10В с социальными, в котором личность ребенка предста-г несущественной величиной. Это был методологический

_ет "_но он прошел испытание на верность психической заль'ности в детальном эмпирическом исследовании возра­стной динамики, развития. Наряду с клиническим и экспе-пимснтальным изучением того, как изменяется от одного возраста к другому поведение нормальных детей, Выгот­ский обращается к проблеме распада высших психических функций. Он идет в психиатрическую и неврологическую клиники, полагая, что анализ процессов распада позволит проследить исторический путь системной организации по­ведения путем анализа «осколков» прежних стадий этой истории при афазии, истерии, шизофрении и других душев­ных болезнях. Под различными углами зрения, исходя из данных зоопсихологии, дефектологии, психиатрии и педо­логии (возрастной психологии), Выготский стремился вос­создать общую картину развития психического мира.

Выготский, следуя логике развития своей мысли, пере­шел от изучения знаков как детерминант инструменталь­ных актов к изучению эволюции значений этих знаков, прежде всего речевых, в умственной жизни ребенка. Новая (вторая после инструментальной психологии) исследова­тельская программа стала главной в третий,в его последний московский период (1931 — 1934гг.).

Итоги се разработки запечатлела монография «Мышле­ние и речь». Впрочем, увидеть ее опубликованной Выгот­скому так и не довелось. Она вышла в свет через несколько месяцев после его кончины. Видимо, предчувствуя ее, он торопился завершить хотя бы эту, одну из своих главных работ. Книга писалась не как целостная монография. В нее были включены в виде разделов несколько статей, вышед­ших в прежние годы. Специально были подготовлены две, причем наиболее важные и наиболее часто цитируемые гла­вы. Я имею в виду вводную и заключительную главы. Опи­раюсь здесь на свидетельство А.Н.Леонтьева, согласно которому «это были самые поздние его написанные, отде­ланные, тщательно отредактированные сочинения».

Развитие значений в онтогенезе, их стадиальное пре­образование — таково было главное открытие Выгот­ского. По существу, Выготский пришел к видению значения под углом зрения «истории системы».

Изучая умственное развитие ребенка, Выготский был приведен самой логикой своей работы к анализу того, как

а соотносится с обучением. Здесь его прежнее представ-

16

ление о двух уровнях функций — природных (элементар­ных) и культурных (высших) — подверглось серьезному испытанию. В контексте выработанных им воззрений обу­чение мыслилось как форма сотрудничества ребенка ее взрослым и. стало быть, как изначально социальный про­цесс. Поэтому он отвергал те интерпретации обучения, ко­торые были в ходу в тогдашней педагогике и психологии, а тем самым и объяснение его взаимоотношений с психиче­ским развитием. Полемика с Пиаже, поставившим задачей получить «в чистом виде» тенденции развития мышления безотносительно к опыту и обучению ребенка, сочетались у Выготского с критикой теорий, восходящих к Джемсу (и подхваченных бихевиористами), о тождестве обучения и развития, сводящихся к приобретению навыков, привычек, реакций. Оба подхода объединяло игнорирование роли дру­гого человека как детерминанты психического развития и разграничение в этом развитии потенциального и актуаль­ного. Выготский ставил на первый план мысль о том, что обучение способно развивать, отвергая тем самым оба под­хода. Здесь он столкнулся с необходимостью под новым углом зрения истолковать вопрос о природных психических функциях — досоциальных, довербальных — и функциях высших, возникающих в семиотически опосредованных связях ребенка с обитателями его социокультурного мирка. Выготский обходит этот вопрос. Но зато он в одной из своих последних статей делает вывод, принципиальная важность которого очевидна: «Обучение и развитие не встречаются впервые в школьном возрасте, но'фактически связаны друг с другом с самого первого дня жизни ребенка».

Развитие имеет свои стадии, но переход от одной к дру­гой с первого момента жизни ребенка совершается не по биологическим законам адаптации организма к среде, а под действием системы обучения, заданной исторически скла-дывающе'йси конкретной культурой. Стало быть, и куль­турное развитие сознания начинается с колыбели. Занявшись глобальным вопросом о соотношении между обучением и развитием, Выготский придал ему новатор­скую трактовку во введенной им концепции о «зоне бли­жайшего развития», согласно которой только то обучение является действенным, которое «забегает вперед» разви­тия. Теперь давняя убежденность Выготского в том, что обучение школьника станет более продуктивным, когда приобретет характер сотрудничества с ним учителя, запе-

ленная в самой ранней его работе «Педагогическая пси-логия», приобретала новый смысл. Она включала как агностический компонент (выявление «зоны» дает воз-^Дожвость определить уровень готовности ребенка к перехо-на следующий уровень обучения, в отношении которого 'у детьми имеются индивидуальные различия), так и нею об активной роли учителя в актуализации дремлющих в ребенке творческих сил. И одно, и другое означало перс-_|Д от изучения связей между мышлением и речью к пси­хологии личности.

18

них рассматривались вопросы возрастной физиологии, кри­зисные периоды в формировании личности ребенка, соот­ношение между обучением и развитием и др. Заготовки в ней и упомянутая рукопись об эмоциях сохранились в его архивных документах.

Итак, в последний период творчества лейтлинией иска­ний Выготского, связывавших в общий узел различные вет­ви его работы (историю учения об аффектах, изучение возрастной динамики сознания, смыслового подтекста сло­ва) , стала п роблема взаи мосвязи мотивации и познаватель­ных процессов.

Выготского неизменно преследовал вопрос; способна ли наука своими аналитическими средствами постичь внут- ■ ренний образ жизни человека как целостной личности? Возражая .тем, кто утверждал, будто эту задачу следует оставить поэтам и историкам, он работал над проектом преобразования детской психологии, надеясь превратить ее. ■из учения о функциях в учение о личности. Он писал: «Только выход за пределы традиционной детской психоло­гии и сможет привести'нас к исследованию того высшего психологического синтеза, который с полным основанием должеи быть назван, личностью ребенка. История культур­ного развития ребенка приводит нас к истории развития личности.» О поисках теории, способной интегрироватьмо-тивационные и интеллектуальные компоненты в целостной картине сознания, говорит сформулированное им на пер­вых же страницах его последней книги «Мышление и речь» . положение, согласно которому сознание — это «динамиче­ская смысловая система, представляющая собой единство аффективных и интеллектуальных процессов». Перед ним открывался новый исследовательский фронт, в глубине ко­торого возвышалась проблема личности.

Ее анализ привел Выготского к новой «клеточке» в уст­ройстве психического мира человека, обозначенной имдав-ним термином — «переживание». Это понятие меняло сво_е . традиционное содержание. Отныне оно выступало не как непосредственно данный субъекту феномен, имеющий своей последней причиной его индивидуальное бытие, а как интегральная часть особой системы, которой Выготский дал новое имя:«социальная ситуация развития». В прежних представлениях о ребенке фигурировали две детерминанты истории его поведения. Речь шла либо о биологическом созревании, либо о влиянии социального окружения (сре­ды,). Большинство теорий склонялось к компромиссному

ршению: следует признать взаимодействие (в различных пропорциях) этих факторов.

Выготский обращался к новой детерминанте, предпола­гавшей системный стиль мышления. Переживание приоб­ретало ценность неотъемлемого компонента целостной и, вместе с тем, развивающейся ситуации, создаваемой отно­шениями между ребенком и другими действующими лица­ми. Выготский выделял в этих отношениях драматический план (связанный с конфликтами, кризисами, столкновени­ем мотивов, страстей, интересов). Именно в силу драматиз­ма переживание приобретает эмоциональную напряженность. В связи с концепцией переживания он вновь критически оценивает учение о сознании классиче­ской психологии. Он упоминает о взглядах на сознание как некое «психическое пространство». Например, Ясперс: «Сознание — сцена, на которой разыгрывается драма». По Выготскому же, сознание — не сцена, а сама драма. Это выводило анализ сознания на новый уровень.

Выготский работал на пределе человеческих возможно­стей. С рассвета допоздна его дни были перенасыщены не­счетными лекциями, клинической и лабораторной работой. Постоянно страдавшему от приступов неизлечимой болез­ни, приходилось для чтения лекций выезжать в Ташкент, Харьков, Ленинград (следует ли напоминать о состоянии, в котором находился транспорт в годы коллективизации и строительства заводов-гигантов, когда по стране переме­щались огромные потоки полуголодных, нищих людей). Он был лишен нормального питания, элементарных бытовых удобств.

Львиную долю энергии он отдавал проблемам трудного детства. Читая лекции об этом, Выготский неизменно со­провождал их демонстрацией детей, страдающих различ­ными физическими, и, психическими дефектами.

Эти демонстрации напоминали принятые в медицинском образовании разборы больных. В присутствии слушателей шла его напряженная аналитическая работа по обдумыва­нию каждого случая с новыми, порой неожиданными выво­дами. В этом заключалась тайна привлекательности лекций и семинаров Выготского, на которые стекались слушатели (студенты, преподаватели, просто интересующиеся психо­логией) из различных вузов и научных учреждений. Порой аудитория была переполнена и лекции слушали, стоя у окон. Прохаживаясь по аудитории, заложив руки за спину, высокий, стройный человек с удивительно лучистыми гла-

20

21

зами и нездоровым румянцем на бледных щеках, ровным, спокойным голосом, обычно не общаясь со слушателями (ловившими каждое его слово), вводил их в суть психиче­ских явлений. Его неутомляемость поражала.

Он выступал со множеством докладов на различных со­вещаниях и конференциях, писал тезисы, статьи, введения к материалам, собранным его сотрудниками.

Когда Выготского увозили в больницу, он взял с собою любимого «Гамлета», мысли по поводу которого (многие из них он со времен юности записывал) стали своеобразным пожизненным дневником. В одной из записей о шекспиров­ской трагедии было помечено, что главное состояние Гам­лета — это готовность. «Я готов» — таковы, по свидетельству медицинской сестры, были последние слова Выготского.

Печать трагизма лежит на его творчестве и посмертной участи им созданного. Он пришел в психологию в сложней­ший, полный великих взлетов, но и просчетов период ее истории, став одной из ключевых фигур этого периода, что признано отныне повсеместно. Он смог в водовороте мно­жества течений определить собственный курс, выйдя на неведомые до него проблемные поля, испытать гипотезы принесшие пионерские идеи. Высоко поднятая им планка методологической рефлексии о принципах и путях психо­логии оказалась недосягаемой для современников. Отсюда и непонимание ими истинной цены его исканий и находок. Такое непонимание усугублялось' гнетущей идеологиче­ской атмосферой. Не по этой ли причине остались в личном архиве Выготского такие важнейшие его рукописи, как «Исторический смысл психологического кризиса», «Исто­рия развития высших психических функций», «Орудие и знак»? Ведь не могли восприниматься иначе как еретиче­ские такие, скажем, суждения Выготского о марксизме (в рукописи о кризисе): «Не человек для субботы, а суббота для человека: надо найти теорию, которая помогла бы познать психику, но отнюдь не решения вопроса психики, не фор­мулы, заключающей и суммирующей итог научной истины. Такой истиной не обладали ни Маркс, ни Энгельс, ни Пле­ханов. Отсюда фрагментарность, краткость многих форму­лировок, их черновой характер, их строго ограниченное контекстом значение». Что касается двух других его клю­чевых работ — «Орудие и знак» и «История развития вы­сших психически функций»,— то можно ли было их издавать, если их содержание сопрягалось с культурно-ис-

«ческой теорией, попавшей под огонь критики как не-^т_яПксистская.

