Глава 2

НАДЕЖДА, КОТОРУЮ ПРИНОСИТ С СОБОЙ РАЗВОД

О возможных целях работы с детьми и их разведенными родителями

2.1. Можно ли оправдать развод

с педагогической точки зрения?

«Я или ребенок?»

Как любой вид человеческого поведения, как любое событие или даже судьба, развод подлежит об­щественной оценке. Интересно, что эта оценка в вы­сокой степени противоречива. С одной стороны, раз­вод уже давно стал явлением почти обычным в нашей жизни и сообщение: «Я в разводе!» почти ни у кого не вызывает осуждения или отчуждения. Да, развод яв­ляет собой однозначно признанную обществом воз­можность освобождения от неудачного супружества, с ним связана надежда на независимость и самоосу­ществление. С другой стороны, точно так же одно­значно считается, что для детей развод — истинная катастрофа, более того, часто в устах педагогов или психологов определение «ребенок разведенных ро­дителей» звучит как своего рода психопатологичес­кая оценка. Обе точки зрения в повседневной жизни, как правило, не стыкуются: «Да, это твое право!», «Разведись!» и тут же — «А о детях ты подумала?», «И ты можешь лишить детей отца?!».

Подобные социальные противоречия становят­ся в глазах индивида показателем собственной несо­стоятельности, а конфликт между личными потреб­ностями и родительской ответственностью у боль­шинства матерей и отцов вызывает тяжелое чувство вины и непоправимой жизненной неудачи.

Социальные конфликты по отношению к об­щепринятым нормам порождаются прежде всего кон­куренцией между антагонистическими общественны­ми силами и идеологиями. Интересно, что ребенок попадает в роль жертвы, собственно, не по воле обще­ственных интересов, выступающих против развода, а скорее по воле науки с ее многочисленными психо­логическими исследованиями о тяжелом психичес­ком страдании, которое приносит детям развод. Не становится ли тогда действительно неизбежным вопрос выбора, которым вынужден задаваться соби­рающийся развестись родитель: «Я или мой ребе­нок»? И не декларируется ли тогда развод как реше­ние, направленное принципиально против интересов детей! А если взглянуть еще и на исследования, каса­ющиеся долгосрочных последствий развода, то с пе­дагогической точки зрения развод кажется делом абсо­лютно безответственным*.

Так ли это на самом деле? Правомерны ли по­добные выводы, сделанные на основе подручных ма­териалов исследований?

Выводы, сделанные из эмпирически-психоло­гических исследований, посвященных исключитель­но непосредственным симптомам и трудностям «раз­веденных» детей, — безусловно, нет! Поскольку раз­вод, как уже упоминалось, хотя и заставляет ребенка страдать, но автоматически еще не означает, что его будущая жизнь окончательно разрушена. Конечно, исследования школьных и профессиональных успе­хов детей, кажется, явно говорят против развода, но на самом деле данные теоретические заключения, сделанные на основе эмпирического материала, не достаточно надежны. Так в чем же дело? В упоми­наемых исследованиях выводы о «последствиях раз­вода» происходят из сравнения детей разведенных ро­дителей и детей из так называемых «безупречных» се­мей. Но это сравнение ни в коей степени не отражает истинной жизненной ситуации: едва ли какой мужчи­на или какая женщина могут себя спросить: «Следует ли мне развестись или продолжать жить в счастливом браке?». Вопрос, скорее, звучит так: «Следует ли мне развестись или продолжать жить в этих невыносимых условиях и постоянных скандалах?». Если в этой си­туации в интересах детей попытаться реально оценить вопрос сохранения брака, то следовало бы обратиться к совсем иному сравнению, а именно с научной, пси­хоаналитической точки зрения сравнить судьбы детей разведенных родителей с судьбами детей, растущих в конфликтных семьях.

Разведенная семья — конфликтная семья

75 Если читателю известно такое исследование, буду весьма благода­рен за справку.

Мне не известно ни одного методически на­дежного исследования по данному вопросу73. На ос­нове клинического опыта можно, тем не менее, сде­лать вывод, что сравнений подобного рода следовало бы избегать. Но есть и другое для этого основание. Бывает, что и счастливая семья внезапно разрушает­ся, например, если один из супругов вдруг сильно влюбляется и уходит из семьи. Но чаще, конечно, процесс развода длится месяцы, а то и годы, полные напряжения и конфликтов. Из психологических ис­следований7", пытающихся установить связь между долгосрочными последствиями развода и психодина-мически важными факторами жизненной истории, нам известно, что долгосрочные последствия развода указывают не просто на переживание ребенком раз­луки, а прежде всего на конфликтную атмосферу в се­мье, существующую порой долгие годы до развода. Именно эта атмосфера и оказала на его развитие столь негативное влияние77.

я Ср. Wallerslein/Blakeslee (1980) и Figdor (1991).

" С родительскими конфликтами развода связано и то, что в сравнении различных типов семей с одним родителем (Napp-Peters. 1985 и 1988) дети матерей-одиночек в некоторых социальных и психи­ческих аспектах находятся порой в лучшей ситуации, чем дети разве­денных матерей.

Есть и другие аргументы против морального осуждения развода. А именно нам известно, что са­мую большую тяжесть для ребенка в ситуации разво­да представляет собой конфликт лояльности, в кото­рый он попадает, когда папа и мама ссорятся друг с другом. Иными словами, не развод сам по себе при­водит ребенка к губительным (для его дальнейшего развития) последствиям, а тот развод, который не пол­ностью завершен, то есть по сути дела «неудачный» раз­вод. Есть и еще одно обстоятельство, о котором мне хотелось бы напомнить: хотя счастливые родители и не обязательно всегда являются хорошими родите­лями, но несчастные родители просто не могут быть таковыми. Отказ ради ребенка от шанса освобождения от неудачного супружества и, может быть, от шанса обрести, наконец, счастье в новом браке означает принесение в жертву ребенку своей жизни и самого себя как мужчины или как женщины. Но такую жерт­ву не в силах оправдать ни один ребенок. Эти родите­ли волей-неволей бессознательно ждут от детей воз­мещения хотя бы части принесенного им в жертву собственного счастья: ребенок должен быть теперь всегда послушным, умным, добиваться успеха, он должен быть верным и благодарным и т. д. Я не хочу сказать, что в подобных желаниях есть нечто предосу­дительное — кто их не испытывает? — проблема за­ключается втом, что для родителей, пожертвовавших собой ради детей, любой кризис, связанный с детьми, то есть возможное неисполнение их заветнейшего же­лания, становится совершенно невыносимым, как ес­ли бы вдруг разрушилась их последняя жизненная на­дежда. Тогда любой конфликт между родителями и детьми приводит к тому, что родители вообще начи­нают сомневаться в смысле собственной жизни: «Ра­ди чего отказалась я от своего счастья?», «Что мне те­перь делать?». Это, конечно же, не может не оказать влияния на отношения родителей и детей; в родите­лях появляется страх, страх перед неисполнением их высоких ожиданий, а это значит — страх перед деть­ми;' в них снижается терпимость по отношению к не­достаткам и вообще к свойствам своих детей, напри­мер, к стремлению ребенка к автономии; отсюда мо­жет вырастать общее непонимание между родителями и детьми. Если же необходимость чрезмерного при­способления требует от ребенка большой подчинен­ности или провоцирует чрезмерное уважение, кон­фликтная спираль неизбежно раскручивается дальше. И тогда, чаще всего в глубине души, ребенок начина­ет считать себя полным неудачником.

"См. Figdor, 1995.

Наконец, существуют еще два простых психо­логических аргумента, отвергающих противоречие между счастьем родителей и счастьем детей. Первый относится к способности родителей проникнуться своими детьми, которая, несомненно, является важ­нейшим условием хорошего, то есть удавшегося вос­питания78. Каждый из нас в той или иной степени об­ладает способностью проникаться проблемами дру­гого человека, но каждому также известно, что такое удается не всегда, а именно способность к проникно­вению возрастает в те моменты, когда ты сам чувст­вуешь себя уравновешенным и счастливым. Тогда возрастает и твое желание благополучия другому че­ловеку. Неудовлетворенность, упадок сил или агрес­сивное напряжение нередко уничтожают в родителях способность прочувствовать нужды ребенка. И вто­рой аргумент: отец и мать, хотят они того или нет, яв­ляются для ребенка моделью его становления, его собственной жизни. Дети идентифицируют себя с родителями и на основе своих впечатлений о них создают образы (сознательные и бессознательные), которые становятся моделью собственного Я; они ус­ваивают их представления о ценностях и нормах, не­которые свойства их характеров, типичные образцы поведения и т. д. Как отразится на душевном разви­тии ребенка ориентация на постоянно недовольных собой и миром людей? Я думаю, наш долг не только перед самими собой, но и (прежде всего) перед на­шими детьми, — позаботиться о том, чтобы у них бы­ли родители, которые умели бы радоваться жизни.

2.2. Существуют ли позитивные долгосрочные последствия развода?

Разведенная семья — функционирующая семья

Если подумать о семьях, где царят конфликты и общая неудовлетворенность относится к обычной повседневности, то на вопрос, поставленный в на­чале главы, является ли развод вообще делом педа­гогически ответственным, можно с чистой совестью ответить «да!». И это прежде всего потому, что дли­тельность, а может быть, и нарастание конфликтов между родителями, а также самопожертвование од­ного из них или даже обоих «во имя детей» создают почву лишь для созревания в ребенке внутренних, психических конфликтов, в общем и целом харак­терных для развода. Конфликты эти не менее опас­ны, чем последствия самого развода. Если родители хотят помочь детям справиться с их переживаниями развода и предоставить им возможность для благо­получного дальнейшего развития, то прекращение неудачных отношений следует рассматривать как необходимое условие - также и с педагогической точки зрения.

Однако нельзя забывать, что если отношения между матерью и отцом все еще достаточно хорошие, то, конечно же, такая семья в любом случае остается оптимальным условием для благополучного психиче­ского развития детей. Даже если сравнить ее с теми удачными условиями развода, когда ребенку предо­ставлено все необходимое (например, тесные отно­шения с живущим теперь отдельно отцом). Об этом я — с известной теоретической осторожностью — уже писал в первой книге. Там я достаточно подробно описал структурные особенности сепаратных отно­шений, характерных для разведенных семей и семей с одним родителем79.

Сейчас мне хочется вернуться к этой, весьма значительной теме. Конечно, знание о том, что хоро­шо функционирующая семья предоставляет детям наилучшие условия для их благополучного развития, практически мало что может принести матери или от­цу, стоящим перед обломками своей любви. Но такое знание может оказать существенную помощь другим мужчинам и женщинам, находящимся в иных жиз­ненных ситуациях, например, решающих, произво­дить ли им на свет ребенка. Прежде чем это сделать, им следовало бы ответить себе, например, на такой вопрос: имею ли я право взять на себя ответствен­ность за (еще не рожденного) ребенка, если мне, в об­щем-то, уже сейчас ясно, что я не смогу жить с этим мужчиной (женщиной)?

" Кн. 1, раздел 10.2.

Если мужчина и женщина любят друг друга и желают иметь детей, даже тогда целесообразно бы­ло бы подождать два-три года, чтобы убедиться в том, что они подходят друг другу и смогут долгие годы про­жить вместе.

Имеет ли право женщина, находящаяся, что называется, в «критическом возрасте», исполнить свое (скорее всего чувственное) желание иметь ребен­ка, если у нее нет надежных и перспективных отно­шений с партнером?

