Должна ли Украина иметь историю?

 

Факт исторической и культурной “проницаемости” Украины поднимает последний важный вопрос: должна ли Украина иметь единую официальную историю? Или, иначе, какого рода историю должна иметь Украина? Перед нами случай национальной культуры с чрезвычайно проницаемыми границами, но это, вероятно, соответствует постмодернисткому политическому развитию, в котором субнациональные, транснациональные и международные процессы требуют не меньшего внимания историков, обществоведов, культурологов, чем те процессы, которые раньше изучались как национальные.[41] Другими словами, то, что воспринималось как “слабость” истории Украины или ее “недостатки” по предполагаемым меркам таких западноевропейских государств, как Франция и Великобритания, должно быть обращено в сильную сторону новой историографии. Как раз расплывчатость границ, проницаемость культур, исторически сложившаяся мультиэтничность общества могут сделать историю Украины очень современной областью исследований. По иронии, современное признание исторической легитимности Украины совпадает с возникающим консенсусом среди историков относительно понимания того, что даже эти образцы национальной государственности были не совсем тем, чем казались.[42] Недавние работы по Германии[43], Франции[44] и Великобритании[45] указывают на относительную новизну самого феномена “нации” и ее оспариваемого социального и политического характера. Украинские историки пытались храбро, но совершенно безрезультатно перекроить прошлое Украины в соответствии с некогда общепризнанным, но устаревающим на глазах нарративом о происхождении национального государства.

Является ли все это пустыми мечтаниями? Я бы сказал, что нет, что существуют возможности более современного прочтения истории Украины. Несколько факторов украинской истории будут усложнять любую упрощающую картину. Прежде всего, это культурная и политическая проницаемость, о которой я уже упоминал. Одновременно с попытками бывшего украинского президента Леонида Кравчука вступить в контакт с соседями Украины и остальным мировым сообществом, украинские историки и гуманитарии проводили конференции, пересматривавшие зачастую драматические отношения их народа с Россией и Польшей,[46] с евреями (совместно с Израилем)[47] и с украинской диаспорой. Участники конференций обсуждали проблемы колониальной политики, военного противостояния, религиозных конфликтов и культурных стереотипов, а также сотрудничества в ходе сопротивления и революции, и в целом пытались найти положительные примеры взаимодействия. Также примечателен тот факт, что до сих пор все эти конференции проводились в основном украинской стороной. Это значит, что, например, Россию и Польшу еще надо убедить в легитимности украинской нации и государства.[48]

Ясно, что советский период украинской истории поставит очень сложные вопросы интеграции. В начале исторического ревизионизма, связанного с перестройкой и Горбачевым, украинские историки предприняли несколько целенаправленных усилий по десталинизации своей политической истории путем реабилитации украинских политических и культурных лидеров, которые стали жертвами сталинских чисток.[49] Но так же, как и в других местах Советского Союза, на Украине “эпидемия” антисталинизма распространилась на критику всего советского периода, который теперь характеризуется как оккупационный режим.[50] Рано или поздно несколько комплексов проблем потребуют своего разрешения. Национальное строительство (коренизация) и украинское культурное возрождение 1920-х годов, которые отмечены переизданием и первым изданием многих работ, долгое время запрещенных цензурой или просто игнорировавшихся, явились нечаянным следствием периода независимости во время гражданской войны и экспериментов с национальной политикой в многонациональном государстве. Современные территориальные границы Украины являются наследием советского и даже сталинского периодов, от которого вряд ли откажутся. Также недостаточно понятым, но, безусловно, крайне важным для послевоенной истории Украины является влияние объединения западной и восточной Украины.[51]

Вторая мировая война сама стала объектом политических сражений из-за ее прежнего привилегированного положения в советском патриотическом воспитании как войны Великой Отечественной. В постсоветской Украине конфликт вокруг памяти о второй мировой войне отражает политический раскол внутри нации. Общественные дискуссии здесь имеют аналоги на всех территориях бывшего Советского Союза, оккупировавшихся немцами, где, по меньшей мере, два враждующих лагеря поддерживают различные версии войны. На одной стороне ветераны Советской Армии и их потомки, чей нарратив ближе ортодоксальной советской версии истории войны. На другой – сторонники антисоветского (и, по крайней мере, временно коллаборационистского с рейхсвером) партизанского движения. Эти две версии соревнуются за общественное внимание в государственных церемониях и средствах массовой информации.

