Диагноз: “Кризис маскулинности”

Социальное положение советского мужчины, принадлежащего к поколению оттепели – шестидесятников, в либеральном дискурсе определяется, говоря современным языком, как кризис маскулинности. В 1970е-1980е годы обсуждение кризиса маскулинности характерно как для российского либерального дискурса, так и для западного. Однако есть существенные различия в аргументации.

В западном контексте кризис маскулинности связывают со структурным давлением публичной сферы, предписывающей мужчинам жесткое исполнение некоторого набора ролей. Тезис о кризисе маскулинности предполагает, существование некоторой нормативной модели истинной мужественности, возможность реализации модели настоящего мужчины. “Мы постоянно слышим о настоящих мужчинах, природных мужчинах, глубинной мужественности” (Connell 1995:45)

“Кризис маскулинности” - в позднесоветском дискурсе - это метафора, за которой скрывается признание социальной болезни общества. Невозможность исполнения традиционных мужских ролей, связанное с ограничениями либеральных прав (собственности, политических свобод, свободы совести) имплицитно считаются причиной разрушения истинной мужественности, хотя открыто этот тезис не заявляется вплоть до конца 1980х годов.

Наше исследование показало, что кризис маскулинности является дискурсивным фактом , т.е. общепризнанным положением позднесоветского критического дискурса. Этим термином мы обозначаем целостное состояние относительной депривации, типичное для дискурса о мужчинах позднесовесткого времени, которое было сформулировано в лозунге “Берегите мужчин”. Общество рассматривало мужчин этой когорты как неудачников по сравнению с нормативными моделями других. Мы рассмотрим, кто были эти другие и каковы были доводы, приводимые в качестве доказательств тезиса о кризисе маскулинности.

Дискуссия о кризисе маскулинности началась в 1970 году статьей советского демографа Б. Ц. Урланиса в “Литературной газете” в 1968 году. В 70-е и 80-е годы дискуссия продолжалась, были сформулированы показатели кризиса маскулинности: низкая продолжительность жизни мужчин по сравнению с женщинами, самодеструктивные практики, выражающиеся в так называемых вредных привычках (пьянство и алкоголизм, курение, “неумеренность в еде”), несчастные случаи как “печальная “привилегия” именно мужчин” (Урланис 1978), рост заболеваемости среди мужчин и пр.

Совокупность аргументов, с помощью которых доказывался тезис о кризисе маскулинности, выстраивалась в своеобразную теорию виктимизации мужчин, согласно которой мужчины рассматривались как пассивные жертвы собственной биологической природы или структурно-культурных обстоятельств. Мужчины в этом дискурсе – жертвы, которых трудно назвать активно действующими, творящими свою судьбу социальными агентами.

Рассмотрим эти аргументы поочередно.

(1) Демографический аргумент: мужчины составляют количественное меньшинство населения. “Принято считать женщин слабым полом. В прямом, физическом смысле – это правильно. Однако демография утверждает обратное: слабый пол – мужчины” (Урланис 1969). Данный аргумент иллюстрируется количественным половым дисбалансом, типичным для России, особенно в советский период. Демографический дисбаланс вызван войнами, репрессиями, в целом низкой продолжительной жизнью и высокой смертностью мужчин по сравнению с женщинами. “По данным переписи СССР 1959 г., женщин в возрасте 20-24 лет было уже на 230 тыс. больше, чем мужчин, а в возрасте 25-29 лет – на 350 тыс. В последующих возрастах эта разница быстро и неуклонно увеличивается” (Урланис 1969). Демографический дефицит мужчин в советском обществе привел к повышению их символической стоимости и к проблематизации маскулинности.

(2). Биологический аргумент: мужчины как биологический вид менее жизнеспособны, чем женщины. “Мужчины в среднем живут на 10 лет меньше, чем женщины” (Урланис 1978). Именно их, а не женщин по праву можно называть слабым полом. Их слабость становится очевидной с самого рождения (там же). Причины повышенной смертности младенцев мальчиков следует искать “в большей биологической жизнестойкости женского организма” (Урланис 1969).

(3). Модернизационные аргументы: модернизация и развитие технологии несут угрозу для мужчин. Это вызвано большей по сравнению с женщинами вовлеченностью мужчин в публичную сферу. Кризис маскулинности – это плата за гендерный разрыв в публичной сфере в пользу мужчин. Во всех индустриальных странах продолжительность жизни мужчин меньше, чем женщин. Есть лишь несколько исключений. В 1970-х годах среди исключений назывались страны третьего мира – Шри Ланка, Индия, Пакистан, Кампучия, Верхняя Вольта, в которых индустриализация еще не принесла разрушительных для жизни мужчин результатов (Урланис 1969).

Критики обсуждали экономические и социальные последствия кризиса маскулинности. В качестве экономических последствий называлось в частности, неэффективное использование мужской рабочей силы. К числу социальных последствий были отнесены кризис семейных отношений, показателем которого был рост числа разводов; психологические и социальные перегрузки, характерные для женщин, воспитывающих детей без отцов. Один из основателей советской социологии семьи А. Харчев писал в 1979 году: “Пьянство мужей вышло на первое место среди мотивов разводов, возбуждаемых по инициативе женщины… алкоголизм стимулирует, с одной стороны, адюльтер, с другой - импотенцию” (Харчев 1979: 230). Массовая безотцовщина, по мнению исследователей, привела к формированию специфических образцов мужественности. Брутальная маскулинность, склонность к насилию, считали советские исследователи, соглашаясь в этом с западными, есть результат воспитания мальчиков в подростковых гомосоциальных средах, где нет воздействия старших мужчин и идет компенсаторное развитие мужской личности. В 1980 г. советские педагоги В. Каган и Д. Исаев писали:

“Воспитывающиеся без отца мальчики либо усваивают “женский” тип поведения, либо создают искаженное представление о мужском поведении как антагонистически противоположном женскому и не воспринимают всего того, что пытается привить им мать. В обоих случаях складывается вульгаризированное представление о мужском поведении как агрессивном, грубом, резком и жестоком, а мужественности в сугубо

кулачном смысле” (Исаев и Каган 1979: 29).