Конечно, «право» как таковое она имеет. Но не придется ли ей потом, на протяжении всей жизни расплачиваться чувством вины, поскольку, дав жизнь ребенку, она одновременно лишила его шансов благо­получного развития? Мне в моей практике постоянно приходится сталкиваться с людьми, испытывающими это чувство вины, выражающееся в угрызениях сове­сти или, что еще хуже, в идеологизации собственной жизненной формы.

Само собой разумеется, что историю нельзя пе­ределать. Развод родителей не может не оставить сле­дов в психическом развитии ребенка. Но если раз­вод — что в определенных условиях все же возмож­но—в состоянии принести известную пользу, то есть если он хотя бы частично компенсирует тот урон, ко­торый был нанесен ребенку постоянными семейны­ми ссорами, если я могу сказать себе: «Конечно, наша жизненная ситуация нелегка для ребенка, но теперь у него появятся и новые шансы...», то, может быть, исчезнет и мое чувство вины перед ребенком за мои несложившиеся супружеские отношения. Это же можно сказать и в тех случаях, когда из религиозных, этических или эмоциональных соображений преры­вание нежелательной беременности оказалось невоз­можным, несмотря на то что родители наперед знали, что не смогут дать ребенку защищенности «настоя­щей» семьи.

Итак, здесь мы имеем дело не с теоретическим, а в высшей степени с практическим, жизненно важ­ным вопросом. И тем удивительнее то, что по этому вопросу нет ни одного эмпирического исследования80. Хотя кое-где мы все же находим редкие указания на «позитивные последствия развода», как например, на то, что некоторые дети, не успевавшие в школе из-за постоянных семейных ссор, после развода снова стали хорошо учиться; или что дети разведенных роди­телей или одиноких матерей в принципе самостоя­тельнее других детей и т. п. Но все это описания лишь внешних реакций, отражающие систему ценностей, существующую в школе или в семье. Педагогически важный вопрос, что все это означает для будущего жизненного счастья, остается при этом открытым.

"" Но все же следует рассчитывать на то, что любая попытка серьез­ной эмпирической проверки «позитивных последствий развода» неизбеж­но столкнется с почти непреодолимыми теоретическими и методически­ми проблемами.

Знание, основанное на психоаналитическом опыте, — притом знание далеко не новое, а уже давно являющееся составной частью золотого запаса психо­анализа, — вдохновило меня на попытку теоретичес­кого исследования вопроса о возможных позитивных последствиях развода. Мы знаем, что невротическое страдание, заставляющее обращаться к психотерапев­тическому лечению, происходит в результате защиты против внутрипсихических конфликтов. Но в то же время защита против психических конфликтов нахо­дит свое выражение не только в болезненных симпто­мах — часто из нее рождаются и психические приоб­ретения, которые не только не мешают, а часто даже обогащают личность или жизнь субъекта.

Конрад явился на свет, когда его мать внутренне еще не была готова к материнству. Ему не было и месяца, как его отослали к родственникам в деревню. Так началась его одиссея - через четыре семьи, пока, через два года, родите­ли снова не взяли его к себе. Отсутствие непрерывных от­ношений и постоянной привязанности сделало из мальчи­ка мечтателя и совершенно не приспособленного к жизни человека, который жил, скорее, в своих мечтах, чем в ре­альности. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, он за­болел тяжелой депрессией. Ему понадобилось двенадцать лет психоанализа, чтобы победить свой внутренний «пара­лич», свои страхи за жизнь и свое чувство беспомощности. То обстоятельство, что в раннем детстве за ним ухаживало большое количество постоянно сменяющихся семей и лю­дей, для которых он не был средоточием любви, а скорее его рассматривали как обузу, вынудило его развить в себе определенные стратегии выживания. Чтобы добиваться желанного и получать от жизни свои радости, Конрад стал развивать в себе чувствительность к людям, к их слабостям, реакциям, тщеславию, что помогало ему различными спо­собами «соблазнять» людей, предвосхищая их ожидания. Эта способность пригодилась ему и в выборе профессии — впоследствии он стал психоаналитиком. И я не знаю ни од­ного другого коллеги, который с такой же быстротой умел бы определить центральную проблематику пациента.

Мелании девять лет. По ночам она страдает присту­пами плача. Горько рыдая, просыпается она среди ночи, но не может вспомнить, что заставило ее плакать. Ни мать, ни отец не в силах ее утешить. Эти приступы длятся от двадцати минут до часа. Во всем остальном Мелания — за­мечательнейший ребенок, у нее всегда хорошее настрое­ние, она полна оптимизма, великолепно учится, любима товарищами, родители видят в ней свою единственную радость. В ходе терапии выясняется, что эта милая девочка

Гельмут Ф и г д о р

страдает ужасными страхами перед разлукой и потерей любви, она чувствует себя ответственной за благополучие всех окружающих — от родителей до товарищей по школе*'. Но она полностью вытеснила эти чувства из своих (бодрст­вующих) будней. Можно сказать, что она шагает по жизни в своих розовых очках, в то время как ее напряжение, пита­емое страхами и чувством вины, разряжается в ночных приступах слез, кажущихся совершенно беспричинными. Однако нельзя не увидеть, какие огромные возможности предоставляет девочке эта зашита: она помогает ей доби­ваться в жизни большого социального успеха, способству­ет самоутверждению и приносит удовлетворенность.

Итак, и Конрад, и Мелания сумели извлечь нечто хорошее из своих жизненных трудностей. Непо­стоянство отношений принудило Конрада суметь вы­жить (психически), развить в себе особенные способнос­ти Я. Здесь речь идет о приобретениях, которые сто­ят непосредственно на службе преодоления страха. Почти все свойства творческого потенциала человека тоже хорошо пригодны для преодоления страха, и раз­виваются они, собственно, большей частью именно на службе у этих целей: то, что у Конрада превратилось в способность проникновения, у других детей могло привести к особенному развитию фантазии, художест­венного или артистического таланта, способностей к ручному труду, риторике, логически-математическо­му мышлению, спортивным наклонностям и т. д. Ка­кое именно выражение найдут эти способности Я в каждом конкретном случае, зависит от природных данных, от стечения обстоятельств, а также от вида

" Внешние причины страхов Мелании в данном случае вторичны, во время психоаналитического лечения у девочки были обнаружены пере­живания из-за временных ссор между родителями и хронической болезни матери.

и времени появления определенных психических тре­бований, предъявляемых к ребенку окружающей сре­дой. Обычная способность к идентификации и усвое­нию социальных норм (сверх-Я) также служит задаче преодоления страхов, а именно тех страхов, которые приносит с собой конфликтная ситуация эдиповой фазы развития. Однако, к сожалению, во многих слу­чаях обычной провокации развития особенных спо­собностей Я бывает недостаточно, и тогда Я вынужде­но прибегать к (патогенным) защитным механизмам. Бывает и так, что развитие таланта происходит слиш­ком односторонне, а это значит, что в настоящий мо­мент Я только так может справиться со страхами, од­нако в дальнейших жизненных ситуациях этой защи­ты может оказаться недостаточно".

Часть талантов и склонностей Мелании также стояла (а может быть, и стоит) на службе этой защиты. Но у нее это происходит несколько иначе: ее вытесне­ния опосредованы и ее социальные успехи в этой фор­ме нельзя причислить к бессознательным мотивам за­щиты, скорее, они представляют собой случайные эф­фекты. Однако этот вторичный эффект защиты"3 мо­жет превратиться в значительный и достаточно пози­тивный фактор развития. От вторичных эффектов за-

" Не случайно порой утверждается, что «гениальность и безумие до­вольно близки друг другу».

""«Вторичный эффект зашиты» не равнозначен известному феноме­ну «вторичного выигрыша болезни». Социальные успехи Мелании - это не реакция на ее приступы плача, то есть на ее симптом или ее «болезнь», а результат ее жи знерадостности, беззаботности, услужливости и так далее, что обусловлено вытеснением. Если же все виды поведения рассматривать как симптомы - конечно же теоретически, а не практически, - то необхо­димость разграничения вторичных эффектов зашиты и выигрыша болезни отпадает сама собой: тогда социачьные успехи Мелании становятся просто вторичным выигрышем болезни, другими, дальнейшими «симптомами».

11 Зак. 21

145

шиты не в последнюю очередь может зависеть, смогут ли эти способности Я на длительное время гарантиро­вать девочке психическое равновесие84.

Могут ли специфические тяжелые психические обстоятельства, в которых оказываются «разведенные» дети, провоцировать образование продуктивных, ценных способностей Я? И могут ли специфические формы защи­ты против психических конфликтов, к которым склонны дети разведенных родителей, способствовать развитию опосредованных и позитивных социальных эффектов ?

Шансы специфических долгосрочных последствий развода

"4 См. выкладки о срыве защитных структур в дальнейшие периоды жизни.

Сложности обращения с агрессивностью, как уже говорилось выше (раздел 1.4. Неспецифические по­следствия развода), заключаются в первую очередь в том, что «дети разводов» не только обладают, как правило, повышенным агрессивным потенциалом, но им присуши также большие страхи перед (собст­венной и чужой) агрессивностью. Какие способности Я могут оказаться в состоянии смягчить обостривши­еся внутренние конфликты? С одной стороны, это любая деятельность, которая в состоянии сублимиро­вать агрессивные наклонности, например, в форме спортивной или интеллектуальной конкуренции, с другой, — это деятельность, способная ослабить со­циальные конфликтные ситуации, например, готов­ность к беседам и примирению путем доставления ра­дости другим, умение вникнуть в чужие проблемы и т. д. Это означает, что особенно развитые способно­сти к сублимации агрессивности или умение ослабле­ния конфликтных ситуаций могут развиться на почве именно той компетентности, которая рождается, не в последнюю очередь, при помощи опыта развода.

Каждое из этих свойств может не только стоять на службе защиты против страха, в дальнейшем эти свойства могут принести и социальное признание.

Обостренные трудности с оценкой собственной полноценности у большинства «детей разводов» за­ключаются прежде всего в том, что их самооценка в гораздо большей степени зависит от внешнего под­тверждения (раздел 1.4. Проблемы с чувством собст­венной полноценности). Каждое действие, приносящее признание и восхищение, уменьшает страх перед соб­ственной неполноценностью. Таким образом, често­любие становится тем свойством, которое в опреде­ленных обстоятельствах образуется именно из опыта развода. В честолюбивом преследовании собствен­ных целей потребность в признании предвосхищает­ся и, как минимум, берется под контроль.

Таким образом, мы видим, что честолюбие в качестве укрепленной черты характера со временем может выйти далеко за пределы своей изначальной задачи преодоления внутренней конфликтной ситуа­ции и принести успех, благодаря упорству, прилежа­нию, стремлению к получению образования или го­товности к риску.

Для развития половой ориентации большую роль играет любовный опыт с разнополым родителем и идентификация с однополым. Потеря (пусть даже ча­стичная) родителя мужского пола и будничный кон­такт только с женской половиной со всей вытекающей

и*

147

отсюда амбивалентностью отношений к обоим роди­телям вносит большой разлад в психическую жизнь: у мальчиков в этом случае появляется склонность к идентификации с (сильной) матерью, с идеализируе­мым отцом или же с агрессивностью отца, направлен­ной против матери. А девочки склонны к идентифика­ции с проблематичными аспектами матери (например, с ее подчиненностью) или к идентификации с отцом (см. раздел 1.4. Проблемы в обращении с агрессивнос­тью). Негативный опыт «разведенного» ребенка с ма­терью и отцом может, однако, привести к образованию дифференцированных, специфических по полам идеалов Я, где находят место как «женские», так и «мужские» аспекты. Подобная «селективная идентификация» обеспечивает детям, с одной стороны, достаточную близость к обоим родителям, а с другой, — защищает необходимую внутреннюю дистанцию. Таким обра­зом, облегчается амбивалентность объектных отноше­ний, поскольку у ребенка появляется возможность не принимать некоторые (агрессивные, обидные) аспек­ты родителей, но в то же время это не подвергает опас­ности его отношения с родителями в целом.

