7.4.4. Вопрос о централизме

Один из самых частых упрёков против с.-д. — в том, что они против любых программ федерализации и децентрализации. Да, это так, — отвечает Ленин. Мы — за централизм, поскольку нынешние масштабы производства требуют как можно более крупных государств. Но ведь централизм бывает разный. Наша программа, говорит он, — централизация не бюрократическая, а демократическая: аппарат власти в столице, опирающийся на местные выборные органы так, чтобы лишь координировать их усилия, но не вмешиваться в их компетенцию. «Ибо бюрократическое вмешательство в чисто местные (областные, национальные и т.п.) вопросы есть одно из величайших препятствий экономическому и политическом развитию вообще, и в частности одно из препятствий централизму в серьёзном, в крупном, в основном» (Ленин 1948: 31).

На этом основании Ленин отвергает предложение Розы Люксембург ограничить автономию только Польшей и только в виде исключения. Так, она отрицает автономию для литовцев: они-де живут в основном в четырёх губерниях, где составляют лишь 23 % населения (со жмудью — 31 %) ⁶. Можно ли из этих губерний (Ковенской, Виленской, Сувалкской и Гродненской) создать литовскую автономию? А как же остальные 69 % жителей?

Но зачем регулировать так размашисто, возражает Ленин. Почему границы литовской автономии надо брать по границам целых губерний? Они ведь отражают давно устаревшую реальность. Гродненская губерния попала в список как часть исторической территории Литвы, но сегодня в ней литовцев — 0,2 %, так при чём она тут? Если взять из Виленской губернии только Трокский уезд, а в Сувалкской — пять уездов из семи, получится территория, на которой литовцев действительно абсолютное большинство (: 31). Делить надо по хозяйственным организмам, «наиболее соответствующим требованиям развития капитализма», а не по условным границам, тем более историческим! Однако для развития внутреннего рынка однородный национальный состав населения — фактор важный, но не главный. Города в любой стране многонациональны, и оторвать их от сельской округи из-за национальных соображений нелепо, да и невозможно. А ведь именно города — основа современной экономики.

Впрочем, полемике по этому вопросу Ленин посвятил особую статью.

7.5. «О праве наций на самоопределение»

Вся эта статья — полемика с Розой Люксембург, сделавшей логичные и, казалось бы, неизбежные выводы из марксистских взглядов на этнические проблемы. Эта героическая женщина была одним из основателей и лидеров крупной марксистской партии — Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ), видным деятелем II Интернационала и крупным марксистским теоретиком. Во время мировой войны она создала в Германии боевые группы «спартаковцев». В декабре 1918 г. она вместе с Карлом Либкнехтом основала Компартию Германии, и уже через две недели вместе с ним была убита конвойными по дороге в берлинскую тюрьму. В современной Германии её и сегодня считают одним из талантливейших политиков ХХ века.

7.5.1. Польский вопрос

Во все российские либеральные проекты, во все рассуждения о «славянском единстве» и «русской идее» неизменно вмешивалось слово, ломавшее все прекраснодушные построения. Это роковое слово было — Польша.

Славянская по языку и католическая по вере, Польша до XVIII века оспаривала у России роль центра славянского единства. Оспаривала не без успеха: только те польские области, что были захвачены Екатериной II в 1772–1795 гг., насчитывали почти столько же населения, сколько вся остальная Россия (Эйдельман 1989: 165). И в этих областях веками осуществлялся синтез народов, языков и религий на основе, весьма отличавшейся от российской модели. Довольно долго Польша была проводником европейской культуры для всей Восточной Европы, и вплоть до петровской эпохи в Москве пользовались уважением польские моды. Многие слова вошли в русский язык через посредство западного соседа — от имён французских королей («Людовик» вместо «Луи») до слова «музыка», в котором ещё Пушкин ставил ударение по французскому правилу («Вошел... Ах, новость, да какая! Музыка будет полковая!» — Евгений Онегин, 5, XXVIII), в наши же дни оно ставится так же, как в польском (muzyk). Даже водка, ставшая чуть ли не национальным символом России, была изобретена в XIV веке польскими алхимиками.

В 1795 г. Польша была поделена Россией, Австрией и Пруссией и утратила независимость. После наполеоновских войн был устроен передел, и с 1815 г. центральные польские области вместе с Варшавой составили Королевство Польское под властью России. Двум другим державам остались только окраины бывшей Речи Посполитой: пруссакам — Познань и Гданьск, австрийцам — Галиция.