Не только идеологические табу тяготели над Выготским.

своих работ он не успел (не смог) завершить или из-за

«удовлетворенности характером их соответствия своим

эттограммным замыслам или из-за новых поворотов мысли.

Лишь малая часть исследований Выготского увидела свет при его жизни. Он (хотя «цель творчества — самоотдача» и „рукописи не горят») не мог не испытывать горечь от того, что выношенное им не дошло до адресата. Вместе с тем на последующем отношении к тому, что им все же было опуб­ликовано при жизни, сказал'ся запрет на большинство его работ, меченных грифом педологии. Соответственно, в годы сталинщины, как уже говорилось, все, на чем стоял Этот гриф, оказалось в спецхранах, т.е. изъятым из научного оборота. Хотя он и не попал в список репрессированных, есть основание оценить происшедшее с его трудами, с его идеями как один из феноменов репрессированной науки."

Выготский скончался, не дожив до 38 лет. Если бы в этом возрасте ушел из жизни Павлов, мир не знал бы учения о условных рефлексах, а уйди Фрейд — психоанализа.

В психологии не было исследователя, равного Выготско­му по многообразию интересов и разработанных тем. И в каждом случае им сказано новое слово, намечена новая перспектива видения исследуемой проблемы. Ему трудно было жить и работать как из-за тяжелой болезни (туберку­леза), так и из-за становившейся все более мрачной идео­логической атмосферы, но и в этих условиях он смог выступить как преобразователь научной психологии.

MS. Ярошевскиы

22

Паук совершает операции, напоминающие операции тка­ча, и кнеЛя постройкой своих восковых ачеек посрамляет некоторых людей—архитекторов. 11с и самый плохой архитек­тор от наилучшей пчелы с самого начала отличается гсм. что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил се в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже п начале этого процесса имелся в Представлении человека, т.е. идеально Человек не. только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуще­ствляет имеете с тем и свою сознательную цель, которая, как закон, определяв! способ и хирик iep tro действий и которой он должен подчинять свою волю.

К. Маркс

I

Вопрос о психологической природе сознания настойчиво и умышленно обходится в нашей научной литературе, ЕгЛ стараются не замечать, как будто для новой психологии он| и не существует вовсе. Вследствие этого складывающиеся] на наших глазах системы научной психологии несут в себе] с самого начала ряд органических пороков. Из них назовем . несколько — самых основных и главных, на наш взгляд.

1. Игнорируя проблему сознания, психология сама за-1 крывает себе доступ к исследованию сколько-нибудь слож-1 ных проблем поведения человека. Она вынуждена] ограничиться выяснением самых элементарных связей х<и-1 вого существа с миром. Что это действительно так, легко] убедиться, заглянув в оглавление книги В.М.Бехтерева) «Общиеосновы рефлексологии человека» (1923):«Принцип| сохранения энергии. Принцип непрерывной изменчивости., Принцип ритма. Принцип приспособления. Принцип про-] тиводействия, равного действию. Принцип относительно-] сти». Одним словом, всеобъемлющие принципы,' охватывающие не только поведение животного и человека, но все мировое целое. И при этом ни одного психологиче­ского закона, который формулировал бы найденную связь или зависимость явлений, характеризующую своеобразие человеческого поведения, в отличие от поведения животного.

i_j_;i другом полюсе книги — классический эксперимент йоазования условного рефлекса, один малый опыт, прин­ципиально исключительно важный, но не заполняющий мирового пространства от условного рефлекса первой сте­пени до принципа относительности. Несоответствие крыши [фундамента, отсутствие самого здания между ними легко обнаруживают, насколько рано еще формулировать миро­вые принципы на рефлексологическом материале и как лег­ко взять из других областей знания законы и применить их к психологии. При этом чем более широкий и всеобъемлю­щий принцип мы возьмем, тем легче его будет натянуть на нужный нам факт. Нельзя забывать только, что объем и содержание понятия всегда находятся в обратно пропорци­ональной зависимости. И так как объем мировых принци­пов -стремится к бесконечности, их психологическое содержание стой же стремительностью умаляется до нуля. И это не частный порок бехтеревского курса. В том или ином виде этот же порок обнаруживается и сказывается на всякой попытке систематически изложить учение о поведе­нии человека как голую рефлексологию.

2. Отрицание сознания и стремление построить психоло­гическую систему без этого понятия, как «психологию без сознания», по выражению П.П.Блонского, ведет к тому, что методика лишается необходимейших средств исследова­ния, не выявленных, не обнаруживаемых простым глазом реакций, как внутренних движений, внутренней речи, со­матических реакций и т.п. Изучение только реакций, ви­димых простым глазом, совершенно бессильно и несостоятельно даже перед простейшими проблемами пове­дения человека. Между тем поведение человека организо­вано таким образом, что именно внутренние, плохо обнаруживаемые движения направляют и руководят им. Когда мы формируем условный рефлекс собаки, мы извест­ным образом внешними приемами предварительно органи­зуем ее поведение — иначе опыт не удастся. Мы ставим ее в станок, охватываем ее лямками и пр. Точно так же мы предварительно организуем поведение испытуемого изве­стными внутренними движениями — через инструкцию, пояснение и пр. И если эти внутренние движения вдруг изменяются в течение опыта — вся картина поведения рез­ко изменится. Таким образом, мы пользуемся всегда затор­моженными реакциями; мы знаем, что они протекают всегда безостановочно в организме, что им принадлежит влиятельная регулирующая роль в поведении, поскольку

24

25

оно сознательно. Но мы лишены всяких средств для иссле­дования этих внутренних реакций.

Проще говоря: человек всегда думает про себя; это ни­когда не остается без влияния на его поведение; внезапная перемена мыслей во время опыта всегда резко отзовется на всем поведении испытуемого (вдруг мысльх<Не буду я смот­реть в аппарат»). Но мы ничего не знаем о том, как учесть это влияние.

3. Стирается всякая.принципиальная грань между пове­дением животного и поведением человека. Биология пожи­рает социологию, физиология — психолегию. Поведение человека изучается в той мере, в какой оно есть поведение млекопитающего животного. То принципиально новое, что вносит в человеческое поведение сознание и психика, при этом игнорируется. Для примера сошлюсь на два закона: закон угасания (или внутреннего торможения) условных рефлексов, установленный И.П.Павловым (1923), и закон доминанты, сформулированный А.А.Ухтомским (1923).

Закон угасания (или внутреннего торможения) услов­ных рефлексов, устанавливает тот факт, что при продолжи-' тельном возбуждении одним условным раздражителем, не подкрепляемым безусловным, условный рефлекс постепен­но ослабевает и наконец угасает вовсе. Переходим к пове­дению человека. Замыкаем у испытуемого условную реакцию на какой-нибудь раздражитель:«Когда услышите звонок, нажмите кнопку ключа». Повторяем опыт 40, 50, 100 раз. Есть ли угасание? Напротив, связь закрепляется —I от раза к разу, ото дня ко дню. Наступает утомление — но не это имеет в виду закон угасания. Очевидно, здесь простое перенесение закона из области зоопсихологии в психоло­гию человека невозможно. Нужна какая-то принципиаль--ная оговорка. Но мы не только не знаем ее, но не знаем даже, где и как искать се.

Закон доминанты устанавливает существование в нерв­ной системе животного таких очагов возбуждения, которые притягивают к себе другие, субдоминантные возбуждения, попадающие в это время в нервную систему. Половое воз­буждение у кошки, акты глотания и дефекации, обнима-тельный рефлекс у лягушки — все это, как показывают исследования, усиливается за счет всякого постороннего раздражения. Отсюда делается прямой переход к акту вни-.мания у человека и устанавливается, что физиологической основой этого акта является доминанта. Но вот оказывает­ся, что внимание как раз лишено этой характерной черты

шнанты — способности усиливаться от всякого посто-него раздражения. Напротив, всякий посторонний раз-житель _0ТБлекаст и ослабляет внимание. Опять переход ^дР'_кОНОв доминанты, установленных на кошке и лягушке, конам человеческого поведения, очевидно, нуждается в существенной поправке.

Самос главное — исключение сознания из сферы на­лой психологии сохраняет в значительной мере весь ду-изм и спиритуализм прежней субъективной психологии. В м'.Бехтерев утверждает, что система рефлексологии не противоречит гипотезе «о душе» (1923). Субъективные или сознательные явления характеризуются им как явления второго ряда, как специфические внутренние явления, со­провождающие сочетательные рефлексы. Дуализм закреп­ляется тем, что допускается возможность и даже признается неизбежность возникновения в будущем от­дельной науки — субъективной рефлексологии.

Основная предпосылка рефлексологии — допущение возможности объяснить все без остатка поведение челове­ка, не прибегая к субъективным явлениям, построить пси­хологию психологию без психики — представляет вывороченный наизнанку дуализм субъективной психоло­гии — ее попытку изучать чистую, отвлеченную психику. Это другая половина прежнего же дуализма: там психика без поведения, здесь поведение без психики, и там, и здесь «психика» и «поведение» понимаются как два разных явле­ния. Ни один психолог, будь он даже крайний спиритуалист или идеалист, именно 8 силу этого дуализма, не отрицал физиологического материализма рефлексологии, но, на­против, всегда и всякий идеализм непременно предполагал его.

5. Изгоняя сознание из психологии, мы прочно и навсегда замыкаемся в кругу биологической нелепости. Даже Бехте­рев предостерегает как от большой ошибки от того, чтобы считать «субъективные процессы совершенно лишними или побочными явлениями в природе (эпифеноменами), ибо мы знаем, что все лишнее в природе атрофируется и уничтожа­ется, тогда как наш собственный опыт говорит нам, что ьсктивные явления достигают наивысшего развития в наиболее сложных процессах соотносительной деятельно­сти.»

Следовательно, остается признать одно из двух: или это

1ствительно так и есть — тогда невозможно изучать по-

рДение человека, сложные формы его соотносительной де-

26

27

— тогда психика эпифеномен, пооочнос явление, раз все 1 | объясняется и без нее, тогда мы придем к биологическому 1 абсурду. Третья возможность не дана.

6. Для нас при такой постановке вопроса навсегда закры-1 вается доступ к исследованию главнейших проблем — j структуры нашего поведения, анализа его состава и форм. 1 Мы навсегда обречены оставаться при ложном представле-д нии. будто поведение есть сумма рефлексов. I

Рефлекс — понятие абстрактное: методологически оно 1 I крайне ценно, но оно не может стать основным понятием I I психологии как конкретной науки о поведении человека. Я ■ Человек вовсе не кожаный мешок, наполненный рсфлекса-1 i ми, и мозг не гостиница для случайно останавливающихся I рядом условных рефлексов.

Исследований доминантных реакций на животных, исс­ледование интеграции рефлексов показало с нспререкас- I мой убедительностью, что работа каждого органа, его | рефлекс, не есть нечто статическое, но есть функция от | общего состояния организма. Нервная система работает как | одно целое — это формула Ч.Шеррингтона должна быть j положена в основу учения о структуре поведения.