С течением времени такие селективные иден­тификации с измененными внутренними образами ведут к представлениям о том, что присуще (или должно быть присуще) женщине и что — мужчине. Эти изменения образов могут быть более радикаль­ными, чем это присуще в целом разнице поколений, но в отношении эмансипации их можно оценить и достаточно положительно.

В будущем все это отражается на формирова­нии партнерских и супружеских отношений, на разви­тии способностей Я и непосредственных защитных аффектах. Мне хотелось бы выделить здесь один осо­бенно важный аспект: страх перед повторением трав­мы разлуки, активизируемый (путем процессов пере­носа) в партнерских отношениях тех многих мужчин и женщин, чьи родители в свое время развелись, он-то нередко и вынуждает к (порой слишком поспеш­ному) прекращению отношений. Возможные пре­имущества этих страхов повторения заключаются не в образовании дополнительных способностей Я, а в том, что в защиту индивида уже включена значи­тельная способность Я а: расставанию. Конечно, ак­тивная склонность к разлуке может привести к тому, что окажутся неиспользованными все еще имеющие­ся шансы существующих отношений, но, с другой стороны, она может быть также, в своем роде, благо­словенной способностью. Разлука содержит в себе также возможность нового начала, в котором могут раскрыться новые жизненные возможности.

Характерные для развода шансы развития и условия их использования

Если поближе рассмотреть специфические долгосрочные последствия развода, то с увереннос­тью можно сказать, что «разведенные» дети в опреде­ленном смысле идут навстречу своему будущему. Ко­нечно, в первый момент переживания отбрасывают их в какой-то степени назад и грозят срывом защиты, но, с другой стороны, даже на этом неприглядном, каменистом поле существуют свои дороги. Надо толь­ко соблюсти все необходимые условия и направить способности детей в нужное русло.

Например, если в одних случаях боязнь соб­ственной и чужой агрессивности заставляет стра­дать и терпеть неудачу в социальном отношении, то в других условиях готовность к примирению или социальная ориентация могут принести огромную пользу.

В то время как потребность к самоутвержде­нию заставляет одного человека непрерывно гнаться за успехом и испытывать постоянный страх перед провалом, то при условии смягчения страха «подшпо­ривание» стремления к образованию и совершенство­ванию может привести к настоящему успеху.

В одном случае противоречия между созна­тельными желаниями и ожиданием разделения ролей (например, между полами) или бессознательными идентификациями и переносами приводят к полному внутреннему хаосу, в то время как в другом — ребенок оказываться в состоянии составить себе сознательные представления о мужчинах и женщинах, которые до­статочно отличаются от его конкретных представле­ний о собственных родителях.

Если один человек, опасаясь эмоциональных перегрузок, строит новые отношения со страхом, то другой, отваживаясь на любовные приключения, сохраняет все же достаточную гибкость и способен бесстрашно покинуть привычные рельсы и суметь ис­пользовать новые жизненные шансы.

Нетрудно представить себе и другие, достаточ­но полярные линии развития.

Прежде чем взглянуть на душевную психоди­намику, следует посмотреть на условия, определяю­щие жизнь бывших «детей разводов» и их психичес­кое развитие, в котором не исключено развитие и по­зитивных защитных аффектов. Тот факт, что «дети разводов» — в существующих общественных услови­ях — неизбежно подвержены большим психическим нагрузкам, следует принять за данность. Но следует также подумать о том, что размер их трудностей мо­жет быть очень различным. Чем острее внутренние конфликты ребенка, чем меньше поддержки будет ему оказано, тем больше вероятность, что потенциал непатогенных стратегий преодоления окажется недо­статочным. И если до определенного момента Я ре­бенка все еше будет стимулировано, то в дальнейшем требования к Я могут оказаться чересчур завышен­ными.

Важные условия для преодоления ребенком его тяжелых переживаний и, может быть, даже про­движения в развитии личности, в общем, довольно трудно достижимы. Здесь огромную роль играет сле­дующее:

отсутствие массивных многолетних конфлик­тов между родителями перед разводом;

ослабление послеразводного кризиса во избе­жание процессов деструктуризации и пост­травматической защиты (прорыва и радикали­зации внутрипсихических конфликтов);

продолжение интенсивных отношений с от­цом, чтобы ребенок мог почувствовать, как много он все еще значит для отца и что он, по сути, не потерял свой любовный объект. Особенно важны эти отношения для мальчи­ков, поскольку отец для них доложен оставать­ся подручным объектом идентификации;

частые (как минимум телефонные или пись­менные) контакты с отцом или другим близ­ким человеком — предпочтительно мужского пола, — который играл бы роль триангулярно-го объекта и был в состоянии разряжать буд­ничные конфликты с матерью;

уменьшение конфликтов лояльности, чтобы ребенок мог сохранить свою внутреннюю сво­боду и право на дальнейшее продолжение люб­ви к обоим родителям;

новое удачное супружество, (особенно) мате­ри, которым ребенок был бы доволен, предо­ставило бы в его повседневное распоряжение мужской любовный объект, а также внушило бы веру в возможность счастливых гетеросек­суальных отношений.

Какие задачи в этом отношении стоят перед родителями, их партнерами и профессиональными консультантами, будет рассказано дальше. Однако мы уже приобрели некоторое знание, способное при­дать мужества разводящимся родителям и, прежде всего, профессиональным помощникам: дети, с ко­торыми мы работаем — лично или через родителей, — больше не являются для нас в первую очередь жерт­вами (своих родителей или ударов судьбы) и помощь им не ограничивается лишь уменьшением урона. Радо­стный взгляд на множество позитивных возможнос­тей развития, которые все еще существуют для этих детей (несмотря на то что их мир временно «сошел с рельсов»), может вдохновить нас на использование шансов, имеющихся не только несмотря на развод, но, может быть, даже благодаря таковому. В то же время это и большая ответственность. Как мы уже го­ворили, все дело в том, что многие проблемы и труд­ности, заставляющие детей так сильно страдать в бу­дущем, являются результатом не просто развода как такового, а неудачного развода. К сожалению, «не­удачный развод» в наших общественных условиях яв­ляется правилом. А не попытаться ли нам это прави­ло изменить?

2.3. Постановка целей и обращение с непосредственными реакциями детей на развод

Передо мной сидит фрау Т., мать двенадцати­летней Габриэль. Она рассказывает, что ее муж шесть недель назад, по их взаимному соглашению, во время рождественских каникул покинул супружескую квар­тиру. С этого момента Габриэль ведет себя, «как су­масшедшая»: она отказывается выполнять свои обя­занности, она строптива и вспыльчива, не хочет де­лать уроки, что уже заметили в школе, а кроме того, начала страдать бессонницей. После того как Фрау Т. поведала подробности истории развода, я спросил, как она себе представляет, чем могу я ей помочь? Она посмотрела на меня немного удивленно и ответила: «Ну, вы должны сказать мне, что можно предпринять против всего этого!».

Итак, довольно обычная история! Мы уже го­ворили о том, что дети реагируют на разлуку родите­лей страхом, печалью, яростью и чувством вины. Эти психические реакции не обязательно проявляются внешне. Но чаще всего они все же проявляются.

10 Зак. 21

153

а именно в форме различных симптомов — от подав­ленности до психосоматических явлений, таких как ночное недержание, нарушения сна, пропажа аппети­та, вплоть до серьезных аффективных реакций, про­стирающихся от простого непослушания до присту­пов ярости'5. Итак, родители ждут от нас помощи в их борьбе с симптомами. И это понятно: во-первых, симптомы активизируют в них чувство вины, а когда речь идет о собственных детях, чувство это особенно невыносимо; во-вторых, эти симптомы сильно обре­меняют повседневную жизнь; и в-третьих, родителей, конечно, беспокоит будущее детей, они не знают, ку­да все это может привести.

85 См. Кн. 1. Введение.

Конечно, если исходить из той позиции, что дети обязаны реагировать на развод, то это значит, что мы должны помочь им избавиться от их симптомов. Но мы не можем повернуть события вспять и сделать их переживания как бы не случившимися. Даже если желания родителей, консультирующихся у нас, на­правлены именно на это. Однако часто родители ждут от нас и другой помощи: во что бы то ни стало осво­бодить ребенка от симптомов, не слишком заботясь о его истинном душевном состоянии. Но этот путь весьма опасен, поскольку таким образом у ребенка может быть отнят единственный способ, которым он может выражать свою боль. Эта опасность особенно велика тогда, когда устранение симптомов произво­дится традиционными методами воспитания — запре­тами и распоряжениями, уговорами или угрозами, а то и такими спонтанными эмоциональными реак­циями родителей, как ярость, насилие или нанесение обид. Все эти меры вызывают у ребенка страх. Ведь он в данный момент, в отличие от других детей, не про­сто исследует границы удовлетворения своих запро­сов, сейчас он просто не может по-другому. Вернее сказать, родители такими реакциями лишь усиливают и без того большие страхи ребенка перед одиночест­вом и его опасения оказаться окончательно покину­тым. Ребенок не может решить вести себя по-другому, в своем душевном состоянии он просто не может при­нимать какие бы то ни было решения. Тогда страхи, заставляющие его приспосабливаться, направляются непосредственно на его чувства, а связанные с чувст­вами грозные фантазии вытесняются в бессознатель­ное, итак, происходит то, что мы выше назвали пост­травматической защитой. Чего можно добиться тра­диционными воспитательными методами, так это большего или меньшего избавления от симптомов, внешнего успокоения, но у ребенка отнимется таким образом последняя возможность переработки его тя­желых переживаний. А это значит, что у него про­изойдет закладка фундамента будущего невротичес­кого страдания.

О значении видимых симптомов развода

Но если мы и не согласны со стремлением ро­дителей к быстрейшему избавлению от симптомов, то это еще не значит, что мы всего лишь утешим их сообщением о том, что проявление ребенком симпто­мов - явление совершенно нормальное и что так, мол, и должно быть. Конечно, реакции детей на раз­вод неизбежны, но это далеко не значит, что их ду­шевное равновесие восстановится само собой. На­оборот, если мы не поможем родителям в этой ситуа-

ю*

155

ции, опасность нарушения развития детей только возрастет.

Когда мы говорим, что не следует бороться с симптомами, это еще не значит, что их следует игно­рировать. Дело в том, что симптомы детей являются не только видимым проявлением их нормальных ре­акций, они являются «языком» ребенка, при помощи которого он выражает свое душевное состояние. Итак, если нам удастся понять этот язык, мы сможем узнать, что именно хочет выразить ребенок. А если мы узнаем, что его угнетает, то мы сможем ему по­мочь. Методически лучше всего разговор о непосред­ственных реакциях на развод облечь в форму вопро­сов. И это будут именно те срочные, жизненно важ­ные вопросы, на которые ребенок бессознательно ожидает ответов. Этих же ответов ищет он и в поведе­нии родителей. От «ответов» будет зависеть, окажутся его опасения опровергнутыми или они усилятся. И от них будет зависеть, сумеет он «переработать» развод или тот останется травмой, которая так или иначе бу­дет сопровождать его всю жизнь.

