX в. Америку потрясло движение «великого пробуждения»: в Кентукки в 1801 г. тысячи людей под руководством странствующих проповедников впадали в религиозный транс, танцевали до беспамятства и лаяли, как собаки. Такие припадки истерии, отражавшие растущие страхи перед социальными потрясениями, периодически возникали и в Европе. Например, в Уэльсе секта веслианцев стала инициатором подобных движений религиозных фанатиков в 1807 – 1809, 1828 – 1830, 1839 – 1842, 1849 и 1859 гг.

Подлинным же реформатором церковной благотворительности стал протестантский священник Уильям Бут (1829 – 1912), работавший во второй половине 1860-х гг. в лондонском Ист-Энде и имевший дело с девиантными группами населения (воры, проститутки, пьяницы, мошенники). В августе 1878 г. был утвержден устав благотворительной христианской организации – «Армии спасения». В первой половине 1880-х гг. деятельность «Армии» разворачивается в США (в штатах Калифорния, Коннектикут, Индиана, Кентукки, Мичиган и др.), а затем и в других странах мира (в Канаде, Австрии, Франции, Швейцарии, Индии, Южной Африке). Только в Великобритании в 1906 г. Армия спасения насчитывала 100 тысяч членов.

В 1899 г. «Армия спасения» была зарегистрирована в Нью-Йорке как религиозная и благотворительная организация, выполняющая следующие цели:

– духовное, моральное и физическое преобразование рабочего класса:

– перерождение злобных, преступных, распутных и опустившихся;

– посещение бедных и больных;

– проповедь христианства посредством открытых и закрытых собраний.

У. Бут разработал программу социальной помощи, в основу которой был положен принцип ее оказания без различия рас, вероисповедания и политических убеждений и без требования подчинения «Армии». «Армия спасения» – одна из немногих благотворительных организаций, деятельность которой ныне насчитывает более чем вековую историю. В настоящее время в центре внимания «Армии» – борьба с бедностью с помощью реализации долговременных социальных программ. Программы сфокусированы на 5 основных направлениях: трудовая занятость, здравоохранение, развитие районов, спасательные службы во время катастроф и бедствий обучение местного персонала.

В рамках практического воплощения названных программ «Армия спасения» использует различные формы работы, в том числе:

1) создание центров по трудовой реабилитации наркоманов и алкоголиков, бесплатных временных приютов для людей, оказавшихся в стеснительном финансовом положении, детских домов и центров дневного ухода за детьми, молодежных корпус-центров, реабилитационных центров для бывших заключенных и для жертв преступлений, общежитии для одиноких женщин, имеющих низкий уровень доходов;

2) раздача уличных обедов нуждающимся, пожилым и бездомным, организация благотворительных столовых в районах катастроф и стихийных бедствий, снабжение неимущих дешевым жильем и организация лагерей для взрослых, доставка горячего питания инвалидам, не выходящим из дома;

3) организация врачебного ухода за больными и немощными людьми, родильных домов, оказание поликлинической помощи, предоставление услуг по усыновлению и воспитанию детей;

4) консультационная помощь в вопросах брака, отношений между родителями и детьми, по проблемам подростков, матерей-одиночек и безработных;

5) поиск пропавших без вести и работа в армии (через организацию клубов Красного Щита).

Деятельность «Армии спасения» охватывает более чем 90 стран мира, а работа ее местных отделений координируется международным штабом, находящимся в Лондоне. Важной особенностью этой организации является то, что строится она по армейскому образцу. Руководит «Армией» генерал, избираемый Высшим Советом, состоящим из комиссионеров и командующих территориями в ранге полковников. Непосредственная деятельность организации сосредоточена в общинных центрах – корпусах, возглавляемых офицерами. Подготовка последних осуществляется в специальных школах (так, в США имеются 4 такие школы – в Суфферне, Чикаго, Атланте и Ранчо Палос Вердесе). Каждый офицер дает обет «заботиться о бедных, кормить голодных, одевать нагих, любить забытых и быть другом тому, у кого нет друзей». Солдаты «Армии» вступают в нее после подписания «Соглашения о войне».

В то же время «Армия спасения» остается христианской евангелической организацией, что отражает и ее название, выражающее главную цель – побудить людей найти правильные взаимоотношения с Богом через спасение, которое они могут найти в Христе; слово «армия» означает то, что организация постоянно сражается с силами зла, и в этой борьбе основным средством является благотворительная деятельность.

Таким образом, XIX век стал во многом переломным в развитии социальной помощи нуждающимся слоям населения в Западной Европе и США, будучи отмечен постепенным изменением в отношениях между предпринимателями и наемными рабочими, появлением и выработкой новых приоритетов в социальной политике государства, активизацией общественной, частной и церковной благотворительности, возникновением новых движений социального протеста. Одновременно начались поиски средств и методов «лечения» социальных болезней.