В самом деле, слово «рефлекс» в том смысле, в каком оно j употребляется у нас, очень напоминает историю Каннит- j ферштана, имя которого бедный иностранец слышал в Гол­ландии всякий раз в ответ на свои вопросы:«Кого хоронят? ] Чей это дом? Кто проехал?» и т.д. Он по наивности думал, I что все в этой стране совершается Каннитферштаном, меж­ду тем это слово означало, что его вопросов встречные гол- I ландцы не понимали. Вот таким свидетельством в j непонимании изучаемых явлений легко может предста- ] виться рефлекс цели или рефлекс свободы. Что это не ре- I флекс в обычном смысле — в том смысле, как слюнный j I рефлекс, а какой-то отличный от него по структуре меха- I низм поведения, ясно для всякого. И только при всеобщем 1 приведении в одному знаменателю можно обо всем говорить I одинаково: это рефлекс, как: это Каннитферштан. Самое i слово «рефлекс» обессмысливается при этом.

Что такое ощущение? — Это рефлекс. Что такое речь, ] жесты, мимика? — Это тоже рефлексы. А инстинкты, об- ] молвки, эмоции? Этот тоже все рефлексы. Все явления, что 1 нащупала вюрцбургская школа в высших мыслительных ] процессах, анализ сновидений, предложенный Фрейдом, I все это те же рефлексы. Все это, конечно, совершенно так !

28

НО Паучкам июле лидиии в шмпл iwiua липчашри

ний совершенно очевидна. При таком методе изучения _ка не только не вносит света и ясности в изучаемые

ппосы, помогая расчленить, ограничить предметы, фор-

явления, но, напротив, заставляет все видеть в тусклом

.пп'усвете, когда все сливается вместе и нет отчетливой

Капицы между предметами. То рефлекс, и это рефлекс, но

«то же отличает этот от того?

Надо изучать не рефлексы, а поведение — его механизм, структуру- У нас всякий раз возникает иллюзия при экспе­рименте над животным или человеком, будто мы исследуем реакцию или рефлекс. В сущности, мы.исследуем всякий раз поведение, потому что мы непременно организуем за­ранее известным образом поведение испытуемого, чтобы обеспечить за реакцией или рефлексом.преобладание; ина- , че мы ничего не получим. ■ . . -

Разве в опытах И.П.Павлова собака реагирует слюнным рефлексом, а не множеством самых различных двигатель­ных реакций, внутренних и внешних, и а разве они не влияют ни протекание наблюдаемого рефлекса? И разве условный раздражитель, присоединяемый в этих опытах, не вызывает сам по себе таких же реакций ^ориентировоч-ные реакции уха, глаза и пр.)? Почему же замыкание ус­ловной связи происходит между слюнным рефлексом и звонком, а не наоборот, т.е. не мясо начинает вызывать ориентировочное двиганис ушей? Разве испытуемый, на­жимая на кнопку ключа по сигналу, выразил в этом яею свою реакцию? А общее расслабление тела, откидывание к спинке стула, отведение головы, вздох и пр. не составляют существеннейших частей реакции?

Все это указывает на сложность любой реакции, на зави- ■ . симость ее от структуры того механизма поведения, в кото-■ рый она включена, на невозможность изучать реакцию в абстрактном виде. Не забудем к тому же, прежде чем делать очень большие и ответственные выводы из классического' эксперимента с условным рефлексом, что исследование еще только начинается, что оно охватило очень узкий круг, что изучены только 1—2 вида рефлексов — слюнный и оборо- • нителько-двигательный, и то только условные рефлексы первого-второго порядка, и в направлении, биологически , невыгодном для животного (зачем животному выделять слюну на очень отдаленные сигналы, на условные раздра­жители высокого порядка?). Поэтому остережемся от пря­мого перенесения в психологию рефлексологических'

.29

Подойдем к вопросу извне, не от психологии.

Все поведение животного в главнейших формах склады­вается из двух групп реакций: прирожденных, или безус­ловных, рефлексов и приобретенных, или условных рефлексов. При этом прирожденные рефлексы составляют как бы биологический экстракт наследственного коллек-

ого опыта всего вида, а приобретенные возникают на _всэто го наследственного опыта через замыкание новых

язей- данных в личном опыте индивида. Так что все по--дени'е животного можно условно обозначить как наслед­ственный опыт, помноженный на личный. Происхождение наследственного опыта выяснено Ч.Дарвином; механизм умножения этого опыта наличный есть механизм условного оефлекса, установленный И.П.Павловым. Этой формулой, в общем, исчерпывается поведение животного.

Иначе обстоит дело с человеком. Здесь, для того, чтобы охватить сколько-нибудь полно все поведение, необходимо ввести новые члены в формулу. Здесь необходимо прежде всего отметить чрезвычайно расширенный наследуемый опыт человека по сравнению с животными. Человек поль­зуется не только физически унаследованным опытом. Вся наша жизнь, труд, поведение основаны на широчайшем использовании опыта прежних поколений, опыта, не пере­даваемого через рождение через отца к сыну. Условно обоз­начим его как исторический опыт.

Рядом с ним должен быть поставлен опыт социальный, опыт других людей, который входит очень значительным компонентом в поведение человека. Я располагаю не только теми связями, которые замкнулись в моем личном опыте между безусловными рефлексами и отдельными элемента­ми среды, но и множеством таких связей, которые были установлены в опыте других людей. Если я знаю Сахару и 'Марс, хотя ни разу не выезжал из своей страны и ни разу не смотрел в телескоп, то очевидно, что происхождением своим этот опыт обязан опыту других людей, ездивших в Сахару и глядевших в телескоп. Столь же очевидно, что такого опыта у животных нет. Обозначим это как социаль­ный компонент нашего поведения.

Наконец, существенно новым для поведения человека является то, что приспособление его и связанное с ним поведение принимают новые, по сравнению с животными, формы. Там — пассивное приспособление к среде; здесь — активное приспособление среды к себе. Правда, и у живо­тных встречаем мы начальные формы активного приспособ-леыия в инстинктивной деятельности (витье гнезд,

стройка жилища и пр.), но в животном царстве формы эти, во—первых, не имеют преобладающего, основного зна­чения, а во-вторых, они все еще остаются пассивными по существу и по механизму своего осуществления.

30

31

Паук, который ткет паутину, и пчела, строящая ячейки из воска, делают это в силу инстинкта, машинообразно, rcc , одинаково и не обнаруживают в этом больше активности,, чем во всех остальных приспособительных реакциях. Дру­гое дело — ткач или архитектор. Как говорит Маркс, они раньше построили свое произведение в голове; результат,; полученный в процессе труда, имелся перед началом этого труда идеально. Это совершенно бесспорное пояснение Маркса не означает ничего другого, кроме обязательного, для человеческого труда удвоения опыта. Труд повторяет в , движениях рук и в изменениях материала то, что прежде проделано в представлении работника как бы с моделями этих же движений и этого же материала. Вот такого удво­енного опыта, помогающего человеку развить формы ак­тивного приспособления, у животного нет. Назовем условно Этот новый вид поведения удвоенным опытом.

Теперь новая часть формулы поведения человека примет такой вид: исторический опыт, социальный опыт, удвоен­ный опыт.

Остается вопрос: какими знаками связать эти новые чле­ны формулы между собой и с прежней ее частью? Знак умножения наследственного опыта на личный для нас ясен: он означает механизм условного рефлекса.

Отысканию недостающих знаков и посвящены следую­щие разделы этой статьи.

1 преЛСТаВЛЯЮТ OVKhiljibHiJ кль иы док. -Инин г>1_1.ии.

_опит Павлов по этому поводу. Он не закрывает глаза на ^лбычайную сложность протекания рефлекса. Если взять ^я_овнимание,— говоритон,— что данный рефлекс на внеш­нее раздражение не только ограничивается и регулируется _гим внешним одновременным рефлекторным актом, но «массоювнутренних рефлексов,атакжедействием всевоз­можных внутренних раздражителей: химических, терми-цеских и т.д.— как на разные отделы центральной нервной системы, так и непосредственно на самые рабочие тканевые элементы, то таким представлением была бы захвачена вся реальная сложность рефлекторных ответных явлений.

Основной принцип координации рефлексов, как он вы­яснен в исследованиях Ч.Шеррингтона, заключается в борьбе различных групп рецепторов за общее двигательное поле. Дело в том, что приносящих нейронов в нсриной сис­теме намного больше, чем отводящих, поэтому каждый дви­гательный нейрон находится в рефлекторной связи не только с одним рецептором, но со многими, вероятно, со всеми. В организме всегда возникает борьба за общее дви­гательное поле, за обладание одним рабочим органом меж­ду различными рецепторами. Исход этой борьбы зависит от очень сложных и многообразных причин. Таким образом, выясняется, что всякая осуществленная реакция, всякий победивший рефлекс возникает после борьбы, после конф­ликта в «пункте коллизии».

Поведение есть система победивших реакций.

При нормальных условиях, говорит Шеррингтон, если оставить в стороне вопросы сознания, все поведение живо­тного слагается из последовательных переходов конечного поля то к одной группе рефлексов, то к другой. Другими словами, все поведение есть ни на минуту не утихающая борьба. Есть все основания предположить, что одна из важ­нейших функций головного мозга именно в том и заключа­ется, чтобы устанавливать координацию между рефлексами, исходящими из отдаленных точек, благодаря чему нервная система интегрируется до целостного инди­вида.

Координирующий механизм общего двигательного поля

служит, по мнению Шеррингтона, основой коренного пси-

ического процесса внимания. Благодаря этому принципу

^в каждый момент создается единство действия, а это, в свою

■ic-редь, служит основой понятия личности: таким образом,

создание единства личности составляет задачу нервной си-

33

стсмы, утверждает Шеррингтон. Рефлекс представляет со-^Я бой интегральную реакцию организма. Каждую мышцу при| этом, каждый рабочий орган приходится рассматривать кага «чек на предъявителя, которым может овладеть любая! группа рецепторов».

Общее представление о нервной системе прекрасно вы-] ясняется из сравнения:«Система рецепторов относится к] системе выносящих путей, как широкое верхнее отверстия воронки к ее выходному отверстию. Но каждый рецептом стоитвевязи не с одним, а со многими, может быть, со всеми; выносящими волокнами; конечно, связь эта бывает различ-1 ной прочности. Поэтому, продолжая наше сравнение с во-] ронкой, нужно сказать, что всякая нервная система представляет собой воронку, одно отверстие которой впяте-1 ро шире другого; внутри этой воронки расположены рецеп-j торы, который тоже представляют собой воронки, широкое отверстие которых повернуто к выходному концу общей воронки и покрывает его целиком».

И.П.Павлов сравнивает большие полушария головного¹ мозга с телефонной станцией, где замыкаются новые, вре-J менные связи между элементами среды и отдельными реак-j циями. Гораздо больше, чем телефонную станцию, наша нервная система напоминает узкие двери в каком-либо большом здании, к которым в панике устремилась много-] тысячная толпа; в двери могут пройти только несколько человек; прошедшие благополучно — немногие из тысячи погибших, оттесненных. Это ближе передает тот катастро­фический характер борьбы, динамического и диалектиче­ского процесса между миром и человеком и внутри человека, который называется поведением.

Из это естественно следуют два положения, нужные для правильной постановки вопроса о сознании как механизме поведения.

1. Мир как бы вливается в широкое отверстие воронки тысячами раздражителей, влечений, зовов; внутри воронки идет непрестанная борьба, столкновение; все возбуждения вытекают из узкого отверстия в виде ответных реакций организма в сильно уменьшенном количестве. Осуществив­шееся поведение есть ничтожная доля возможного. Человек всякую минуту полон неосуществившихся возможностей. Эти неосуществившиеся возможности нашего поведения, эта разность между широким и узким отверстиями воронки есть совершеннейшая реальность, такая же, как и востор­жествовавшие реакции, потому что соответствующие им три момента реакции налицо.