Вопросы, которые задает ребенок своими ре­акциями на развод, довольно многочисленны. Так, в его печали почти всегда скрывается вопрос: «Поте­рял ли я папу навсегда?», «Смогу ли я его видеть, ведь он мне так нужен?!». Печаль может также относиться к собственной персоне: «Почему он любит меня не так сильно, чтобы остаться со мной навсегда?». При этом следует иметь в виду, что дети (не достигшие переходного возраста) переживают разлуку с поки­нувшим родителем как свой собственный развод с ним. Одна девятилетняя девочка выразилась так: «Я понимаю, что мои родители не хотят больше жить вместе, потому что они постоянно ссорятся. Но поче­му папа уходит? Он мог бы жить в моей комнате, ведь она достаточно велика для нас обоих!». И девятилет­ний Саша, чьи родители расстались три года назад, признался мне во время терапии: «Знаешь, папа все­гда говорил, что будет любить меня вечно. Ноя никак не мог ему по-настояшему поверить, ведь я никогда не покинул бы того человека, которого так люблю». Обычно трехлетний ребенок совершает открытие, что отношения родителей и ребенка — это треугольные отношения, то есть что это не просто отношения ро­дителей к нему, к ребенку, а что между родителями то­же существуют любовные отношения, но, тем не ме­нее, он еще долгое время продолжает верить, что именно он является центром этих отношений. (Эта вера тем сильнее, чем счастливее семья.) Таким обра­зом, развод не только приносит ребенку горькое све­дение о том, что любовь тоже может кончиться, он от­нимает у него его иллюзию: «Где и как живут родите­ли, это зависит только от отношений между ними обоими, и я не играю в этом никакой роли. Судя по всему, им их собственные отношения намного важнее, чем их (предполагаемая) любовь ко мне». Или если, например, отец бросает семью ради другой женщины: «Он променял меня(!) на другую женщину, которую он и знает-то совсем недавно!».

Можно видеть, как эти вопросы, питающиеся печалью, ведут к другим типичным реакциям на раз­вод: к чувству вины и к чувству неудачника. «Виноват ли я во всем этом?», «Что сделал я не так?», «Был я недостаточно послушен, недостаточно умен, недо­статочно хорош?», «Я разочаровал папу (маму)?», «Я не сумел их помирить» и т. д. Этими вопросами за­дается ребенок. Или вот, например, типичный (маги­ческий) эдипов вопрос мальчиков86: «Я виноват, по­тому что я так был влюблен в маму, что тайно желал, чтобы папы больше не было здесь?». Или: «Теперь папа отомстит мне тем, что не захочет ничего обо мне знать, или как-нибудь накажет меня, когда я оста­нусь с ним один?». (Кстати, подобные страхи распла­ты, наряду с конфликтами лояльности, являются одной из наиболее частых причин отказа детей от по­сещений отца.)

Все эти вопросы, мучающие ребенка, направ­лены на родителей, и в них — как минимум на протя­жении определенного времени — заключается надеж­да, поскольку их следует понимать как требования: «Скажи, скажи мне, что это не так, что мои опасения напрасны! Скажи, что ты меня все еще любишь, что ты не исчезнешь навсегда!», «Скажи, что это не я ви­новат во всем!» и т. д.

86 К характерным внутрипсихическим конфликтам эдипова периода («эдипов комплекс») и их значению в переживаниях развода — см. Кн. 1, раздел 2.2.

Чувство вины вообще расположено очень близко от ярости. Если я обвиню другого, то таким образом освобожу свою совесть и преодолею нар-циссическую обиду. Но если человек, с которым я борюсь, мною любим, например, это мой отец, то своей яростью я, возможно, испорчу с ним отно­шения. То ли я потеряю свою собственную любовь (вытесню ее), то ли он «не переживет» моей ярости, то есть лишит меня своей любви и окончательно ме­ня покинет. Итак, не лучше ли взять всю вину на се-

бя? Так «дети разводов» постоянно раскачиваются между яростью и чувством собственной вины и не­состоятельности. Данные вопросы, относящиеся к агрессивным чувствам, очень похожи на те, кото­рые лежат в основе чувства вины или сопровождают его. Их можно сформулировать так: «Верно ли, что я вам совершенно безразличен?», «Вы, наверное, за­были, что у вас есть ребенок и что вы за него отвеча­ете?». Может быть, на первый взгляд и покажется странным, что агрессивные чувства или агрессивное поведение лежит в основе желания получить под­тверждение любви. Я хочу пояснить это на одном примере. Один мой друг рассказал мне следующую историю.

Он договорился со своей женой провести вместе чудесную субботу. В последнее время оба были очень за­няты на работе и мало виделись друг с другом. Они собра­лись встретиться в три часа (до трех у жены были назна­чены переговоры), пойти в музей, потом выпить кофе, сходить в кино и в заключение пойти ужинать в ресторан. Незадолго до встречи жена вдруг позвонила, чтобы ска­зать, что переговоры затягиваются. В шесть часов (когда все музеи уже были закрыты) раздался звонок: перегово­ры окончились, но один (очень важный) клиент пригла­сил всех на небольшой коктейль и она никак не может от­казаться. Из следующего ее звонка (когда уже начался последний сеанс в кино) он узнал, что из коктейля полу­чился ужин. Когда, наконец, к полуночи жена появилась дома, он кипел от гнева и набросился на нее с упреками и обвинениями. Долг туда, долг сюда, но все должно иметь свои границы, она могла бы вежливо попрощаться и уйти! Или муж для нее ничего не значит? А может быть, ей это даже понравилось? В то время как он ждет ее дома, она развлекается там с другими - наверное, там было предостаточно мужчин?! И так далее.

Итак, подобный прорыв чувств вполне можно понять. Состоял он, собственно, не столько из упре­ков, сколько из невысказанных вопросов. Можно ли представить себе, чтобы жена ответила мужу так: «Да, дорогой, ты прав. Мне не очень хотелось проводить с тобой эту субботу. Действительно, моя работа и дру­гие мужчины значат для меня гораздо больше!». Муж просто свалился бы с облака! Несмотря на все упреки в адрес жены, он в обшем-то не верил в то, что говорил, а скорее ожидал, что она скажет в ответ: «Нет, дорогой, это не так. Все это время я думала только о тебе и про­клинала этих клиентов. Но я ничего не могла поделать, не терять же мне мою работу!». Яростные упреки мужа были также наказанием жене за испорченную субботу и за его разочарование. Но прежде всего они имели це­лью спровоцировать извинение и заверение в любви.

То же самое и с «разведенными» детьми. Не вы­ражает ли их агрессивность в основе своей вопросы? Но какие «ответы» чаще всего дают на эти вопросы родители? «Нет, мы любим тебя и извиняемся перед тобой за то страдание, которое причинили тебе разво­дом»? Едва ли! Скорее наоборот, они отвечают такой же агрессивностью, упреками, раздражением, ярос­тью, наказаниями и лишением привязанности. Они ведут себя как раз так, как если бы они говорили в от­вет: «Да, ты прав, ты для нас — одно наказание!».

Понимание и успокоение при помощи символической коммуникации

Я думаю, сейчас мы можем ответить, каким об­разом возможно восстановить нарушенное разводом душевное равновесие и что это значит — предоставить детям «помещение» для проявления их чувств, в том числе агрессивных. А именно, родители должны уметь их «воспринимать» и «отвечать» на них подоба­ющим образом. И помочь им в этом должна педагоги­ческая консультация.

Педагогическая консультация должна помочь родителям понять «симптоматический язык» их детей, то есть помочь понять, какие именно вопросы в настоящий момент мучают ребенка.

Она должна помочь родителям научиться нахо­дить «ответы» на вопросы, выраженные в чув­ствах или симптомах ребенка.

• Поскольку ребенок выражает свои вопросы не в словах, то и ответы родителей должны быть не просто словесными объяснениями или завере­ниями. Ответы вроде: «Я люблю тебя», «Я о тебе никогда не забываю», «Ты прав, что ты сердишь­ся», «Это была не твоя вина» и так далее должны быть эмоционально восприняты ребенком. Дело в том, что до тех пор, пока ребенок выражает свои чувства не в словах, а в действиях, вербаль­ные заверения родителей звучат для него как от­веты на чужом языке и они или совсем не про­никают в чувства, или проникают с большим трудом. К тому же часто бывает, что дети в ре­зультате уклончивых, скрытных или неверных объяснений взрослых уже в большой степени потеряли доверие к тому, что те говорят. Однако символический язык чувств и внутрен­них процессов играет чрезвычайно важную роль в пре­одолении травмирующих переживаний развода (неда­ром символизация внутренних процессов стоит в цент­ре всех психотерапевтических методов). Символиза­ция — здесь имеется в виду не столько вербальная сто­рона, сколько эмоциональные представления о внут­реннем мире, находящие свое выражение в игре, ри­сунках или фантазиях, — помогает взять под контроль непостижимые, путано угрожающие или летучие чувст­ва и аффекты, а это дает ребенку возможность научить­ся обращаться с этими чувствами, находить для них разрешение, испробовать альтернативы, отражать опасности. Символические действия не имеют границ или их границы намного шире, поскольку, по сравне­нию с конкретными (реальными) действиями, они не вызывают необратимых последствий. Наконец ребе­нок, у которого есть возможность символизировать, об­легчает родителям или психологу, педагогу дифферен­цированное понимание и дифференцированный под­ход к его проблемам, как это бывает лишь в коммуни­кации о его симптомах и проблематике действий.

Понимание и успокоение путем обогащения опы­та ребенка и развития в нем способности к (символиче­ской) коммуникации — это и есть основное наше зада­ние в отношении непосредственных реакций на раз­вод и связанных с ними симптомов. То есть нашей целью является не устранение симптомов любой це­ной, а душевное успокоение ребенка. Если это успо­коение удается, то симптомы постепенно удаляются сами. В ином случае возникает опасность, что внеш­нее приспособление произойдет ценой вытеснения, в результате чего впечатления, чувства, фантазии, рас­терянность и сделанные из этого заключения будут от­правлены в бессознательное, где они, как известно, станут недоступны новому (освобождающему и кор­ректирующему) опыту. А это приводит к невротичес­ким нарушениям, а значит к будущему страданию"7. Итак, наша помощь ориентируется на долгосрочное психическое развитие ребенка. Насколько велика раз­ница между этой ориентацией и концептом, требую­щим простого удаления симптомов, показывает наш опыт работы с детьми. В отношении долгосрочных по­следствий нарушений душевного развития наиболь­шую тревогу вызывают у нас те дети, родители кото­рых утверждают, что «развод не причинил ребенку особого вреда» (ср. Введение. К методу обследования). К названным трем заданиям: пониманию, успокое­нию, коммуникации — добавляется еще одно - сде­лать видимыми скрытые реакции детей на развод. По­нятно, что на практике это задание — самое трудное, поскольку родителям, если даже они ищут помощи консультанта, в этой ситуации чрезвычайно трудно го­ворить о проблемах ребенка88 — настолько они обреме­нены своими собственными проблемами.

2.4. О целях жизни в условиях развода

"7 Каким образом инфантильные вытеснения становятся в будущем невротическими заболеваниями см. в Кн. 1. Экскурс: «О взаимосвязи ин­фантильного невроза с психическим здоровьем/болезнью в зрелом воз­расте».

88 К методам работы с родителями см. гл. 4. К вопросам диагности­ки и о различении свободы выбора симптома путем приспособления и свободы симптома путем преодоления см. гл. 3.

