Лозунг «Все вместе» становится программой

Здесь мы ограничимся Францией, движение безработных зимы 1997-98 породило критику разрыва между работой/не-работой, и отсюда отрицание фундаментального разрыва, которым является работа и те, кто её определяют (3). Это движение продолжало действовать какое-то время в некоторых местах, например, в Париже в т.н. Ассамблее Жюссье. Но этот прорыв вновь был закрыт, и начинающаяся критика была поглощена тем, что появилось в 1995-м и продолжает оставаться на поверхности с тех пор. В декабре 95-го, железнодорожники меньше преобладали в профсоюзах, чем в 1986-м, и над всем движением доминировала защита бюджетных услуг. Вместо того, чтобы рассматривать государство как босса, несомненно «лучшего», чем другие, но подчинённого тем же правилам прибыльности и поэтому вынужденного урезать пенсии, его приняли за модель для всего ансамбля экономики.

Отсюда возникновение общности между различными категориями (обладатели рабочих мест/безработные, бюджетники/частники, рабочие/служащие), потенциально подрывной лозунг «Все вместе», деградировал до простой солидарности, к которой добавилось поддержание различий между категориями. Разрыв между наёмным трудом и остальной жизнью, основополагающий для всех остальных разрывов, теперь воспринимается как преодолимый при условии предоставления наёмному труду всех прав, которых он заслуживает. Неприемлемым уже является не наёмный труд, но лишь плохое обращение с ним: «защищённый» наёмный труд становится нормой, которая должна стать общей судьбой. Общность борьбы в своём крупномасштабном возрождении получает моральное содержание. Декабрь 95 определяют как забастовку за требования. Но разве не из подобных действий за требования вырастает движение, которое поддерживает лишь чисто символическую практику? (Леваки, которые по идее «служат народу», по крайней мере, получили шанс поддерживать зачастую победоносные забастовки). В этих условиях, движение не выявляет, что именно разделяет железнодорожника, почтальона, служащего частной фирмы, рабочего, преподавателя и т.д., и организует их жизнь: наёмный труд. Различные категории не обладают практическим опытом в том, что могло бы объединить их для того, чтобы избавиться от наёмного труда. Речь теперь идёт лишь о солидарности, а это всего лишь этическое видение мира.

Когда доминирует мораль, исторический ум отходит на задний план. Сейчас уже не спорят о том, что структурирует наше общество, но о том, кто в нём принимает решения. Движение отдаляется от предприятия, в котором капитал всегда наносит поражения труду, и уходит в сторону отдельных мест (МВФ, Давос, ВТО..) и действий (Многостороннее соглашение по инвестициям, Генеральное соглашение по торговле в сфере услуг..) в которых якобы принимаются решения. Терпя поражение на каждом предприятии, борьба претендует на то, что будет услышанной на самом высшем уровне управления. Толпы из Генуи и Ларзака, способные маршировать, дискутировать, объединяться в неподдельном братстве, в то же время отказываются объединяться на рабочем месте, и завтра каждый в одиночестве возвращается на своё рабочее место.

Действовать так, значит делать из необходимости добродетель. За некоторыми исключениями, вроде стачки английских пожарников зимой 2002-2003, или союза рабочих разных наций в Chantiers de l’Atlantique в 2003 (4), проявления борьбы в огромном большинстве остаются разделёнными, защитными, и большей частью заканчиваются отступлениями. В том, что касается критики работы, сегодня надо идти в кино, чтобы услышать публично заданный вопрос: Надо ли тратить жизнь на то, чтобы на неё зарабатывать? (5)