■инком строении конечного оощего поля и. при сложных ^C-V _ексах может иметь чрезвычайно разнообразные фор-ы «6 сложных рефлексах рефлекторные дуги иногда ал-^м ' _VJoTca по отношению к одной части общего поля и борются друг с другом в отношении к другой его части». Таким образом, реакция может оставаться наполовину не

_уществленной или осуществленной в некоторой, всякий паз неопределенной своей части.

2. Благодаря чрезвычайно сложному равновесию, уста­навливаемому в нервной системе сложнейшей борьбой ре­флексов, нужна часто совершенно незначительная сила нового раздражителя, который решил бы исход борьбы. Так в сложной системе борющихся сил и ничтожная новая силз может определить собой результат и направление равно­действующей; в большой войне и маленькое государство, присоединившись в одной из сторон, может решить победу и поражение. Это значит, что легко можно себе предста­вить, как незначительные сами по себе реакции, даже ма­лоприметные, могут оказаться руководящими в зависимости от конъюнктуры в том «пункте коллизии», в который они вступают.

34

35

пев называет подотчетными и неподотчетными -рефлек­ сами. ,

' Проблема сознания должна быть поставлена и решена -яхологией в том смысле, что сознание есть взаимодейст­вие, отражение, взаимовозбуждение различных систем ре-АлёксоВ. Сознательно то. что передается в качестве ' )₃дпажителя на другие системы и вызывает в них отклик. Сознание всегда эхо, ответный аппарат. Приведу три ссыл­ки на литературу.

1. Здесь уместно напомнить, что в психологической ли­ тературе не раз указывалось на круговую реакцию как на механизм, который возвращает в организм его же собствен­ ный рефлекс при помощи возникающих при этом центро­ стремительных токов и который лежит в основе сознания. При этом выдвигалось часто биологическое значение кру­ говой реакции: новое раздражение, посланное рефлексом, вызывает новую, вторичную реакцию, которая либо усили­ вает и повторяет, либо ослабляет и подавляет первую реак­ цию, в зависимости от общего состояния организма, как бы от той оценки, которую организм дает своему же рефлексу. Таким образом, круговая реакция представляет собой не простое соединение двух рефлексов, но такое соединение, где одна реакция управляется и регулируется другой. Этим намечается новый момент в механизме сознания: его регу- ляторная роль по отношению к поведению.

2. Ч.Шеррингтон различает экстерорецептивное и инте- рорецептивное поля, как поле наружной поверхности тела и как внутреннюю поверхность некоторых органов, куда вводится некоторая часть внешней среды. Отдельно говорит он о проприорецептивном поле, возбуждаемом самим же организмом, изменениями, которые происходят в мышцах, сухожилиях, суставах, кровеносных сосудах и т.д.

«В отличие от рецепторов экстеро-иинтерорецептивко-го полей, рецепторы проприорецептивного поля возбужда­ются лишь вторичными явлениями, идущими из внешней ерчдм. Их раздражителем является деятельное состояние тех или иных органов, например, сокращение мышцы, ко­торое в свою очередь служит первичной реакцией на раз­дражение поверхностного рецептора факторами внешней среды. Обычно рефлексы, возникающие благодаря раздра­жению проприорсцептивных органов, сочетаются с рефлек­сами, вызванными раздражением экстерорецептивных органов».

Сочетание вторичных рефлексов с первичными реакци­ями, эта «вторичная связь» может соединять, как показы-

пает исследование, рефлексы как аллиированното, так и антагонистического типа. Другими словами, вторичная ре­акция может усиливать и прекращать первичную. В этом и заключается механизм сознания.

3. Наконец, И.П.Павлов в одном месте говорит, что вос­произведение нервных явлений в субъективном мире явля­ется очень своеобразным, так сказать, многократно преломленным, так что в целом психологическое понима­ние нервной деятельности в высшей степени условно и при­близительно.

Едва ли здесь Павлов имел в виду что-то большее, чем простое сравнение, но мы готовы понять его слова в бук­вальном и точном смысле и утверждать, что сознание и есть «многократное преломление» рефлексов.

-_h совершен но другие нервные пути, другие механизмы, ^угие раздражители.

™v. _ЭТ1,м теснейшим образом связан и сложнейший вопрос ■их о логической методики: о ценности самонаблюдения. Прежняя психология считала его основным и главным ис­точником психологического знания. Рефлексология отвер­гает его вовсе или вводит под контролем объективных занных как источник дополнительных сведений.

Изложенное понимание вопроса позволяет понять в са­мых приблизительных и общих чертах то значение (объек­тивное), какое может иметь для научного исследования словесный отчет испытуемого. Невыделенные рефлексы (немая речь), внутренние рефлексы, недоступные прямому восприятию наблюдающего, могут быть обнаружены часто косвенно, опосредованно, через доступные наблюдению ре­флексы, по отношению к которым они являются раздражи­телями. По наличию полного рефлекса (слова) мы судим о наличии соответствующего раздражителя, который в на­стоящем случае играет двойную роль: раздражителя по от­ношению к полному рефлексу и рефлекса по отношению к предыдущему раздражителю.

При той огромной и первостепенной роли, которую в системе поведения играет психика, т.е. невыявленная груп­па рефлексов, было бы самоубийством для науки отказы­ваться от обнаружения се косвенным, путем через ее отражения на других системах рефлексов. Ведь учитываем же мы рефлексы на внутренние, скрытые от нас раздражи­тели. Логика здесь та же и тот же ход мысли и доказатель­ства. В таком понимании отчет испытуемого ни в какой степени не является актом самонаблюдения, который яко­бы примешивает свою ложку дегтя в бочку меда научно-объективного исследования. Никакого самонаблюдения. Испытуемый не ставится вовсе в положение наблюдателя, не помогает экспериментатору наблюдать скрытые от него рефлексы. Испытуемый до конца — ив самом своем отчете

• остается объектом опыта, но в самый опыт вносятся по­ следующим опросом некоторые изменения, трансформация

• вводится новый раздражитель (новый опрос), новый ре­ флекс, позволяющий судить о невыясненных частях пред­ ыдущего. Весь опыт при этом как бы пропускается через двойной объектив.

R методику психологического исследования необходимо

«веста такое пропускание опыта через вторичные реакции

знания. Поведение человека и установление у него новых

39

условных реакций определяются не только выявленными,! полными, до конца обнаруженными реакциями, но и ис J выявленными в своей внешней части, не видимыми про-Я стым глазом. Почему можно изучать полные речевые ре-1 флексы, а учитывать мысли-рефлексы, оборванные на двух 1 третях, нельзя, хотя это те же, реально существующие,] несомненные реакции?

Если я произнесу вслух, так чтобы слышал эксперимен- j татор, пришедшее ко мне в свободной ассоциации слово , «вечер», это подлежит учету как словесная реакция, услов- i ный рефлекс. А если я его произнесу неслышно, про себя, подумаю — разве оттого оно перестанет быть рефлексом и меняет свою природу? И где грань между произнесенным и непроизнесенным словом? Если зашевелились губы, если я издал шепот, всееше неслышный для экспериментатора,— как тогда? Может он просить меня повторить вслух это слово, или это будет субъективный метод, допустимый только на самом себе? Если может (а с этим, вероятно, согласятся почти все), то почему не может просить произ- I нести вслух мысленно произнесенное слово, т.е. без шеве­ления губ и шепота? Ведь оно все время было и теперь остается речедвигательной реакцией, условным рефлек- ] сом, без которого мысли нет. А это уже и есть опрос, выска­зывание испытуемого, его словесный отчет относительно . невыделенных, не уловленных слухом экспериментатора (вот и вся разница между мыслями и речью), но, нссомнен- 1 но, объективно бывших реакций. В том, что они были, дей- ] ствительносо всеми признаками материального бытия, мы можем убедиться многими способами. В разработке этих способов и состоит одна из важнейших задач психологиче- , ской методики. Психоанализ — один из таких способов.

Но что самое важное — это то, что они (невыявленные | рефлексы.— Ред.) сами позаботятся о том, чтобы убедить нас в своем существовании. Они скажутся с такой силой и | яркостью в дальнейшем течении реакций, что заставят экс-Л периментатора или учесть их, или отказаться вовсе от изу­чения такого течения реакций, в которое они врываются. А много ли есть таких примеров поведения, в которые не врывались бы задержанные рефлексы? Итак, или откажем­ся от изучения поседения человека в его существеннейших I формах, или введем в наш опыт обязательный учет этих ] внутренних движений.

Два примера пояснят эту необходимость. Если я за пом и- ⁽ наю что-либо, устанавливаю новый речевой рефлекс, разве I

40

пазлично, что я буду в это времи думать — просто ли

й nv'npo себя повторять заданное слово или устанавливать

пгическую связь между этим словом и другим? Разве не

^л _{0 чт}о результаты в обоих случаях будут существенно

иные?

g свободной ассоциации на слово-раздражитель «гром»

произношу «змея», но прежде еще у меня мелькает мысль: -,_олния». Разве неясно, что без учета этой мысли я получу тшедомо ложное представление, будто на «гром» реакция была «змея», а не «молния»?

Разумеется, речь идет не о простом перенесении экспе­риментального самонаблюдения из традиционной психоло­гии в новую. Скорее— о неотложной необходимости разработать новую методику для исследования затормо­женных рефлексов. Здесь защищалась только принципи­альная необходимость и возможность этого.

Чтобы покончить с вопросами методов, остановимся кратко на том поучительной метаморфозе, которую пере­живает нынче методика рефлексологического исследова­ния в применении к человеку и о которой рассказал В.П. Протопопов в одной из своих статей.

Первоначально рефлексологами наносилось электоро-кожмое раздражение на стопу; потом оказалось выгоднее выбрать в качестве критерия ответной реакции более совер­шенный аппарат, более приспособленный к ориентировоч­ным реакциям; нога была заменена рукой. Но сказавши а, приходится сказать и бэ. Человек обладает еще неизмеримо более совершенным аппаратом, при помощи которого уста­навливается более широкая связь с миром,— речевым ап­паратом: остается перейти к реакциям словесным.

Но самое любопытное — это те «некоторые факты», на которые исследователям пришлось натолкнуться в процес­се работы. Дело в том, что дифференцировка рефлекса до­стигалась у человека крайне медленно и туго, и вот оказалось, что воздействуя на объект соответственно под­ходящей речью, можно способствовать как торможению, так и возбуждению условных реакций. Другими словами, все открытие сводится к тому, что с человеком можно на словах условиться, чтобы он отдергивал руку при извест­ном сигнале, а при неизвестном — нсотдергивал! И автору приходится утверждать два положения, важных для нас здесь.

!. «Несомненно, рефлексологические исследования на человеке в будущем должны вестись главным образом с

41

помошыо вторичных условных рефлексов». Это означает не что иное, как тот факт, что сознательность врывается даже, в опыты рефлексологов и существенно меняет картину по-4 ведения. Гони сознание s дверь — оно войдет в окно.

2. Включение в рефлексологическую методику этих при-с-мов исследования сливает ее вполне с давно установленной в экспериментальной психологии методикой исследивания реакций и пр. Это отмечает и Протопопов, но считает это совпадение случайным и совпадением лишь внешней cto-J роны. Для нас же ясно, что здесь речь идет о полнейшей капитуляции чисто рефлексологической методики, с успе­хом применяющейся на собаках, перед проблемами челове­ческого поведения.