Наконец, историки должны будут интегрировать в хронику современной Украины вторую волну украинизации 1960-х годов при Петре Шелесте, возникновение советского украинского диссидентского движения и его роль в политике независимости.

Другая сложная задача, стоящая перед украинскими историками, заключается в том, как интегрировать две большие и влиятельные группы украинцев, которые по той или иной причине, в то или иное время покинули Украину. Украинцы, которые вступили на имперскую службу и были ассимилированы российской или советской политической культурой, могут рассматриваться некоторыми националистическими историками как предатели или коллаборационисты; такие взгляды анахроничны в отношении девятнадцатого века, но, наверное, выглядят слишком упрощающими в отношении века двадцатого. И что делать с украинскими крестьянами, которые были призваны на имперскую военную службу или составляли существенную долю переселенцев в Сибирь и Казахстан в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков? По крайней мере, в некоторых случаях, эти группы поддерживали сильное украинское самосознание, но, скорее всего не отличались от русских солдат или местных колонистов.

Другая большая группа украинцев, которые покинули родину, составляет диаспору в точном смысле слова, – это те, кто эмигрировали в Северную и Южную Америку, Европу и Австралию. В период советского правления эти группы сохраняли идею государственной независимости Украины, лелеяли украинское культурное и интеллектуальное наследие и писали историю, альтернативную той, которая создавалась в Советской Украине. Работы этих историков диаспоры переводятся и переиздаются на Украине и, конечно, невероятно влиятельны как в академической историографии, так и в народном историческом сознании.[52]

 

Последствия для исторических факультетов в университетах Северной Америки и Европы

 

Подобно международной политической системе, которая должна теперь приспособиться к недавно заявленным суверенитетам восточноевропейских и центральноевропейских народов, ученые за пределами региона должны будут восстановить историческую и интеллектуальную легитимность объектов своего исследования. Более всего новые национальные элиты восточной и центральной Европы хотят (ре)интегрировать свои государства в Европу (даже русские провозгласили свое желание “присоединиться” к Европе), под чем они подразумевают западноевропейские народы и Европейское Сообщество. Пока что, однако, их судьбы будут связаны по многим важным направлениям с их восточными соседями.

Все это не означает, что мы должны учредить повсюду специализацию по украинской истории, также как нереалистично думать, что литовская, эстонская или казахская история будут теперь изучаться повсеместно. Но это, как минимум, может означать, что в будущем факультеты, предлагающие места специалистам по истории России и Восточной Европы, вполне вправе будут настаивать на знании истории не только одного народа Российской империи, а также интеллектуальных и методологических проблем преподавания истории империи. В настоящее время существует немалая угроза того, что маятник, по крайней мере временно, качнется в противоположном направлении, под чем я подразумеваю преувеличенный интерес к национализму и этническому фактору, компенсирующий прежнее, недостаточное внимание к этим проблемам. Однако мы должны двигаться дальше осторожно.

Я хочу аргументировать актуальность изучения украинской истории, и ее появление в качестве академической дисциплины как внутри, так и за пределами Украины тем, что это бросает вызов многим штампам парадигмы национального государства. История Украины является форменной лабораторией для рассмотрения ряда процессов государственного и национального строительства и компаративной истории в целом. В последние несколько лет мы слышали о “возвращении” государства, затем “возвращении” общества; теперь я призываю к некоторому “отзыву” национального государства. Это не значит, что я хочу оспаривать реальность национального государства как способа организации в современном мире, или желание современных украинских элит построить национальное государство. Действительно, недавно получившая независимость Украина нуждается в гражданской, патриотической истории своего строящегося национального государства[53]. Но помимо того, история Украины может служить замечательным способом оспорить концептуальную гегемонию национального государства и исследовать некоторые наиболее спорные вопросы формирования самосознания, создания и функционирования культуры и колониальных структур и институтов.