До сих пор мы говорили о непосредственных реакциях на развод и необходимости предотвращения упадка психических структур в первые недели и меся­цы после развода, после чего сохранение остатков ду­шевного равновесия стало бы возможно лишь за счет вытеснения наплыва впечатлений и аффектов. Теперь же речь пойдет о другой стороне посдеразводного кризиса. Каким образом развод может стать «удач­ным» разводом?

Нашей работой с детьми и с их родителями ру­ководит знание комплексности психодинамических взаимосвязей. Во-первых, мы в состоянии понять, в чем именно заключаются проблемы данной семьи, и, во-вторых, мы в состоянии избежать опасности удов­летворения достижением близлежащей цели, посколь­ку это еще не является исчерпывающим условием для счастливого развития ребенка. Например, если мы по­могли родителям найти возможность для оптимально приемлемого распорядка посещений, это, конечно, уже довольно большая удача. Однако этого может быть достаточно для избежания лишь самых ужасных, но далеко не всех печальных последствий развода.

Защита отношений с отцом

Под «защитой отношений» я имею в виду в первую очередь защиту возможности ребенка и дальше поддерживать постоянный, реальный кон­такт с отцом или, если он был прерван, следует поза­ботиться о непременном его возобновлении. Контакт позволяет отцу, несмотря на пространственную раз­луку, оставаться достижимым в качестве любовного объекта и объекта идентификации.

" См. выше, глава 1. Значение развития ребенка до развода.

Важно, чтобы оба, и мать, и отец, были готовы к этим отношениям, но это намерение чаще всего сталкивается с массивным эмоциональным сопро­тивлением89. Здесь должна помочь любовь и ответст­венность по отношению к своему ребенку. Но эта по­тенциальная сила чаше всего бывает оккупирована «противоположной стороной», — то есть помеха кон­такту (со стороны матери) или прекращение оного (со стороны отца) объясняется (рационализируется) как раз «желанием добра ребенку», поэтому следует заста­вить обоих родителей поверить, наконец, в необыкно­венное значение отношений ребенка с отцом.

Тенденция рационализирования (будто отец вредит ребенку) ведет к психической ирритации де­тей. И здесь нам предстоит большая информацион­ная работа''0: родители должны узнать о страхе ре­бенка потерять мать, когда он идет к отцу, и перед потерей отца, когда он возвращается к матери; о конфликтах лояльности, когда ребенок боится ра­нить мать, если он радуется встречам с отцом; о трудностях маленьких детей, не достигших трех­летнего возраста, поддерживать одновременно бо­лее одного любовного отношения, что часто приво­дит к тому, что они воспринимают третью персону (например, отца, который приходит их забирать) как чужого, а смена объектов может воспринимать­ся как потеря; о чувстве вины у детей, которое за­ставляет опасаться, что отец от них откажется или подвергнет наказанию; а также о тенденции иденти­фикации с матерью, что ведет к ярости по отноше­нию к отцу и к наказанию его отказом от посеще­ний. Беседы родителей с детьми об этом поведении и этих реакциях тоже можно облечь в форму «вопро­сов». Но словесный ответ «Нет, это не так, как ты думаешь» может только тогда достигнуть цели, ког­да ребенок увидит на деле, что его опасения напрас-

См. Кн. 1, раздел 9.1.

ны и у него нет необходимости отказываться от любви к отцу. Точно так же следует обратить внима­ние родителей, особенно матерей, на то, что ирри­тация после посещения отца в большинстве случаев вызвана не тем, что ребенку плохо с отцом или тот настраивает его против матери, а просто каждая но­вая разлука возобновляет уже пережитую боль раз­вода. И мы должны осведомить родителей о том, что эта конфронтация с болезненными переживаниями является важной частью нового опыта и переработ­ки ребенком его боли.

Судебная регулировка свиданий с ребенком чаше всего имеет жесткие рамки: обычно это каждые вторые выходные, плюс отпуск, а кроме того, возмо­жен еще один день между этими выходными. Многие родители придерживаются этого правила, но некото­рые предпочитают все же более свободный распоря­док: нередко получается так, что именно те выход­ные, которые предусмотрены для посещения, по ка­ким-либо причинам не подходят, например, ребенок приглашен на день рождения или по причине слу­жебных командировок отцу неудобен твердый гра­фик посещений. Многие родители — и чаще всего те, которые согласны с тесным контактом ребенка с от­цом, — находят твердый график неестественным и поэтому предпочитают спонтанные контакты. Но отказ от определенного распорядка имеет и свои недостатки: возрастает вероятность столкновения интересов между разведенными супругами; из-за то­го, что в большой степени ребенок сам решает, хочет ли он сегодня видеть отца, - а это порой можно по­нять как знак того, что он не хочет видеть матери, ­усиливается его конфликт лояльности. Какое бы ре­шение ни принял ребенок, он наносит этим обиду либо отцу, либо матери, что может вызвать ревность и агрессивность по отношению к бывшему супругу. Ребенок в этих случаях не имеет возможности подго­товиться к посещениям, и у него отнимается радост­ное ожидание встреч: когда он скучает по отцу, его нет рядом, и он появляется, может, как раз тогда, ког­да у ребенка уже намечены какие-то планы. Твердый распорядок посещений все же больше подходит к си­туации развода: тогда нет необходимости дискусси­ровать о времени посещений, да и ребенок твердо знает, когда он может рассчитывать на свидание со своим любимым папой.

Но внутри твердых рамок все же желательна не­которая подвижность. Конечно, всегда может слу­читься, что у отца нет времени как раз тогда, когда ре­бенку хочется его видеть, но это разочарование отно­сится к конкретному случаю (подобное случается и тогда, когда отец живет дома) и не вызывает внезап­ного страха перед потерей отношений, потому что твердые рамки все же защищают постоянство отно­шений и в них отдельные разочарования не так страшны.

Можно возразить, что твердый распорядок посещений ограничивает свободу ребенка, напри­мер, если в эти выходные ребенок собирается пред­принять что-то другое. Но здесь весь вопрос в том, является ли отец кем-то вроде дедушки с бабушкой, которых можно лишь изредка навещать, или он — настоящий родитель, в котором ребенок испытыва­ет настоятельную потребность. Если он кто-то, кого лишь навещают, то намеченное на выходные меро­приятие действительно становится конкурирующим фактором. Однако полноценный родитель несет от­ветственность за решение, что ребенок может делать и что нет, а если это так, то и у ребенка нет необхо­димости в эти выходные рассчитывать на поддержку или защиту матери (которая играла бы роль посла при отце) и он поговорит с отцом сам. И если, к примеру, его нужно будет куда-нибудь отвезти, то это сделает отец. Формирование отношений меж­ду отцом и ребенком должно зависеть от них самих. Не говоря уже о том, что по отношению к подрост­кам соблюдение твердых границ посещений против их воли вообще немыслимо, здесь все должно ре­шаться по обоюдному соглашению.

К защите отношений с отцом относятся не только внешние организационные мероприятия. Ре­бенку следует помочь сохранить чувство, что у него есть отец, также и в промежутке между посещения­ми. Маленькие дети не в состоянии представить себе, что такое «две недели». Может быть, вначале они и будут каждый день спрашивать, когда же наконец придет папа, но, получая невразумительные ответы, перестанут задавать вопросы. И тогда каждое свида­ние будет неожиданной встречей с человеком, став­шим уже частично чужим, и каждое расставание бу­дет потом настоящей разлукой, а это, в свою очередь, сделает особенно тяжелым каждое расставание с ма­терью; а у той, в свою очередь, возникнут импульсы «не отдавать ребенка в чужие руки». Для отца все это будет большой обидой. Здесь на помощь может прид­ти так называемый «папин календарь», благодаря ко­торому маленький ребенок сможет ориентироваться на «папины» и «мамины» дни, и у него появится не только чувство времени, но и частично чувство кон­троля над временем, а значит он не будет больше ощущать себя целиком во власти «прихотей» «этих взрослых».

Календарь, таким образом, станет как бы «час­тью образа отца» и отец символически будет всегда «здесь». Символическое присутствие отца совершен­но необходимо ребенку. У матерей для этого есть не­мало возможностей: над детской кроваткой можно повесить на стене фотографии, можно разговаривать с ребенком об отце или упоминать о нем в историях, в сказках, в игре.

Корине было полтора года, когда родители разо­шлись. Отец переехал в Германию и мог видеть свою дочь лишь раз в два месяца. Теоретически для маленького ре­бенка эти интервалы слишком велики, а время свиданий слишком коротко для того, чтобы на протяжении всего времени удерживать в себе достаточное представление об отце. Сегодня Корине пять лет и она горячо любит своего папу, с которым и сейчас видится не чаще. Девочка гово­рит о нем с гордостью, радуется свиданиям, кидается к папе в объятия, как только он появляется на пороге, и спо­койно уходит с ним, хотя во всех других случаях ей бывает трудно расставаться с мамой. Основой этого феномена яв­ляется то, что мать постоянно заботится о внутреннем отношении дочери к отцу: в комнате у Корины висят фо­тография отца и вышеупомянутый «папин календарь». У матери с дочерью есть одна игра: давать имена разным величинам — «папочка» означало большой, «мамочка» — средний и «бэби» - маленький. Так же и с красками: «па­пой» был синий цвет, «мамой» - красный, «бэби» - розовый, а черный - «вау-вау» (это был цвет их собаки). Когда Кори­на рисовала, мать спрашивала ее, для кого она рисует, и са-

Ге л I) м у т Фигдор

ма предлагала нарисовать картинку и для папы, чтобы по­дарить ему, когда он приедет. Когда они встречали мужчи­ну с бородой, мама говорила: «Смотри, у него борода, как у твоего папы». И так далее.

Конечно, подобное возможно лишь тогда, ког­да мать действительно желает душевной близости ре­бенка с отцом и ей ничто не мешает по-дружески от­носиться к своему бывшему супругу. И если это так, то мать может много сделать для того, чтобы у ребен­ка сохранялось чувство, что он имеет и маму, и папу, независимо от обстоятельств.

Такое символическое включение отца в семью очень важно и для старших детей. В то время как у малышей в отсутствие отца его образ несколько стирается, у старших вступает в силу бессознатель­ная защита. Она может затронуть различные аспек­ты образа отца: его важность для ребенка; чувство принадлежности, то есть из «моего отца» он может превратиться просто в «отца»; чувство, что ты любим отцом; уважение и пр. А на место вытесненных свойств вступят фантазии и проекции, проистекаю­щие из личности самого ребенка или из его иденти­фикации с матерью. Например, ребенок может ска­зать: «Он мне не нужен!», «Он мне надоел!», «Мне хватает и одной мамы!», «Он любит кого угодно, только не меня», «Он зол», «Он слабый, плохой» и т.д. Мы уже говорили о таком пренебрежении к отцу, которое означает не более чем защиту против невыносимых конфликтов лояльности. Подобное может случиться и тогда, когда отец мало доступен ребенку и отношения с любимым, нужным, уважае­мым отцом становятся источником одних лишь ра­зочарований. Символическое удерживание отца, ко­торое помогает избежать подобной зашиты, конеч­но, еще какое-то время напоминает ребенку о его несчастье, но оно же и дает возможность перестро­ится на новую жизненную ситуацию: ребенок учится преодолевать разлуку путем мышления, например, путем хороших воспоминаний и радостных планов на следующую встречу; у него есть возможность символически — через разговоры, игру, книжки, ри­сунки — переработать свои разочарование и неуве­ренность, что позволяет беспрепятственно вступать в каждый новый контакт с отцом.