Ч резвычайно существенно, хотя бы в двух словах, пока­зать, что все три сферы психики, на которые распределяла ее эмпирическая психология,— сознание, чувство и воля, ., если взглянуть на них с точки зрения изложенной здесь гипотезы, тоже легко обнаружат ту же природу присущей им сознательности и окажутся легко примиримыми как с этой гипотезой, так и с вытекающей из нее методикой.

1. Теория эмоций У.Джемса (1905) вполне открывает возможность такого истолкования сознательности чувств. Из трех обычных элементов: Л — причина чувства, В — самое чувство, С — телесные его проявления — Джемс де­лает перестановку в таком виде: А — С — В. Не стану на­поминать всем известную его аргументацию. Укажу ■ только, что этим вполне вскрывается: а) рефлекторный ха- -| рактер чувства, чувство как система рефлексов — Аи В; б> вторичный характер сознательности чувства, когда своя же \ реакция служит раздражителем новой, внутренней реак­ции — ВиС. Биологическое значение чувства как быстрой оценочной реакции всего организма на его же собственное поведение, как акта заинтересованности всего организма в реакции, как внутреннего организатора всего наличного в данный момент поведения делается тоже понятным. Замечу еще, что вундтовская трехмерность чувства в сущности то­же говорит о таком оценочном характере эмоции, как бы отзвуке всего организма на свою же реакцию. Вот откуда неповторимость, единственность эмоций во всяком отдель­ном случае их протекания.

2. Акты познания эмпирической психологии тоже обна­руживают свою двойственную природу, поскольку они про­текают сознательно. Психология явно различает в них два этажа: акты познания и сознание этих актов.

-, ,_иНО любопытны результаты утонченнейшего само-Qco° вюрцбургской школы, это чистой «психологии наоЛ1°^д ^ _в указанном направлении. Один из выводов ддихол _еД0'_ваний устанавливает ненаблюдаемость самого _:ггих ^и _1ьНОго акта, который ускользает от восприятия. ^йЫСЛ яблюдение здесь исчерпывает себя. Мы на самом дне ^^аМ°ния- Парадоксальный вывод, который напрашивается

^С°^ЗНДбой' некоторая бессознательность актов мысли. За-

^саМ емые при этом, находимые в нашем сознании элементы ^к ' представляют собой суррогаты мысли, нежели ее ^СК цестЕо: это всякие обрывки, клочки, пена. ^ Опытным путем удалось доказать, говорит по этому по-О-Кюльпе, что наше «я» нельзя отделить от нас. Не-зможно _мь1слить — мыслить, отдаваясь вполне мыслям и погружаясь в них, и в то же время наблюдать эти мысли. Такое разделение психики невозможно довести до конца. Это и означает, что сознание нельзя направить на себя, что оно является вторичным моментом. Нельзя мыслить свою мысль, уловить самый механизм сознательности —- именно потому, что он не есть рефлекс, т.е. не может быть объектом переживания, раздражителем нового рефлекса, а есть пе­редаточный механизм между системами рефлексов. Но как только мысль окончена, т.е. замкнулся рефлекс, можно его сознательно наблюдать:«Сначала одно, потом другое»,— гсак говорит Кюльпе.

М.Б. Кроль по этому поводу в одной из статей говорит, что новые явления, открытые вюрцбургскими исследовани­ями в высших процессах сознания, удивительно напомина­ют павловские условные рефлексы. Самопроизвольность мысли, нахождение ее в готовом виде, сложные чувствова-аия деятельности, поисков и пр., говорят, конечно, об этом. Невозможность ее наблюдения говорит в пользу тех меха­низмов, которые намечаются здесь.

3. наконец, воля всего лучше и проще вскрывает такую именно сущность своей сознательности. Предварительное наличие в сознании двигательных представлений (т.е. вто­ричных реакций от движения органов) поясняет, в чем здесь дело. Всякое движение каждый раз должно свершать-бессознательио. Затем его кинестезия (т.е. вторичная 1кция) делается основой его сознательности. Сознатель-хтъ воли и дает иллюзию дяух моментов: я подумал, и я Делал. И здесь, действительно, в наличии две реакции, только в обратном порялке: сперва вторичная, потом основ­ан, первая. Иногда процесс осложняется, и учение о волс-

42

43

других постольку, поскольку мы познаем себя; познавая

чужой гнев, я воспроизвожу свой собственный.

На самом деле было бы правильнее сказать как раз нао-

т Мы сознаем себя, поскольку мы сознаем других, и

' _с;шым способом, каким мы сознаем других, потому

^теМ .,, тми в отношении себя являемся тем же самым, чем

_гИе в отношении нас. Я сознаю себя только постольку,

^ДРскольку я являюсь сам для себя другим, т.е. поскольку я

^П°б венные р_Сф_лексы могу вновь воспринимать как новые

'_зДражители. Между тем, что я могу повторить вслух ска-

Р' _|10С молча слово, и тем, что я могу повторить сказанное

■яоугим слово,— по существу нет никакой разницы, как нет

принципиального различия и в механизмах: и то, и другое

обратимый рефлекс — раздражитель.

Поэтому следствием принятия предлагаемой гипотезы будет непосредственно из нее вытекающее социологизиро-ванис всего сознания, признание того, что социальному моменту в сознании принадлежит временное и фактическое первенство. Индивидуальный момент конструируется как производный и вторичный, на основе социального и поточ­ному его образцу. Отсюда двойственность сознания: пред­ставление о двойнике — самое близкое к действительности представление о сознании. Это близко к тому расчленению личности на «я» и «оно», которое аналитически вскрывает З.Фрейд. По отношению к «оно» «я» подобно всаднику, говорит он, который должен обуздать превосходящую силу лошади, с той только разницей, что всадник пытается со­вершить это собственными силами, «я» же — силами заим­ствованными. Это сравнение может быть продолжено. Как всаднику, если он не хочет расставаться с лошадью, часто остается только-вести ее туда, куда ей хочется, так и. «я»., превращает обыкновенно волю «оно» в действие, как будто бы это было его собственной волей.

Прекрасным подтверждением этой мысли отождестве механизмов сознания и социального контакта и от том, что сознание есть как бы социальный контакт с самим собой, может служить выработка сознательности речи у глухОне-м.ых, отчасти развитие осязательных реакций у слепых. Речь у глухонемых обычно не развивается и застывает на стадии рефлекторного крика не потому, что у них поражены центры речи, а потому, что из-за отсутствия слуха парали­зуется возможность обратимости речевого рефлекса. Речь не возвращается как раздражитель на самого же говоряще­го. Поэтому юна бессознательна и несоциальна. Обычно

45

Мне представляется чрезвычайно важным и существен­ным в заключение этого очерка указать на то совпадение в выводах, которое существует между развитыми здесь мыс­лями и тем анализом сознания, который сделан У.Джемсом. Мысли, исходящие из совершенно различных областей, шедшие совершенно разными путями, привели к тому же¹ взгляду, который в умозрительном анализе дан Джемсом. В этом видится мне некоторое частичное подтверждение моих мыслей. Еще в «Психологии» (1911) он заявил, что

нествованне состояний сознания как таковых не есть олне доказанный факт, но скорее глубоко укоренивший-тредрассудок. Именно данные его блестящего самояаб-^одения убедили его в этом.

«Всякий раз, как я делаю попытку подметить в моем ышлении,— говорит он,— активность как таковую, я на­талкиваюсь непременно на чисто физический акт, на ка­кое-нибудь впечатление, идущее от головы, бровей, горла i носа»." И в статье «Существует ли сознание* (1913) он разъяснил, что вся разница между сознанием и миром (между рефлексом на рефлекс и рефлексом на раздражи­тель) только в контексте явлений. В контексте раздражите­лей — это мир, в контексте моих рефлексов — это сознание. Сознание есть только рефлекс рефлексов.

Таким образом, сознания как определенной категории, как особого способа бытия не оказывается. Оно оказывается очень сложной структурой поведения, в частности удвое­ния поведения, как это и говорится применительно к труду в словах, взятых эпиграфом. «Что касается меня, то я убеж­ден,— говорит Джемс — что во иве поток мышления... лишь легкомысленное название для того, что при ближай­шем рассмотрении оказывается в сущности потоком дыха-кия. "Я мыслю", которое, по Канту, должно сопровождать веемой объекты, не что иное, как "я дышу", сопровождаю­щее их на самом деле... Мысли... сделаны из той же мате­рии, что и вещи».

В этом очерке только бегло и на лету намечены некото­рые мысли самого предварительного характера. Однако мне кажется, что с этого именно и должна начинаться работа по изучении сознания. Наука наша находится сейчас в таком Состоянии, что она еще очень далека от заключительной формулы геометрической теоремы, венчающей последний аргумент,— что и требовалось доказать. Нам сейчас еще важно наметить, чтожеименкотребуетсядоказать.апотом браться за доказательство; сперва составить задачу, а потом решать ее.

Вот этой формулировке задачи и должен посильно по­служить настоящий очерк.

46

Л1

1

В последнее время все чаще раздаются голоса, выдвига­ющие проблему общей психологии как проблему первосте­пенной важности. Мнение это, что самое замечательное, исходит не от философов, для которых обобщение сделалось профессиональной привычкой; даже не от теоретиков-пси­хологов, но от психологов-практиков, разрабатывающих специальные области прикладной психологии, от психиат­ров и психотехников, представителей наиболее точной и конкретной части нашей науки. Очевидно, отдельные пси­хологические дисциплины в развитии исследования,накоп­ления фактического материала, систематизации знания и в формулировке основных положений и законов дошли до некоторого поворотного пункта. Дальнейшее продвижение по прямой линии, простое продолжение все той же работы, постепенное накопление материала оказываются уже бес­плодными или даже невозможными. Чтобы идти дальше, надо наметить путь.

Из такого методологического кризиса, из осознанной по­требности отдельных дисциплин в руководстве, из необхо­димости — на известной ступени знания — критически согласовать разнородные данные, привести в систему раз­розненные законы, осмыслить и проверить результаты, прочистить методы и основные понятия, заложите фунда­ментальные принципы, одним словом, свести начала и кон­цы знания,— из всего этого и рождается общая наука.

Понятие общей психологии поэтому вовсе не совпадает с понятием основной, центральной для ряда отдельных, сп&З циальных дисциплин теоретической психологии. Эту по-; следнюю, в сущности, психологию взрослого нормального человека, следовало бы рассматривать как одну из специ­альных дисциплин наряду с зоопсихологией и психопатоло­гией. То, что она играла и до сих пор отчасти продолжает играть роль какого-то обобщающего фактора, формирую­щего до известной степени строй и систему специальных дисциплин, снабжающего их основными понятиями, при-

мтего их в соответствие с собственной структурой, объ-^в0ДЯется историей развития науки, но не логической нсоб-^яСН!1Мос-1 ыо. Так на деле было, отчасти есть и сейчас, но так ^х0Д1 > _не должно быть и не будет, потому что это не вытекает ^вОВ._яМой природы науки, а обусловлено внешними, посто-

яними обстоятельствами; стоит им измениться, как пси-Р⁰¹. _гиЯ нормального человека утратит руководящую роль. Я°т наших глазах это начинает отчасти сбываться. В лсихо-' ' ческих _системах, культивирующих понятие бессозна-"VibHoro, роль такой руководящей дисциплины, основные понятия которой служат исходными пунктами для родст­венных наук, играет патопсихология. Таковы, например, системы З.Фрейда, А.Адлера и Э.Кречмера.