Более ста лет (1795–1918) страна боролась за возвращение независимости. Возглавляло эту борьбу польское дворянство, помнившее о своих былых привилегиях и о шляхетской чести. Дальше этого претензии шляхтичей не шли. Программы польских революционеров и в 1793–1795, и в 1830–1831 гг. не включали решения крестьянского вопроса, так что царизму удавалось играть в Польше роль, которую он хотел бы, да не мог сыграть в самой России: защищать крестьян от «лукавых бояр». После подавления первого польского восстания 1830–1831 гг. Николай I (!) отменил в стране крепостное право. После второго восстания (1863–1864 гг.) как раз проводилась размежёвка земель между крестьянами и помещиками по всей России. Везде крестьяне лишились в пользу помещиков части земель, которыми пользовались при крепостном праве. Только в тех губерниях, где помещиками были поляки (в Белоруссии и на Правобережной Украине), крестьянские наделы были увеличены за счёт панов — порой до 40 %. Даже такие слабые органы местного самоуправления, как земства (где тон задавали дворяне), в этих губерниях не создавались. Попытка ввести их хотя бы в 9 губерниях Западного края ещё в 1911 г. стоила жизни Столыпину (Bazylow 1982).

В самой же Польше национальный гнёт приобретал всё более варварские формы. Уже первые правители страны — великий князь Константин Павлович и бывший либерал Новосильцев — демонстрировали презрение к языку и обычаям страны и управляли с помощью жестоких репрессий. Либеральная конституция, дарованная Польше Александром I, была ими сведена на нет. В поэме А. Мицкевича «Дзяды» на балу у Новосильцева один русский офицер говорит другому:

Нас ненавидят здесь всё больше,

Но виноват ли в том народ,

Когда наш царь в пределы Польши

Всё подлецов упорно шлёт?

Оба польских восстания были потоплены в крови, размах расправ потряс Европу. После первого восстания была отменена польская конституция, страна лишилась права иметь собственную армию. После второго восстания на улицах крупных городов было запрещено даже говорить по-польски, началась насильственная русификация. Королевство стало официально называться то «Варшавским генерал-губернаторством», то «Привислянским краем». В то же время оно так и не стало органической частью России. Даже царская статистика указывала любые данные по империи с примечанием: «без Польши и Финляндии». И это несмотря на то, что по меркам отсталой России Польша была промышленно развитой областью.

К тому же разгром повстанцев вызвал мощную волну эмиграции — прежде всего во Францию, с которой у поляков были давние исторические связи. В числе польских беженцев в Париже были композитор Фредерик Шопен и поэт Адам Мицкевич, наполеоновский маршал Юзеф Понятовский и министр иностранных дел Наполеона III Александр Валевский (сын Наполеона I и польской графини), гениальный пианист Игнаций Падеревский и великий физик Мария Склодовская-Кюри. Ещё до этого покинули страну замечательный композитор Михал Огиньский — вероятный автор гимна, соперничавшего по европейской своей славе с самой Марсельезой («Еще Польска не згинела…»), наполеоновский генерал Генрик Домбровский — его потомок Ярослав Домбровский позже стал генералом Парижской коммуны. И эта эмиграция делала всё, что могла, чтобы склонить европейское общественное мнение в пользу своей родины. Польский вопрос постоянно осложнял русско-французские отношения.

Независимость Польши была знаменем, под которым мог сложиться межклассовый блок под эгидой самого реакционного класса — дворянства, против интересов не только рабочих, но даже отечественной буржуазии. В сущности, идеологи независимости понимали под ней простую реставрацию старой Речи Посполитой, вплоть до восстановления границ 1772 года ⁷. Никакие социальные реформы в этих проектах обычно не предусматривались.

Именно поэтому Роза Люксембург решилась на отчаянный шаг — выступить против идеи независимости собственной родины, овладевшей умами практически всех поляков. Точнее, она выступила против идеи права наций на самоопределение: не в размежевании со своими иноязычными собратьями — задача пролетариев!

Однако то, что могло быть верно в особых условиях Польши, не годилось для России. К тому же идеи Р. Люксембург подхватили другие, куда более мелкие национальные деятели, вроде Ф. Либмана (из Бунда — Еврейского трудового союза) и украинского националиста Л. Юркевича. Это и вызвало резкую отповедь Ленина.