К защите отношений отца и ребенка относит­ся также забота о том, чтобы отец не исчез вдруг из жизни ребенка. Чрезвычайные нагрузки разведен­ных матерей, возникающие не в последнюю очередь по причине неудовлетворительного социального по­ложения женщины, часто ведут к тому, что они рас­сматриваются обществом как пострадавшие, а от­цы — как победители, добившиеся полной независи­мости и переложившие все бремя воспитания и всю ответственность на женщину. Но это обобщение, по моему опыту, не совсем верно. Психические нагрузки навещаемых отцов тоже часто слишком не­выносимы. И, как уже говорилось, именно эти пси­хические беды нередко ведут к полному обрыву от­ношений с ребенком91.

Поэтому профессиональные помощники в от­ношении отцов должны:

" См. выше, а также подробные выкладки в Кн. 1, раздел 9.7.

- поддержать отца в его переживании боли раз­луки и нарциссической обиды, нанесенной

этой разлукой и (или) его беспомощностью в отношении детей;

дать ему понять нереальность его опасений за любовь детей или, в случае если его страх поте­рять детей или их любовь имеет свои основа­ния, помочь ему расслабить напряжение в от­ношениях с бывшей женой и таким образом предупредить опасность;

помочь ему построить новые отношения с ре­бенком, имея в виду, что (внешние) условия отношений между ребенком и отцом после развода — намного больше, чем его отношения с матерью, — отличаются от тех, которые были до развода. Чем больше радости и удовлетворе­ния будет получать отец в своих отношениях с ребенком, тем важнее для него будут эти встречи92.

Смягчение конфликтов лояльности

Если родителям удается защитить отноше­ния ребенка и отца путем соблюдения надежных рамок посещений и символически удерживать присутствие отца в повседневной жизни, то это уже большой вклад в смягчение детских конфлик­тов лояльности. Таким образом родители дают ре­бенку понять: «Ты имеешь право любить обоих — и маму, и папу!».

'- О трудностях ситуаций посещений см. Кн. 1, раздел 9.8.

Обычный источник конфликтов лояльности происходит, однако, не из самих трудностей после-разводных отношений, а из той версии, которая преподносится ребенку по поводу причин развода.

Здесь все вращается вокруг вопроса, кто виноват. Многие дети видят, что ответы отца и матери не только не совпадают, они диаметрально противопо­ложны друг другу, что ставит ребенка (любящего обоих родителей и верящего им обоим, ведь это они являются в его глазах высшей моральной инстанци­ей, то есть представителями самой честности и правдолюбия) перед непреодолимой проблемой: один из них наверняка лжет. Нередко ребенок по­неволе принимает сторону того родителя, с которым находится в настоящий момент, что, конечно, ведет его к полному непониманию и его захлестывают со­мнения, но у него появляется чувство вины по отно­шению к другому родителю, которого он только что «предал». Если ребенок все же отваживается на «окончательный приговор», то это повышает амби­валентность его объектного отношения к «винова­тому» родителю. Если же побеждает любовь и он не отказывается от «виновного», то чувствует себя все равно «предателем», что нередко ведет к «показани­ям» против себя самого (он так слаб, что никак не может отказаться от любви к человеку, который причинил столько зла маме (папе). Остается одно из двух — взять всю вину на себя или заключить, что лгут оба, что непременно разрушит его доверие и, как уже говорилось выше (раздел 1.2. Конфликты ло­яльности при сохраненых отношениях с отцом), при­ведет к делибидонизации (лишению любви) отно­шения к первичным объектам.

Дальше перед профессиональными консуль­тантами должна стоять задача заставить родителей разработать общую версию причин развода. Было бы

Гельмут Фи г д о р

хорошо, чтобы родители с самого начала решили, как они преподнесут «это» детям. Лучше всего было бы посоветоваться со специалистом. Но, к сожалению, когда к нам обращаются за помощью, развод уже ле­жит далеко за горами и нам приходится заниматься версиями вины, образовавшимися у ребенка. Вопрос вины (и следующие из него внутренние конфликты) занимает ребенка так долго, как долго его еще волну­ет его отношение к отцу.

Смягчить конфликты лояльности можно толь­ко тогда, когда существуют хотя бы минимальное до­верие и готовность к кооперации между разведенны­ми родителями. Но поскольку именно в этой области наблюдается большой дефицит, то нашей важнейшей задачей становится восстановление их способности к этой кооперации".

Расслабление напряжения в отношениях разведенных родителей путем сохранения возможностей к кооперации

Мы не случайно перечислили цели, стоящие перед профессиональными помощниками, именно в этом порядке. Дело в том, что внешние рамки посе­щений, символическое удерживание отца в буднич­ной повседневности и уменьшение конфликтов лояльности повышает шансы использования отца в качестве объекта триангуляции. Эта функция отца чрезвычайно важна для развития в ребенке принци­пиальной способности к триангуляции (одновремен­ному поддержанию отношений более чем с одной

" См. главы 4 и 5.

персоной)". Прежде всего это расслабляет напряже­ние в неизбежно слишком тесных и поэтому перепол­ненных массивными внутренними конфликтами от­ношениях ребенка с матерью.

Само собой разумеется, что лучшим образом ребенок может использовать отца в качестве объекта триангуляции, если тот реально присутствует в его будничной жизни. Если же отец присутствует в боль­шой степени лишь символически, то возникают две опасности: во-первых, образ отца идеализируется ребенком и, во-вторых, отец теряет внутреннюю связь с ребенком. Может быть, идеализация отца ре­бенком какое-то время еще льстит самолюбию роди­теля, смягчая его страхи перед потерей любви, но от­ношения отца и ребенка таким образом становятся своего рода анклавом, островом, где каждый живет сам по себе и где нет места таким «банальным» ве­щам, как будни, школа, друзья, соблюдение правил, что ведет к тому, что отец, по сути, перестает быть настоящим отцом и его отношения с ребенком при­обретают некую «любовную интимность». В этом за­щищенном пространстве (защищающем прежде все­го отца) ребенок не в состоянии избавиться от своих забот, поэтому такой род интимности не приносит ему ничего хорошего. Одиннадцатилетний Томми рассказал мне, вздыхая, как они с отцом в дни посе-

Под «триангулярными объектными отношениями» психоан&пиз понимает союз троих: способность ребенка одновременно поддерживать аффективно значимые отношения более чем с одной персоной. Отсюда вытекают способность переходить от одних отношений к другим и спо­собность не чувствовать себя обиженным, раненым, если твои любовные объекты вступают в свои собственные отношения и ты оказываешься из этих отношений исключен. Только в этом случае можно создать привлека­тельные условия для развития автономии ребенка.

Ге л ь м у т Фигдор

щений — вот уже третий год! — играют с конструкто­ром «лего». Эта игра давно перестала интересовать мальчика, но он не отваживается сказать об этом от­цу, который каждый раз преподносит ему новый «сюрприз», покупая все новые наборы. Другой отец, который видел свою — тоже одиннадцатилетнюю — дочь лишь один раз в месяц, жаловался на свою беду: он просто не знает, о чем ему с ней говорить: «Я по­нятия не имею, о чем она думает. По сути дела она стала мне чужим ребенком, мы только изображаем, будто мы хорошие друзья».

Конечно, будничное общение отца и ребенка после развода сильно ограничено. Но кое-что здесь все же можно сделать: отец может справляться у ма­тери по телефону о том, что делает и чем интересу­ется ребенок. (В принципе, многие матери были бы этому только рады, поскольку это привнесло бы не­которое облегчение в их повседневные заботы о де­тях. В этом случае отец оставался бы своего рода триангулярным объектом и в глазах матери, что смягчило бы неизбежное после развода напряжение в отношениях матери и ребенка). Можно также до­говариваться о коротких встречах между обычными посещениями, пусть отец встретит ребенка у школы и проводит домой или они вместе сходят в кино и т. д. Было бы хорошо, чтобы посещения приходи­лись не только на выходные дни, чтобы отец заботил­ся и о школьных делах ребенка, чтобы ему приходи­лось также и что-то ему запрещать, например, слишком долго смотреть телевизор и т. п. Редко бы­вает, что отец должен пойти с ребенком (может быть, по просьбе матери) что-то срочно купить, схо­дить с ним к зубному врачу иди пойти поговорить с учительницей. По моему опыту, те отцы, которые вначале протестовали против таких «обязаннос­тей», — и не только потому, что они отнимают вре­мя, а главное, потому что трудно отказаться от роли отца, с которым ребенку не приходится делать ниче­го неприятного, — потом радовались этой новой ро­ли ответственного родителя. Потому что только эта роль спасает от регрессии по отношению к собст­венному ребенку. Но нельзя забывать, что регрессия эта порождается боязнью потерять любовь и поэто­му заставляет делать лишь то, что нравится ребенку. Такая регрессия вредна не только для ребенка (по­скольку тот нуждается прежде всего в ответствен­ном родителе, а не в каком-то «массовике-затейни­ке»), но и отцу она приносит лишь разочарования, обиды и унижения95.

11 См. к этому Кн. 1, раздел 9.7.

Возможность будничных контактов с отцом представляет собой своего рода промежуточный пункт между символической и реальной, будничной репрезентацией отца. Существует ли у ребенка воз­можность поговорить с отцом, когда тот ему нужен? И прежде всего ясна ли ребенку эта возможность, мо­жет ли он ее бесстрашно использовать? Конечно, многого можно достигнуть, если отец будет звонить сыну или дочке по телефону. Но следовало бы сделать так, чтобы эти звонки приносили что-то хорошее и ребенку, а не служили лишь удовлетворению потребностей отца. Или, точнее, если отец удовлетво­ряет свои естественные потребности в общении и од­новременно дает ребенку понять, как он в нем заин-

13 Зак. 21

177

Ге л ь м у т Фиг д о р

тересован, то это и есть именно то, что требуется. Ху­же, если отец таким образом (прежде всего) ищет смягчения своей боли и ждет от ребенка утешения. Например, нормально, если отец говорит: «Ну, как поживаешь? Что бы тебе хотелось предпринять, когда мы увидимся с тобой в следующие выходные?». И очень плохо, если он говорит: «О, я так скучаю по тебе, мне так тебя не хватает!». Подобные замечания вырывают ребенка из его, может быть, в этот момент вполне уравновешенного состояния, активизируют боль разлуки и делают из него своего рода опекуна или терапевта отца, а эта роль не под силу никакому ребенку. Я знаком со многими детьми, которые чрез­вычайно страдают из-за своей беспомощности, по­скольку верят, что отцу слишком плохо без них, они боятся за отца и не в состоянии представить себе, что их отношения даже в данных обстоятельствах могут приносить удовлетворение.

Конечно, досягаемость отца не происходит са­ма собой. Поэтому именно в той степени, в которой отец недостижим в будничной жизни, другие близкие люди приобретают для развития психики ребенка более высокое значение. Конечно, если они в состоя­нии частично или полностью восполнить выпавшие функции отца.

Инициатива таких отношений должна проис­текать прежде всего от матери. Но для этого ей вна­чале предстоит понять, что таким образом она дела­ет что-то очень доброе не только для ребенка, но и для себя самой. Конечно, непременным услови­ем является то, что этот человек любим ребенком и любит его; это должен быть человек, с которым

и у матери были бы добрые отношения, чтобы у ре­бенка снова появилась возможность жить в тройст­венном союзе. С точки зрения триангулирования этот третий человек становится не только объектом других, не материнских отношений, он важен также и потому, что и у матери теперь есть кто-то еще и она не замкнута лишь на ребенке'"'. Мать не должно сму­щать то обстоятельство, что ребенок, может быть, вначале станет протестовать против временной «ок­купации» матери, например, няней или его тетей (дядей), или сам не захочет оставаться с ними. Ко­нечно, было бы неплохо, если бы этот человек был мужчиной или, если таких «друзей» у ребенка много, чтобы среди них была хотя бы одна персона мужско­го пола. Эту роль может, например, перенять дедуш­ка, если он не слишком дряхл и ребенок восприни­мает его не как «деда», а как мужчину.