У последнего эта определяющая роль патопсихологии связана уже не с центральным понятием бессознательного, как у Фрейда и Адлера, т.е. не с фактическим приоритетом данной дисциплины в смысле разработки основной идеи, а с принципиально методологическим воззрением, согласно которому сущность и природа изучаемых психологией яв­лений раскрываются в наиболее чистом виде в их крайних, патологических выражениях. Следовательно, надо идти от патологии к норме, из патологии объяснять и понимать нормального человека, а не наоборот, как это делалось до сих пор. Ключ к психологии — в патологии; не потому толь­ко, что последняя нащупала и изучала раньше других ко­рень психики, но потому, что такова внутренняя природа вещей и обусловленная сю природа научного знания об этих вещах. Если для традиционной психологии всякий психо­пат есть как предмет изучения более или менее — в- различ­ной степени — нормальный человек и должен определяться по отношению к последнему, то для новых систем всякий нормальный человек есть более или менее сумасшедший и должен психологически пониматься именно как вариант того или иного патологического типа. Проще говоря, в од­них системах нормальный человек рассматривается как тип, а патологическая личность — как разновидность или вариант основного типа; в других, наоборот, патологиче­ское явление берется за тип, а нормальное — da ту или иную его разновидность. И кто может предсказать, как решит этот спор будущая общая психология?

Из таких же двойственных — наполовину фактических, наполовину принципиальных — мотивов главенствующая роль в третьих системах отводится зоопсихологии. Таковы, например, в своем большинстве американские курсы пси-

48

49

хологии поведения к русские курсы рефлексологии, разви­вающие нею систему из понятия условного рефлекса и групЛ пирующие вокруг него весь материал. Помимо) фактического приоритета в разработке основных понятий поведения зоопсихология принципиально выдвигается ря4 дом авторов как общая дисциплина, с которой должны быть соотнесены другие дисциплины. То, что она является логи-J ческим началом науки о поведении, отправной точкой для всякого генетического рассмотрения и объяснения психики, I то. что она есть чисто биологическая наука, обязывает именно ее выработать фундаментальные понятия науки и снабдить ими соседние дисциплины.

Таков, например, взгляд И.П.Павлова. То, что делают психологи, по его мнению, не может отразиться на зоопси- | хологии, но то, что делают зоопсихологи, весьма сущест­венно определяет работу психологов; те строят надстройку, а здесь закладывается фундамент. И на деле источником, откуда мы черпаем теперь все основные категории для исс­ледования и описания поведения, инстанцией, с которой мы сверяем наши результаты, образцом, по которому мы вы­равниваем наши методы, является зоопсихология. Дело опять приняло как раз обратный порядок по сравнению с традиционной психологией. В ней отправной точкой был человек; мы исходили из человека, чтобы составить себе представление© психике животного; мы по аналогии с собой толковали проявления его души. При этом дело отнюдь не всегда сводилось к грубому антропоморфизму; часто серь­езные методологические основания диктовали такой ход исследования: субъективная психология и не могла быть иной. Она в психологии человека видела ключ к психологии животных, в высших формах — ключ к пониманию ни­зших. Не всегда ведь исследователь должен идти тем же путем, каким шла природа, часто выгоднее путь обратный.

Так, Маркс указывал на этот метологический принцип «обратного» метода, когда утверждал, что «анатомия чело­века — ключ к анатомии обезьяны». «Намеки же на более высокое у низших видов животных могут быть поняты толь­ко в том случае, если само это более высокое уже известно. Буржуазная экономика дает нам, таким образом, ключ к античной и т.д. Однако вовсе не в том смысле, как^ это понимают экономисты, которые смазывают все историче­ские различия и во всех формах общества видят формы буржуазные. Можно понять оброк, десятину и т.д., если известна земельная рента, однако нельзя их отождествлять с последней».

Понять оброк, исходя из ренты, феодальную форму из

«гуззной — это и есть тот же самый методологический

ем посредством которого мы постигаем и определяем

^и^,_шЛёние и начатки печи у животных, исходя из разбитого

шления и речи человека. Понять до конца какой-нибудь ^и в процессе развития и самый процесс можно, только 'ная конец процесса, результат, направление, куда и во что развивалась данная форма. При этом речь идет, конечно, только о методологическом перенесении основных катего-пий и понятий от высшего к низшему, а отнюдь не о пере­несении фактических наблюдений и обобщений. Например, понятия о социальной категории класса и клас­совой борьбе открываются в наиболее чистой форме при анализе капиталистического строя, но эти же понятия яв­ляются ключом ко всем докапиталистическим формациям общества, хотя мы встречаемся там всякий раз с другими классами, с другой формой борьбы, с особой стадией разви­тия этой категории. Но все эти особенности, отличая от капиталистических форм историческое своеобразие от­дельных эпох, не только не стираются, но, напротив, впер­вые становятся доступными изучению только тогда, когда мы подходим к ним с категориями и понятиями, получен­ными из анализа другой, высшей формации.

«Буржуазное общество,— поясняет Маркс,— есть наи­более развитая и наиболее многообразная историческая ор­ганизация производства. Поэтому категории, выражающие его отношения, понимание его структуры, дают вместе с тем возможность заглянуть в структуру и производственные отношения всех тех погибших форм общества, из обломков' и элементов которых оно было построено. Некоторые еще не преодоленные остатки этих обломков и элементов про­должают влачить существование внутри буржуазного об­щества, а то, что в прежних формах общества имелось лишь в виде намека, развилось здесь до полного значения и т.д.» Имея конец пути, можно легче всего понять и весь путь в целом, и смысл отдельных этапов.

Таков один из возможных методологических путей, до­статочно оправдавший себя в целом ряде наук. Приложим ли он к психологии? Но Павлов именно с методологической точки зрения отрицает путь от человека к животному; не фактическое различие в явлениях, а познавательная бес­плодность и неприменимость психологических категорий и понятий является причиной того, что он защищает обрат­ный «обратному*, т.е. прямой путь исследования, повторя-

50

51

юший путь, которым шла природа. По его словам, «нельзя с психологическими понятиями, которые по существу дела : нспространетвенны, проникнуть в механизм поведения жи-| вотных, в механизм этих отношений».

Дело, следовательно, не и фактах, а в понятиях, т.е. в| способе мыслить эти факты. «Наши факты мыслятся и фор- | ме пространства и времени; у нас это совершенно естествен,-! нонаучные факты; психологические же факты мыслится только в форме времени»,— говорит он. Что речь идет имен-] но о разнице в понятиях, а не в явлениях и что Павлов хочет ■ не только отвоевать независимость для своей области исс-1 лезования, но и распространить ее влияние и руководство на все сферы психологического знания, видно из его прямых указаний на то, что спор идет не только об эмансипации, от! власти психологических понятий, но и о разработке психсь] логии при помощи новых пространственных понятий.

По его мнению, наука перенесет раньше или позже объ­ективные данные на психику человека, «руководась под­обием или тождеством, внешних проявлений», и объяснит природу и механизм сознания. Его путь — от простого к сложному; от животного к человеку. «Простое, элементар­ное,— говорит он,-— понятно без сложного, тогда как слож-j нос без элементарного уяснить невозможно». Из этих данных составится «основной фундамент психологического знания». И в предисловии к книге, излагающей 20-летний опыт изучения поведения животных. Павлов заявляет, что он «глубоко, бесповоротно и неискоренимо убежден, что здесь, главнейшим образом на этом пути» удастся «познать i механизм и законы человеческой натуры».

Вот новая контроверза между, изучением животных а' психологией человека. Положение, по существу, очень сходное с контроверзой между патопсихологией и психоло-] гией нормального человека. Какой дисциплине главенство­вать, объединять, вырабатывать основные понятия, принципы и методы, сверять и систематизировать данные всех других областей? Если раньше традиционная психоло-1 гия рассматривала животное как более или менее отдален- ] ного предка человека, то теперь рефлексология склонна рассматривать человека как «животное двуногое, без перь­ев», по Платону. Прежде психика животного определялась и описывалась в понятиях и термина-х^ добытых а исследоИ вании человека, ныне поведение животных лает «ключ к| пониманию поведения человека», а то. что мы называем; «человеческим» поведением, понимается только как произ-1

Я от ходящего в выпрямленном положении и потому ^Ба1'' _шего и обладающего руками с развитым большим

пальцем животного. - _л ■■

И опять мы можем спросить: кто, кроме будущей оощеи

ологии, р_а3р_еШит эту контроверзу между животными

¹ „ечовеком в психологии, контроверзу, от решения кото-

пой 'зависит ни много ни мало: вся будущая судьба этой

науки?

52

53

сама превращается в одну из специальных, определяемых другой областью дисциплин; что в роли общей психологии могут выступать и выступают и патопсихология, и учение о поведении животных. А.И.Введенский полагая, что об­щую психологию «гораздо вернее было бы называть основ­ной психологией, потому что эта часть лежит в основе всей психологии». Г.Геффдинг, полагающий, что психологией «можно заниматься многими способами и методами», что «существует не одна, но много психологии», не видящий необходимости в единстве, все же склонен видеть в субъек- ' тивной психологии «основу, вокруг которой, как вокруг центра, должны быть собраны богатства других источников познания». Говорить об основной, или центральной, психо- j логии было бы, действительно, в данном случае уместнее, чем об общей, хотя нужно немало школьного догматизма и наивной самоуверенности, чтобы не видеть, как нарожда- < ются системы с совершенно другой основой и центром и как в таких системах отходит к периферии то, что профессора считали основой по самой природе вещей. Субъективная психология была основной, или центральной, в целом ряде систем, и надо уяснить себе смысл этого; она теперь утра­чивает свое значение, и опять надо уяснить себе смысл этого. Терминологически было бы всего правильнее гово­рить в данном случае о теоретической психологии, в отли­чие от прикладной, как это делает Г.Мюнстсрбсрг (1922). Применительно к взрослому нормальному человеку она бы­та бы специальной ветвью наряду с детской, зоо- и патоп­сихологией.

Теоретическая психология, замечает Л.Бинсвангер, не j есть ни общая психология, ни часть ее, но сама есть объект или предмет общей психологии. Последняя задается вопро- ^: ;ами, как вообще возможна теоретическая психология, ка­ковы структура и пригодность ее понятий. Теоретическая психология уже потому не может быть идентифицирована с общей, что как раз вопрос о создании теорий в психологии есть основной вопрос обшей психологии.

Второе, что можем узнать из нашего анализа с достовер­ностью: самый факт, что теоретически я психология, а после , другие дисциплины выступали в роли общей науки, обус- Ч ловлен, с одной стороны, отсутствием общей психологии, a J с другой — сильной потребностью в ней и необходимостью временно выполнять ее функции, чтобы сделать возмож­ным научное исследование. Психологин беременна обшей дисциплиной, но еще не родила ее.

54

_етье, что мы можем вычитать из нашего анализа,— зли'чие двух фаз в развитии всякой общей науки, ^ЭГ° ойI общей дисциплины, как показывает история науки дология. Б первой фазе развития общая дисциплина ается от специальной чисто количественным призна-^т' ■такое различие, как верно говорит Бинсвангер, свой-_енно большинству наук. Так, мы различаем общую и циальную ботанику, зоологию, биологию, физиологию, тоюгию, психиатрию и т.д. Общая дисциплина делает »дметом своего изучения то общее, что присуще всем пйъектам данной науки. Специальная — то, что свойствен-сдельным группам или даже отдельным экземплярам из _того же рода объектов. В этом смысле присваивали имя ■пецизльной той дисциплине, которую мы называем теперь фференциальной; в таком же смысле называли эту об­ласть индивидуальной психологией. Общая часть ботаники или зоологии изучает то, что есть общего у всех растений или животных, психологии — то_; что свойственно всем лю­дям; для этого из реального многообразия данных явлений абстрагировалось понятие той или иной обшей черты, при­сущей им всем или большинству из них. и в отвлеченном от реального многообразия конкретных черт виде оно стано­вилось предметом изучения обшей дисциплины. Поэтому признак и задачу такой дисциплины видели ь том, чтобы научно представить факты, которые общи наибольшему числу частных явлений данной области.

Эту стадию поисков и попытки применения общего всем психологическим дисциплинам абстрактного понятия, со­ставляющего предмет всех их и определяющего, что следует выделять в хаосе отдельных явлений, что имеет для психо­логии познавательную ценность в явлении,— эту стадию мы видим ярко выраженной в нашем анализе и можем су­дить, какое значение эти поиски и искомое понятие пред­мета психологии, искомый ответ на вопрос, что изучает психология, могут иметь для нашей науки в данный исто­рический момент ее развития.

Всякое конкретное явление совершенно неисчерпаемо и онечно по своим отдельным признакам; надо всегда искать в явлении то, что делает его научным фактом. Это именно отличает наблюдение солнечного затмения астро­номом от наблюдения этого же явления просто любопыт­ным. Первый выделяет в явлении то, что делает его строномическим фактом; второй наблюдает случайные_: задающие в поле его внимания признаки.

S5

Что же наиболее общего у всех явлений, изучаемых пси-Л хологией, что делает психологическими фактами самьмИ разнообразные явления — от выделении слюны у собаки Я до наслаждения трагедией, что есть общего в бреде сумаЛ сшедшего и строжайших выкладках математика/ I"радициШ онная психология отвечает: общее то, что все это сутЯ психологические явления, непространственные и достуцИ ные только восприятию самого переживающего субъектая Рефлексология отвечает: общее то, что все эти явления сути факты поведения, соотносительной деятельности, рефлскЯ сы, ответные действия организма. Психоаналитики говсД рят: обшее у всех этих фактов, самое первичное, что ия объединяет.— это бессознательное, лежащее в их основе.! Три ответа соответственно означают для обшей психолоД гии, что она есть наука 1) о психическом и его свойствам или 2) о поведении, или 3) о бессознательном.

Отсюда видно значение такого общего понятия для всей] будущей судьбы науки. Любой факт, выраженный в поняв тиях каждой из этих трех систем поочередно, примет три | совершенно различные формы; вернее, это будут три раз-1 личные стороны одного факта; сше вернее, это будут три , различных факта. И по мере продвижения uaj ки. по мере , накопления фактов, мы получим последовательно три разЛ личных обобщения, три различных закона, три различныЯ классификации, три различные системы — три отдельным науки, которые будут тем дальше от общего, объединяющее го их факта и тем более далеки и различны друг от другая чем успешнее они будут развиваться. Скоро после возник-1 новения они уже будут вынуждены подбирать различные] факты, и уже самый выбор фактов в дальнейшем определив судьбу науки. К.Коффка был первый, кто высказал мыслЛ что интроспективная психология и психология поведения, разовьются, если дело пойдет дальше так, в две науки. Пути обеих наук так далеки друг от друга, что «никак нельзя сказать с уверенностью, приведут ли они действительном одной цели».

В сущности, и Павлов и Бехтерев держатся того же мне-1 ния; для них приемлема мысль о параллельном существо-! вании двух наук — психологии и рефлсксологняЯ изучающих одно и то же, но с разных сторон. «Я не отрицает психологин как познания внутреннего мира человека»,-А говорит Павлов по этому поводу. Для Бехтерева рефдексаИ логия не противопоставляется субъективной психологии А ничуть не исключает последнюю, а отмежевывает особуЯ

56

пота, не путем простого присоединения или сложения ча тей, так что каждая часть сохраняет равновесие и самосто-^ ятельность, входя в состав нового целого. Единстве! достигается путем подчиненна, господства, путем отказЛ отдельных дисциплин от суверенитета в пользу одной обЗ шей науки. Внутри нового целого образуется не сосущестЗ вованис отдельных дисциплин, но их иерархическая система, имеющая главный и вторичный центры, как СолЗ нечная система. Итак, это единство определяет роль! смысл, значение каждой отдельной области, т.е. определяет] не только содержание, но и способ объяснения, главнейшее обобщение, которое в развитии науки станет со временем объяснительным принципом.

Принять за первичное понятие психику, бсесознатель-j ное, поведение — значит не только собирать три разный категории фактов, но и давать три разных способа объясне-1 ния этих фактов.

Мы видим что тенденция к обобщению и объединению; знания переходит, перерастает в тенденцию к объяснению] знания. Единство обобщающего понятия перерастает я единство объяснительного принципа, потому что объяснять] — значит устанавливать связь между одним фактом или группой фактов и другой группой, ссылаться на другой ряд; явлений, объяснять — значит для науки — причинно оЬъ-л яснять. Пока объединение производится внутри одной дисЗ циплины, такое объяснение устанавливается путем причинной связи явлений, лежащих внутри одной области^ Но как только мы переходим к обобщению отдельных дис-1 циплин, к сведению в единство разных областей фактов, к. обобщениям второго порядка, так сейчас же мы должны искать и объяснения более высокого порядка, т.е. связи всей областей данного знания с фактами, лежащими вне их. Тая поиски объяснительного принципа выводят нас за пределы данной науки и заставляют находить место данной области явлений в более обширном кругу явлений.

Эту вторую тенденцию, лежащую в основе выделения общей науки,— тенденцию к единству объяснительного принципа и к выходу за пределы данной науки в поискан места данной категории бытия в общей системе бытия и данной науки в общей системе знания — мы обнаруживаем уже в соперничестве отдельных дисциплин за главенство^ Всякое обобщающее понятие уже содержит в себе тенден^ цию к объяснительному принципу, атак как борьба дисцип! лин естъ борьба за обобщающее понятие, то неизбежна

58

59

_г

обусловлено — в разной степени выражена и вторая. 1\М тому легче и удобнее всего наблюдать вторую тенденцией ее чистом виде — в борьбе принципов и школ внутри однД и той же дисциплины.

3

Можно сказать, что всякое сколько-нибудь значитеД ное открытие в какой-либо области, выходящее за предел этой частной сферы, обладает тенденцией прекратиться» объяснительный принцип всех психологические келений* вывести психологию за ее собственные пределы — в боля широкие сферы знания. Эта тенденция про^иляск,?. в по­следние десятилетия с такой удивительной закономерцЯ стью, постоянством, с такой правильной одпоои^/шостЯ в самых различных областях, что положительно допуская предсказание о ходе развития того или иного понятия ид открытия, той или иной идеи. Вместе с тем эта правильна повторяемость в развитии различнейших идеи ясно говоря с очевидностью, которую редко приходится кокстатировЯ историку науки и методологу, об объективной ;:. .".чеаимо-сти, лежащей в основе развития науки, о иеоо..ол1мостЯ которую можно обнаружить, если к фактам и;:} ■:; подойти тоже с научной точки зрения. Это говор¹.': ■ .. \>:с,.\-., что возможна научная методология на исторической ос ноет

Закономерность в смене и развитии идей, вовни.кновеци и гибель понятий, даже смена классификаций .. '■.:..— все .это может быть научно объяснено на гсочрх ^-'•-:к ланкой науки 1) с общей социально-культурной иодпс.г.ик эпохи, 2) с общими условиями и законами научного познания, я ;; теми объективными требованиями, которые ир-.-ьявляя к научному познанию природа изучаемых явлений на дай ной стадии их исследования, т.е. в конечном счете с требя-ваниями объективной действительности, изучаемой данни наукой; ведь научное познание должно приспособлять™ применяться к особенностям изучаемых фактов, должш строиться согласно их требованиям. Ц поэтому в измсненЯ научного факта всегда можно век рыть участие;.^ ■;.; и иных фактов, изучаемых этой наукой. Все эти три п"!м: фони* мы постараемся иметь в виду в нашем исследовании.

Общая судьба и линии развитии таких .■■.. ■ )<_;:;? ■■ ;лькч идей могут быть выражены схематически. Вначале- леяЯ какое-нибудь фактическое открытие болси и ;;■■■. менее кр™ нога значении, перестраивающее обычно.- nj_ • : .-■ >^яЩ

60

-ей той области явлений, к которой оно относится, и

°^° ¹¹'яыходяшее за пределы данной частной группы явлс-

' _ОИо наблюдалось и было сформулировано.

_м цдет стадия распространения влияния тех же идей

няние области, так сказать, растягивание идеи на более

^В'°иоьын материал, чем тот, который она охватывает. При

м изменяется и сама идея (или ее применение), появля-

Ы более отвлеченная се формулировка; связь с породив-

, ..р материалом более или менее ослабевает, и она

₀ продолжает питать силу достоверности новой идеи,

wotomV "^{т0 Сйое} завоевательное шествие идея совершает

' ак научно проверенное, достоверное открытие; это очень

важно.

g.третьей стадии развития идея, уже овладевшая более

или менее всей данной дисциплиной, в которой она впервые возникла, частью измененная этим, частью сама изменив­шая строй и объем дисциплины, отделенная от породивших eg фактов, существующая в форме более или менее абстрак-■ тно сформулированного принципа, попадает в сферу борь­бы дисциплин за господство, т.е. в орбиту действия тенденции к объединению. Происходит это обычно потому, что идея, как объяснительный принцип, успела овладеть целой дисциплиной, т.е. приспособилась сама, а частью приспособила к себе понятие, лежащее в основе дисципли­ны, и теперь выступает с ним заодно. Такую смешанную стадию существования идеи, когда обе тенденции помогают . одна другой, мы и нашли в нашем анализе. Продолжая расширяться на спине тенденции к объединению, идея лег­ко переносится в соседние дисциплины, не прекращая ви-, доизменяться сама, разбухая от нового и нового материала, но видоизменяет и те области, куда проникает: В этой ста­дии судьба идеи всецело связана с судьбой представляющей ее дисциплины, борющейся за господство.

В четвертой стадии идеа опять отделяется от основного понятия, так как самый факт завоевания — хотя-бы в виде проекта, защищаемого отдельной школой, всей сферы пси- ■■ ■ дологического знания-, всех дисциплин,— самый факт этот .' толкает идею в развитии дальше. Идея остается объясни­тельным принципом до тех пор, пока она выходит за пред­елы основного понятия; ведь объяснить, как мы видели, это ^и значит выходить за собственные границы'в поисках внеш-i^r причины. Как только она вполне совпадает с осковным штием. она перестает что-либо объяснять. Но основное ¹ (ятие логически не может развиваться дальше, иначе оно

стало бы отрицать само себя; ведь его смысл в том, чтобД определить область психологического знания: выйти за еЯ пределы оно не может по самому существу. Следовательно опять должно произойти разъединение понятия и объясн^

ния. К тому же самое объединение логически предполагает как показано выше, установление связи с более обширно^ сферой знании, выход за собственные пределы. Этой совср. шает идея, отделившаяся от понятия. Теперь пна смязывает психологию с обширными областями, лежащими вне ее,] биологией, физикохимией, механикой, в то время как оМ новное понятие выделяет ее из этих областей. Функцц₈ этих временно работавших вместе союзников опять перД менились. Идея теперь открыто включается к ту или иную философскую систему, распространяется, изменяясь и из­меняя, на самые отдаленные сферы бытия, на весь мир, ц формулируется в качестве универсального принципа илк даже целого мировоззрения.