Очень трудно положение тех женщин, которые после развода отрезаны от социальной жизни, не чув­ствуют больше себя женщинами и становятся лишь матерями, сосредотачивая на ребенке все свои пред­ставления о счастье, любви и удовлетворении. Для ре­бенка такая социальная ретировка матери чрезвычай­но опасна, поскольку тогда он становится как бы партнером матери, единственно ответственным за ее душевное благополучие — роль, непосильная ни од­ному ребенку. Если такое исключение из социальной жизни происходит по реальным социально-экономи­ческим причинам, то можно еще что-то предпринять. Однако если причины тому чисто психологического характера, то таким матерям - в целях благополучия

См. выше, раздел 2.4. К защите отношений с отцом.

13'

179

детей — необходима терапевтическая помощь, что по­могло бы им переработать пережитые разочарования и открыло новые возможности восприятия мира, вос­становив хотя бы частично веру в людей и особенно в мужчин.

Дальнейшее расслабление напряжения в отношениях матери и ребенка

Независимо от возможностей триангулирова­ния, есть еще один феномен, обременяющий отноше­ния между детьми и разведенными матерьми. Я на­звал это педагогизированием отношений матери и ре­бенка'7. Я имею в виду тенденцию (одиноких) матерей редуцировать свои отношения с детьми до исключи­тельно «педагогических» задач, тенденцию, которая обычно усиливается с увеличением изоляции матери и ориентацией ее жизни исключительно на ребенка. В иерархии педагогических целей, по моему опыту, центральное место занимает успеваемость в школе, затем идут «социальные черты характера», такие как благоразумие, внимательность к другим, готовность к кооперации и пр. Вместо того чтобы с известным любопытством наблюдать за развитием ребенка и ра­доваться их совместной жизни, эти матери страшно переживают из-за каждой контрольной, со страхом реагируют на встречи детей с другими людьми и т. д. В результате их жизнь — поскольку чаше всего дети не таковы, какими хотели бы их видеть родители, - про­ходит в сплошных разочарованиях, а у матери растет чувство вины из-за того, что она считает невыполнен­ной свою материнскую задачу.

См. Кн. 1, раздел 9.6.

У этого явления есть множество причин. Пере­оценка важности успеваемости может быть связана с переживаниями собственного детства, но чаще все­го мать считает, что она обязана доказать всему миру, что она и сама, то есть без отца, в состоянии спра­виться со всеми задачами воспитания. Таким обра­зом, «забота о будущем» ребенка становится своего рода защитой против чувства вины по поводу разво­да, который, может быть, нанес ребенку непоправи­мый вред.

Слишком высокая оценка социального поведе­ния детей для матерей характерна в гораздо большей степени, чем для отцов. Кроме того, разведенные ма­тери сильно опасаются, как бы ребенок не стал «та­ким, как отец» (по отношению к мальчикам подоб­ные воспитательные позиции усиливаются). Пробле­ма заключается в том, что в системе оценок матери нет места для агрессивных потребностей и импульсов детей. Часто она борется со всем, что имеет дело с аг­рессивностью и самоутверждением, вплоть до мира детских фантазий и игр. Так, мать может всерьез рас­строиться, если окажется «застреленной» из ложки, игра в войну осуждается морально, истории и сказки «очищаются» от агрессивных сцен; и если ребенок проигрывает в спортивном состязании, он не имеет права расстроиться, а должен брать пример с матери, которая может даже улыбнуться, если окажется по­бежденной («а зачем она тогда вообще играет, если не хочет выиграть?»). И эти матери даже не догадывают­ся, насколько агрессивна эта их борьба против (пред­полагаемой) агрессивности ребенка. И как может ре­бенок справиться с амбивалентностью своих чувств, со своими разочарованиями, злостью, чувством бес­силия, если у него отнимается любая возможность проявления этих чувств, вплоть до символизации и игр? И как можно научиться держать в руках свое раздражение из-за проигрыша, если за тобой не при­знается даже самого права на раздражение?

Результатом такого «педагогического воспита­ния» становится то, что дети просто не в состоянии оправдать ожиданий своих матерей, а это увеличива­ет напряжение в их обоюдных отношениях. Если же дети стараются приспособиться, то это — по причине завышенных запросов матери — становится возмож­ным лишь благодаря вытеснению. Однако агрессив­ный, «мужской» элемент, выдворенный из семейной идиллии, однажды все же вернется и отомстит за се­бя—и это в незрелом, инфантильном обличий, по­скольку в вытесненном, как мы уже говорили, не про­исходит никакого развития.

Объяснить все это матерям — важнейшая зада­ча профессиональных консультантов по вопросам развода.

Удача новой семьи

Как уже говорилось, важнейшим условием для создания новой счастливой семьи является сознатель­ное желание матери и ее нового партнера сделать такой шаг. И это независимо от того, как в настоящий момент воспринимает ребенок маминого нового дру­га. Конечно, это легко сказать. «Я ужасно влюблена в моего друга Герда, - рассказывает Фрау С, мать трехлетней дочери и шестилетнего сына, — но мы ви­димся всего один вечер в неделю. Как же мы можем установить, сможем ли мы жить вместе?! В этот вечер

я прихожу домой в десять часов вечера, но больше двух раз в неделю я просто не могу оставлять моих детей од­них. Мы оба не хотим, чтобы Герд приходил ко мне до­мой, потому что дети его явно недолюбливают. А что если я им сейчас скажу, что Герд останется у нас и они постепенно к нему привыкнут, а потом у нас ничего не получится? Я не хочу, чтобы они снова переживали потерю! Тогда они вообще перестанут мне доверять...» А фрау К. испробовала другую возможность. Она при­вела своего друга Конрада домой и представила его своему семилетнему сыну Анди: «Ты можешь поиграть с Конрадом в железную дорогу, а то ты все время жалу­ешься, что мне эта игра не доставляет удовольствия!». И действительно, мальчик тотчас взял Конрада в обо­рот и потом едва мог дождаться его нового прихода. Вся проблема в том, что Анди стал рассматривать Конрада как своего товарища и взрослым в его присут­ствии едва удавалось молвить друг другу слово. Конеч­но же, они не так представляли себе свои отношения. Потом Конрад уходил с матерью в ее комнату, и Анди постепенно стало ясно, что Конрад любит маму боль­ше, чем его. Более того, он увидел, что тот тоже очень дорог матери, что мама им восхищается, тогда он воз­ненавидел Конрада. Но самым ужасным для фрау К. было то, что она неожиданно увидела своего друга с той стороны, с которой она его еще не знала: вместо того чтобы терпеливо попробовать снова завоевать до­верие Анди, он игнорировал его, а то и вовсе злился и грубил в его адрес. Через два месяца они разошлись. «Я его действительно очень любила, - рассказывала фрау К., - но если хочешь жить вместе, одной любви недостаточно. Мой друг должен быть также старшим другом для моего сына. А как можно знать заранее, способен ли он на такую дружбу?».

Неразрешимая дилемма? Со временем мне ста­ло ясно, что не только этих двух женщин, но и многих других матерей объединяет нечто общее. Они проду­мывают множество подходов к детям, но они не отва­живаются на одно: сказать ребенку правду. «Позна­комься, это мой друг, я люблю его, а он любит меня, мы хотим быть вместе. Конечно, и вместе с тобой. Поэтому он будет часто к нам приходить. Может быть, мы потом захотим вообще жить вместе, но пока мы этого не знаем!» Мне нравится предложение Франсуазы Долтос (Francoise Doltos, 1988): «Слово, ко­торое следует употреблять для детей, звучит "жених". У мамы может быть много "женихов". Что необходимо ребенку, так это понятное слово. Мать должна объяс­нить детям, что означает это слово: "Может быть, мы когда-то поженимся, но этого пока никто не знает. Этот мужчина и я (эта женщина и я, если речь идет об отце), мы любим друг друга. Если мы решим поженить­ся, мы скажем тебе об этом "»ч\

48 «Детям нужны старомодные понятия и слова, - продолжает Дол­тос. - Для ребенка "жених" означает не что иное, как "друг". В слове "же­них" скрывается обещание супружества. "Друг" значит для него "товарищ", что исключает сексуальные отношения». Не скрою, что Долтос дает также некоторые рекомендации, с которыми я не согласен. Например, она сове­тует говорить детям, которые не воспринимают нового партнера матери, следующее: «Я выхожу замуж не для того, чтобы вам понравиться, и не для того, чтобы вас разозлить. Я выхожу замуж, потому что мне так нужно. Я люблю этого мужчину и хочу быть с ним вместе». Это еще ничего, но она продолжает: «Если вам это не нравится, это, конечно, весьма печально, но вас никто не заставляет жить с нами вместе». Подобное заявление про­тиворечит действительности: дети вынуждены оставаться там, где они есть, но прежде всего такое «объяснение» матери подтверждает ребенку его са­мые ужасные опасения: мать не испытывает больше привязанности к нему и он оказывается вытесненным из ее жизни ее новым мужем.

Когда и с какой интенсивностью эта пробле­ма возникнет и как новая пара ее разрешит, пред­сказать невозможно. Но одно можно сказать точно: если дети оказываются обманутыми или от них скрывают правду, эскалацию проблемы можно счи­тать запрограммированной. Скажем больше, если ложь удается, то ребенок какое-то время действи­тельно чувствует себя в безопасности, но безопас­ность эта довольно ненадежна. Если он вдруг от­кроет, что именно в действительности скрывается за безобидным словом «друг» и что скрывается за походами в кино с тетей Бертой, разрушенной ока­жется не только его ненадежная безопасность; за тем фактом, что от него скрывали правду, он, вполне справедливо, отметит нечистую совесть. А нечистая совесть, как известно, — признак вины. Таким образом, появление нового мужчины сигна­лизирует ребенку угрозу его собственным потреб­ностям. Если же родители не лгут, но при этом и не рассказывают всю правду, то ребенок чувствует, что здесь что-то не так, а там, где отсутствуют достаточ­ные объяснения, вступают в свои права всевозмож­ные фантазии. Как правило, в фантазиях представ­ления об опасности намного более грозны, чем на самом деле. В любом случае мать (отец) теряет до­верие, и часто — минимум, что касается отноше­ний, — навсегда. Представим себя на месте ребенка. Предположим, человек, в чью любовь я свято верю, вдруг открыто сообщает о предстоящих больших изменениях в нашей жизни. Может случиться, что мне эти изменения и не подходят, может, они вызы­вают во мне большое беспокойство, но когда о пе-

12 Зак. 21

185

ременах говорится открыто, то у меня появляется чувство, что мать (отец) не только не видит в пред­стоящих событиях никакой опасности, но даже считает их большим выигрышем. Именно эта уве­ренность матери или отца может сильно смягчить и мои собственные страхи.

Работая с родителями, важно не только объяс­нить им, что основная возможность нормального развития событий заключается в правде, но прежде всего необходимо выяснить причины, почему именно они не хотят рассказать детям о том, что происходит на самом деле. Чаще всего здесь скрываются весьма сомнительные педагогические позиции. Это может быть недооценка ребенка, отсутствие к нему доста­точного уважения или же чувство вины и страх. Страх приводит к регрессии матери или отца, когда ребенок в их глазах становится некой санкциониру­ющей инстанцией. Об этом «вывертыше» отношений следует, однако, хорошенько подумать: если мать (отец) становится в позицию ребенка, то это означа­ет, что ребенок в этот момент практически теряет свою мать (отца). И тогда ему действительно ничего не остается, как попытаться забрать ситуацию в свои руки, то есть всеми силами начать бороться против нового союза.