Это открытие, раздувшееся до мировоззрения, как дя-1 гушка, раздувшаяся в вола, этот мещанин во диорянстве, попадает в самую опасную пятую стадию развития: оно легко лопается, как мыльный пузырь; во всяком случае оно вступает в стадию борьбы и отрицания, которые оно встрЯ част теперь со всех сторон. Правда, борьба иелась против , идеи и раньше, в прежних стадиях. Но то было нормальное противодействие движению идеи, сопротивление каждой отдельной области ее завоевательным тенденциям. Перво­начальная сила породившего ее открытия оберегала ее сЛ настоящей борьбы за существование, как мать оберегааи детеныша. Только теперь, отделенная совершен по от поро­дивших ее фактов, развившись до логических пределовЯ доведенная до последних выводов, обобщенная сколько воз-J можно, идея, наконец, обнаруживает то, что она в действи­тельности есть, показывает свое истинное лицо. Как это ни странно, но именно доведенная до философской формвЯ казалось бы, затуманенная многими наслоениями и очень далекая от непосредственных корней и породивших ее со­циальных причин, идея на самом деле только теперь откры­вает, чего она хочет, что она есть, из каких социалынИ тенденций она возникла, каким классовым интересам слу­жит. Только развившись в мировоззрение или приобретя связь с ним, частная идея из научного факта опит стано­вится фактом социальной жизни, т.е. возвращается в то лоно, из которого она возникла. Только став снов:' частью социальной жизни, она обнаруживает свою социальную

'62

,_ которая все время, конечно, имелась в ней, но оР^яР ' "р_НТа под маской познавательного факта, в качестве ^ооого она фигурировала

М вот в этой стадии борьоы против идеи судьба ее опре-«ется примерно так. Новой идее, как новому дворянину, ^ре' _ша[от на ее мещанское, т.е, действительное, проис-«ение. Ее ограничивают теми областями, откуда она хла; ее заставляют проделать вспять свое развитие: ее пизнают как частное открытие, но отвергают как мировоз-оеяие: и теперь выдвигаются новые способы осмыслить ее как частное открытие и связанные о ней факты. Иначе говоря, другие мировоззрения, представляющие другие со­циальные тенденции и силы, отвоевывают у идеи даже се первоначальную область, вырабатывают свой взгляд на нее — и тогда идея или отмирает, или продолжает существо­вать, более или менее плотно включенная в то или иное мировоззрение среди ряда других мировоззрений, разделяя: их судьбу и выполняя их функции, но как революционизи­рующая науку идея она перестает существовать; это идея, вышедшая в отставку и получившая по своему ведомству генеральский чин.

Почему идея перестает существовать как таковая? Пото­му что в области мировоззрения действует закон, открытый Энгельсом, закон собирания идей вокруг двух полюсов — идеализма и материализма, соответствующих двум полю­сам социальной жизни, двум борющимся основным клас­сам. Идея как факт философский гораздо легче обнаруживает свою социальную природу, чем как факт на­учный; и на этом кончается ее роль — скрытого, переоде­того в научный факт идеологического агента, она разоблачена и начинает участвовать как слагаемое в общей открытой, классовой борьбе идей; но именно здесь, как маленькое слагаемое и огромной сумме, она тонет, как кап­ля дождя в океане, и перестает существовать сама по себе.

4

Такой путь проделывает всякое открытие и психологии, ^имеющеетенденцию превратиться в объяснительный прин-ЧЧп. Само возникновение таких идей объясняется наличи-^л объективной научной потребности, коренящейся в ^к°нечном счете в природе изучаемых явлений, как она рас-^кРьшается на данной стадии познания, иначе говоря, при-Р°дой науки и, значит в конечном счете природой

63

психологической действительности, которую изучает этЯ наука. Но истории науки может объясни i n только, почемЯ на данной стадии ее развития возникли потребность, в цд_е_1 ях, почему это было невозможно сто лет тому назад, и нЛ больше. Какие именно открытия развиваются в мировоззЯ рение, а какие нет; какие идеи выдвигаются, каком иу_ТЬ0Н(| проделывают, какая участь постигает их — это все зависит! от факторов, лех^ащих вне истории науки и определяющих самую эту историю.

Это можно сравнить с учением Г.В.Плеханова об иекус-1 стве. Природа заложила в человеке эстетическую потреб-] ность, она делает возможным то, чтобы у него были эстетические идеи, вкусы, переживания. Но какие имения вкусы, идеи и переживания будут у данного обшественногя человека в данную историческую эпоху — этого нельзя выЯ вести из природы человека, и ответ на это дает толькЛ материалистическое понимание истории. В сущности, этЯ рассуждение не является даже сравнением; оно не метафо­рически, но буквально принадлежит к тому же общемд закону, частное применение которого сделано Плехановыми к вопросам искусства. В самом деле, научное познание естЯ один из видов деятельности общественного человека в рядд других деятельностей. Следовательно, научное познание! рассматриваемое со стороны познания природы, а не как! идеология, есть известный вид труда, и, как всякий труда прежде всего процесс между человеком и природой, в котов ром человек сам противостоит природе, как сила природЛ процесс, в первую очередь обусловленный сьойстнгши об­рабатываемой природы и свойствами обрабатывающей си-1 лы природы, т.е. в данном случае — природой психологических явлений и познавательных условий челоа века. Именно как природные, т.е. неизменные, эти свойства не могут объяснить развитии, движения, изменения исто-1 рии науки. Это принадлежит к числу общеизвестных истивИ Тем не менее на всякой стадии развития науки мы можем выделить, отдифференцировать, абстрагировать требова-1 ния, выдвигаемые самой природой изучаемых явлений на данной ступени их познания, ступени, определяемой, коЯ нечно, не природой явлений, но историей человека. Именно! потому, что природные свойства психических явлений вя данной ступени познания есть чисто историческая категоч рия, ибо свойства меняются в процессе познания, и сумма! известных свойств есть чисто историческая величина, их можно рассматривать как причину или одну из причин ис торического развития науки.

рассмотрим в качестве примера к только чтоописан-йхеме развития общих идей в психологии судьбу четы-и°^л _йДСН влиятельных в последние десятилетия. При этом ^^ei; интересует только факт, делающий возможным возник-^Н!1С ие _этИХ идей, а не эти идеи сами по себе, т.е. факт, "^йнящийся в истории науки, а не вне ее. Мы не будем ^К -тедоватъ, почему именно эти идеи, именно история этих *^с я важна как симптом, как указание на то состояние, ^ВптоР^ое переживает история науки. Нас интересует сейчас ^к _историчсский, но методологический вопрос: в какой сте-,_аи раскрыты и познаны сейчас психологические факты и каких изменении в строе науки они требуют, чтобы сделать возможным продолжение познания на основе познанного еже? Судьба четырех идей должна свидетельствовать о по­требности науки в данный момент — о содержании и раз­мерах этой потребности. История науки для нас важна постольку, поскольку она определяет степень познанности психологических фактов.

Четыре идеи — это идея психоанализа, рефлексологии, гештальтпеихологии и персонализма.

Идеи психоанализа родились из частных открытий в об­ласти неврозов; был с несомненностью установлен факт подсознательной определяемости ряда психических явле­ний и факт скрытой сексуальности в ряде деятельностей и форм, которые до того не относились к области эротических. Постепенно это частное открытие, подтвержденное успе­хом терапевтического воздействия, обоснованного таким пониманием дела, т.е. получившее санкцию истинности их практики, было перенесено на ряд соседних областей — на психопатологию обыденной жизни, на детскую психоло­гию, овладело всей областью учения о неврозах. В борьбе дисциплин эта идея подчинила себе самые отдаленные вет­ви психологии; было показано, что с Этой идеей в руках можно разрабатывать психологию искусства, этническую психологию. Но вместе с этим психоанализ вышел за пред­елы психологии: сексуальность превратилась в метафизи­ческий принцип в ряду других метафизических идей, психоанализ — в мировоззрение, психология — в метапси-хологию. У психоанализа есть своя теория познания и своя метафизика, своя социология и своя математика. Комму­низм и тотем, церковь и творчество Достоевского, оккуль­тизм и реклама, миф и изобретения Леонардо да Винчи — все это переодетый и замаскированный пол, секс, и ничего вольше.

64

65

Такой же путь проделала идея условного рефлекса. fi_C(j знают, что она возникла из изучения психического слюно! отделения у собаки. Но вот она распространилась и на р_яд других явлений; вот она завоевала зоопсихологию; вот! системе Бехтерева она только и делает, что прикладывает* ся, примеряется ко всем сферам психологии и подчиняет аи себе; все — и сон, и мысль, и работа, и творчество — окаЯ зывается рефлексом. Вот, наконец, она подчинила себе всЛ психологические дисциплины — коллективную психол&Я гию искусства, психотехнику и педологию, психопатол^Я гию и даже субъективную психологию. И теперД рефлексология уже знается только с универсальными принЯ ципами, с мировыми законами, с первоосновами механиков Как психоанализ перерос в метапсихологию через биолоЯ гию, так рефлексология через биологию перерастает и энем готическое мировоззрение. Оглавление курса, рефлексологии — это универсальный каталог мировых заЯ коков. И опять, как с психоанализом, оказалось, что все Я мире — рефлекс. Анна Каренина и клептомания, классовая -борьба и пейзаж, язык и сновидение — тоже рефлекс.

Гештальтпсихология тоже возникла первоначально изЛ конкретных психологических исследований процессов восЯ приятия формы; здесь она получила практическое креще­ние; она выдержала пробу на истину. Но, так как онЛ родилась в то же время, что психоанализ и рефлсксологизЯ она проделала их путь с удивительным однообразием. ОнЯ охватила зоопсихологию — и оказалось, что мышление ш обезьян тоже гсштальтпроцесс; психологию искусства и эт-1 ническую — оказалось, что первобытное мироиредставлеЯ ние и создание искусства тоже гештальт; лотскувЯ психологию и психопатологию — и пол гешгальт подошлш и развитие ребенка, и психическая болезнь. Наконец, преЯ вратившись и мировоззрение, гештальтпсихология открыв ла гештальт в физике я химии, в физиологии и биологии, Л гештальт, высохший до логической формулы, оказался Л основе мира; создавая мир, бог сказал: да будет гешгальт А и стал везде гештальт.

Наконец, персонализм возник первоначально из исслЯ дований по дифференциальной психологии. НеобычайвЯ ценный принцип личности в учении о психологических из-1 мерениях, в учении о пригодности и т.д. перекочевал аперва! в психологию во всем ее объеме, а потом и перешагнул зш ее пределы. В виде критического персонализма он включим в понятие личности не только человека, но животных щ

ния. Еще один шаг, знакомый нам по истории психо-

р^асТ _а рефлексологии, и все в мире оказалось личностью.

^?^аЛ_пСофия, которая начала с противопоставления лично-

*^йЛ прши. с отвоевания личности из-под власти вещей,

пила тем, что все вещи признала личностями. Вещей не

^к0Н_чад_Ось вовсе, Вешь — это только часть личности: вес

°^К «о нога человека или ножка стола; но так как эта часть

^р£1йТ1> состоит из частей и т.д. до бесконечности, то она —

'!,'■-я или ножка — опять оказывается личностью по отно-

' евию v. своим частям и частью только по отношению к