Мы уже говорили, что огромное значение тройственных отношений заключается, кроме всего прочего, также и в том, чтобы ребенок время от вре­мени видел себя исключенным из отношений двоих. При этом он делает открытие, что, оказывается, «ни­чего не случилось» и он вовсе не потерял свои люби­мые объекты. Конечно, новый партнер должен по­стараться завоевать дружбу ребенка и в какой-то сте­пени посвящать себя и ему, но именно «в какой-то степени», а не так, как это делал знакомый нам Кон­рад. Прежде всего должно быть отчетливым уже само начало: новый мужчина (новая женщина) находится здесь в первую очередь потому, что между ним и мате­рью (между нею и отцом) существуют любовные от­ношения, которые нет необходимости скрывать. Ра­зовьются ли эти две двойственные связи («мать - ре­бенок» и «мать — друг») в третью («друг — ребенок») и дальше — в тройственные отношения, об этом должны позаботиться прежде всего взрослые, по­скольку ответственность несут они. Но и ребенок, конечно, тоже должен внести свой вклад. И он ста­нет это делать, если увидит, что для того, чтобы не оказаться исключенным, ему просто не остается ни­чего иного, как приспособиться к новой жизненной ситуации.

Для того чтобы взрослые признали перед ре­бенком существование своих любовных отношений, есть и еще одна важная причина. Эта любовь еще слишком молода и поэтому слишком ранима, она нуждается в заботе. Для развития надежных партнер­ских отношений влюбленные должны создать поме­щение, где они могли бы оставаться вдвоем, не испыты­вая при этом угрызений совести. И если они в конце концов съезжаются или женятся, они ни в коем слу­чае не должны отказываться от медового месяца и, конечно же, без детей.

Особенная трудность в создании новой семьи заключается в отсутствии привычных ролей. Здесь нет типичных интеракциональных образцов, но нет и но-

12­

187

вой, альтернативной модели: возможности матери приспособиться к новому партнеру сильно сужены вжившимся стилем жизни и отношениями с детьми, и новый партнер оказывается «брошенным» к детям, у которых для отношений с «внезапным отцом» про­сто нет опыта.

Если у отчима есть дети от предыдущего брака, то он вынужден будет сделать открытие, что уже имеющийся у него определенный семейный опыт в этой семье и с этими детьми просто не позволяет себя реализовать. С другой стороны, как могут знать дети, как следует вести себя с мужчиной, который, по сути, им чужой, но они не имеют права обращать­ся с ним как с чужим — он живет у них дома, с мамой, как если бы он был их отец. Эти проблемы нельзя считать неразрешимыми, хотя порой они действи­тельно вырастают в таковые. Думаю, что профессио­нальные советы и в этой области могут оказать боль­шую поддержку.

Особое внимание следует обратить на неуве­ренность ребенка в том, как посмотрит его родной отец на его отношения с новым мужем матери и как именно он должен себя вести по отношению к нему, чтобы не обидеть отца. Прежде всего отчим должен сигнализировать ребенку следующее: «Мне очень хо­телось бы стать твоим большим другом или, может быть, даже папой. Именно папой, а не отцом, потому что у тебя уже есть отец и в этом ничего не может быть изменено!».

В отличие от отношений с отчимом, детям легче удается не смешивать свои отношения с новой женой отца со своими отношениями с матерью. Мать по-прежнему остается важнейшим человеком, занимающим центральное место в их жизни. Но бы­вает, что и новая семья отца тоже нуждается в помо­щи, чтобы ребенок не чувствовал себя из нее исклю­ченным. О чем здесь в первую очередь идет речь, хо­рошо говорит Фритш (Fritsch, см. раздел 1.3. Замеча­ния о «злых мачехах»): в дни посещений ребенок не должен чувствовать себя лишенным своих личных отношений с отцом, которые как бы автоматически заменяются тройственными отношениями с его но­вой женой. Может быть, это и отвечает желаниям отца и его жены, но не желаниям и потребностям ребенка. Конечно, дети должны поддерживать от­ношения с новой женой отца и проводить время также и втроем, но отец, который и без того отсутст­вует в повседневной жизни ребенка, должен по воз­можности хотя бы частично стараться восполнить этот дефицит. Поэтому из общего времени следует выделять несколько часов, когда отец и ребенок за­нимались бы друг с другом, а его жена оставалась бы на заднем плане'4.

Большую проблему в новой семье представляет собой комплекс правил, границ, авторитетов. Из-за неуверенности родителей в своих ролях сильно стра­дает и семейная педагогическая область.

Главное, на что следует обратить внимание ро­дителей (и мы уже говорили об этом): новый муж ма­тери (жена отца) первое время должен (должна) от­казаться от запретов, указаний, поучений, санкций

" Как тяжело переживают некоторые дети, когда отец в дни посеще­ний делает как раз обратное: из-за собственной неуверенности (см. выше и Кн. I. раздел 9.8) сам уходит в сторону и передает ребенка целиком сво­ей новой подруге.

и так далее или, по крайней мере, сильно их смяг­чать, не слишком утверждая свой авторитет по отно­шению к ребенку, что определило бы стиль их буду­щих отношений. Сильный отчим, который устанав­ливает рамки и границы, необходим для развития ребенка лишь тогда, когда ребенок — при всей амби­валентности своих чувств и своей оппозиции — раз­вил в себе потребность нравиться ему и оставался бы с ним в хороших отношениях. И, напротив, следует убедить мать в необходимости еще какое-то время одной играть эту — чаще всего неприятную — роль, хотя, может быть, желание «поддержки отца» после того тяжелого времени, когда она вынуждена была одна нести всю ответственность, у нее чрезвычайно велико.

Но что делать отчиму или мачехе, если прихо­дится одному оставаться с детьми? Все позволять? Конечно же, нет! Но не следует при этом опасливо коситься по сторонам, нет ли поблизости матери или отца. Это было бы чрезвычайно большой рег­рессией. Да и как из отношений со взрослым чело­веком, который чувствует себя совершенно беспо­мощным, могут развиться добрые и надежные се­мейные отношения?!

Следует различать совершенно разные виды границ. С одной стороны, это повседневные, буд­ничные правила, которым ребенок так или иначе должен подчиняться. Если он в отсутствие отца или матери пренебрегает такими правилами (что может носить характер пробы или — если новый партнер все еще агрессивно заряжен — провокации), то мож­но сказать приблизительно следующее: «Я не хочу тебе ничего приказывать, но нахожу, что ты ведешь себя недостаточно хорошо. И, насколько я знаю, ма­ма тоже рассердилась бы на тебя». Таким образом отчим как бы презентует (материнские) правила и ему удается избежать борьбы за власть. При этом он выступает в роли взрослого, который подвергает оценке поведение ребенка. Существуют границы, со­блюдение которых необходимо, на чем и должен на­стаивать отчим, когда он остается с ребенком один. И он не может в этом отношении целиком поло­житься на самого ребенка. К таким правилам отно­сятся, например, посещение школы, соблюдение гигиены, прием лекарств, границы, гарантирующие безопасность ребенка, а также сохранность вещей, отход ко сну и т. д. В отношении соблюдения таких границ я считаю необходимым, чтобы мать в при­сутствии ребенка сама наделяла своего нового мужа достаточной властью и в случае необходимости сама санкционировала невыполнение необходимых пра­вил. «Сегодня меня замещает Петер, сегодня он "ма­ма", и когда он скажет "пора спать", значит надо ид­ти в постель. Не будешь слушаться — не получишь завтра своей вечерней сказки!» (или что-то в этом духе). Наконец, существует третий вид границ: это личные границы отчима. Здесь речь идет о поведении ребенка, направленном против важных потребнос­тей отчима или против его хорошего самочувствия, будь то шум, желание ребенка дернуть его за воло­сы, невежливые слова или требование что-то пред­принять, к чему отчим в данный момент не располо­жен. Здесь он с самого начала не должен отказывать­ся от своего «авторитета». Причем недостаточно

сказать: «Так не делают». Следует настойчиво дать ребенку понять: «Я этого не люблю\». Только так ре­бенок должен знакомиться с этим новым, все еще чужим человеком. И только таким образом отноше­ние также и отчима к ребенку имеет шансы благопо­лучного развития. Но, как бы там ни было, если от­чим считает минуты до прихода матери, то есть до освобождения от необходимости быть с ребенком одному, то, можно сказать, что расположение пла­нет для таких отношений уже с самого начала доста­точно неблагоприятно.

При всех наших стараниях помочь новой семье создать удачное исходное положение или откоррек­тировать уже случившиеся ошибки мы должны избе­гать иллюзии, будто проблем и ошибок можно вооб­ще избежать. Для этого происшедшие изменения привычной жизни слишком радикальны и внутрен­ние (также и бессознательные) переживания этих со­бытий слишком близки к пережитой травме развода. Итак, дети будут реагировать, и они будут реагировать таким же образом, как реагировали на развод: стра­хом, печалью, ревностью или яростью, а также чувст­вом вины и неудачи (например, «меня одного маме было недостаточно»). И если внешне они не проявля­ют своей растерянности, то это - как и в случае раз­вода — скорее указывает на то, что они (по каким бы то ни было причинам) не желают показывать этих чувств или сами их отрицают. Даже у тех немногих де­тей, которые «рады новому папе», чувства достаточно амбивалентны. И также, как и при разводе, нам пред­стоит объяснить родителям (и их новым партнерам), что они должны рассчитывать на растерянность и от­чаянье детей, а также на связанные с этим симптомы. Но они с чистой совестью могут взять на себя ответст­венность и за эти новые нагрузки, которым они под­вергают своих детей.

О симптомах и симптоматическом поведении детей, чьи родители вступают в новое супружество, можно сказать то же, что и о непосредственной симптоматике развода: их следует понимать как во­просы, и ребенок сильно нуждается в «ответах» на них. И вопросы эти остаются прежними. Лишь на два из них следует обратить особое внимание, поскольку они стоят в центре всех бед ребенка в данной ситуа­ции. Первый: «Я всегда буду тебя любить, потому что ты мой ребенок. И в этом ничего абсолютно не изме­нится, даже если я и люблю этого мужчину (эту жен­щину). Он (она) — мой (моя) мужчина (женщина), а ты мой ребенок!». А вот ответ на второй «горящий» вопрос: «Любить можно больше, чем одного челове­ка. Ты ведь тоже любишь и маму, и папу. Может быть, тебе тоже понравится новый мамин муж (папина же­на), но ведь ты от этого не перестанешь любить папу (маму)!».

Итак, теперь мы можем представить себе «шан­сы развода». Как минимум, теоретически. Однако во­прос, что должно произойти, чтобы детям удалось преодолеть развод родителей без тяжелых долгосроч­ных последствий и даже извлечь из него пользу для своего развития, представляет собой лишь половину проблемы. Второй частью проблемы является вопрос: как можно помочь родителям приобрести способ­ность делать то, что следует делать? Важнейшим усло­вием для удачи профессиональной помощи является

позиция, которая исходит из необходимости помощи не только детям, но и взрослым, которые тоже нахо­дятся во власти своих тяжелых, захлестывающих пе­реживаний.

Дальше мы обратимся к проблеме методики и техники профессиональной работы с разведенными семьями.