Развитие критического дискурса предполагало разработку реформ по решению “мужского вопроса”, т.е. выработку стратегий по преодолению кризиса маскулинности. Предлагаемые стратегии – инструкции по мужскому выживанию - исходили из признания того, что кризис маскулинности это “уже не биология, а социальная болезнь. Здесь действуют причины, над которыми общество властно и на которые оно может влиять” (Урланис 1969).

Предлагаемые стратегии можно разделить на две группы. Одна из них была адресована государству и ориентирована на реформы в области социальной политики. Вторая стратегия была адресована женщинам, выполняющим традиционные роли – женам и матерям и другим родственницам, осуществляющим функцию заботы.

Предлагаемые госстратегии в области мужского выживания подразумевали такие институциональные меры, как создание мужских оздоровительных центров. Требования привилегий для мужчин обосновывались биологическим аргументом. Утверждалось, что “мужчины - особенно определенных возрастов – должны быть поставлены здравоохранением на одно из первых мест (наряду с женщинами, работающими в неблагоприятных условиях), их приоритет надо наконец признать вполне официально” (Урланис 1978). Здоровье мужчин должно быть признано предметом общественной заботы. Одним из практических последствий такой ориентации социальной политики стало учреждение наркологических диспансеров в 1970х годах (см. Урланис 1978).

Исследователи, ориентированные на реформы, утверждали, что мужчины после 40 лет должны быть охвачены тотальной диспансеризацией, которая будет способствовать улучшению качества их здоровья, а значит и жизни. Однако исследования показали, что мужчины, как правило, избегают обращаться к врачам. По сравнению с женщинами они реже обращаются к медикам, выражают меньшую озабоченность своим здоровьем. В связи с этим необходимо создавать специальные условия, которые бы способствовали диспансеризации мужчин. Обязательная диспансеризация на рабочем месте – вот выход из положения. Советские исследователи серьезно обсуждали аффирмативные действия в отношении мужчин. Урланис предлагал практические меры повышения качества жизни мужчин, в том числе создание консультационных центров для мужчин, подобным гинекологическим консультациям для женщин. Отсутствие консультаций для мужчин он рассматривает как показатель их дискриминации.

Государство должно также вести активную пропаганду против злоупотребления алкоголем и курением, борьбу с травматизмом, нервными перегрузками, все это требует разработки “системы мероприятий”, то есть от государства требуется признание существующей проблемы и осуществления действий по ее решению.

Вторую группу рекомендаций по мужскому выживанию можно назвать семейно-приватной стратегией, которая должна быть осуществлена на уровне семьи и отношений с близкими людьми и не подразумевала прямого действия государства. Основным ответственным агентом осуществления этой стратегии считались женщины, которые в союзе с государством были призваны бороться против мужского вырождения. В рамках этого дискурса утверждалось, что социальным долгом женщин является спасение мужчин и оберегание их от дурных привычек. Поскольку алкоголизм, невоздержанность в пище, отсутствие подвижности считалось дурными привычками, “инструкторы” адресовали свои рецепты к “любящим женщинам” и “хорошим домашним хозяйкам”.

Кризис маскулинности продолжат обсуждаться и в пост-советском ретроспективном анализе. Осмысляя советскую цивилизацию позднесовесткого периода, авторы обращают внимание на новые измерения и новые показатели относительной депривации советского мужчины. Писатель Виктор Ерофеев, например, обсуждает положение позне-советского мужчины в терминах кризиса сексуальности:

“В начале 80-х наметился (еще до всяких политических перемен) процесс женской сексуальной эмансипации, который, в конечном счете, поставил многих наших мужчин в довольно неловкое положение. Устойчивая роль победителя у мужчины постепенно была отнята” (Ерофеев 1999: 36).

Еще один аспект мужского вырождения представлен его символическим измерением, т.е. определенным хабитусом² советского мужчины, для которого характерно отсутствие стиля (Ерофеев 1999: 15). Отсутствие стиля – символическое выражение советской маскулинности. Трудно определить, что это значит. Представляется, что хабитус, определяемый как отсутствие стиля проявляется на фоне сравнения с альтернативной протестной моделью мужественности. Коллективный протест против отсутствия стиля советского мужчины выразили стиляги – контркультурное движение 60-х годов, которое в частности нашло выражение в определенных образцах мужской моды. Напомним читателям, как движение стиляг описывает Андрей Битов в романе “Пушкинский Дом” - памятнике этому поколению российской интеллигенции.

“Итак – сузим брюки, утолщим подошву, удлиним пиджак. Повяжем мелко галстук. Смелые юноши вышли на Невский, чтобы уточнить историческое время в деталях… Лучшие годы (силы) не худшей части нашей молодежи, восприимчивой к незнакомым формам живого, пошли на сужение брюк. И мы им обязаны не только этим (брюками), не только через годы последовавшей, свободной возможностью их расширения, но и нелегким общественным привыканием к допустимости другого: другого образа, другой мысли, другого, чем ты, человека. То, с чем они столкнулись , можно назвать реакцией в непосредственном смысле этого слова. Как раз либеральные усмешки направо по поводу несерьезности, ничтожности и мелочности этой борьбы: подумаешь брюки!.. – и были легкомысленны, а борьба была – серьезна…. Они вынесли гонения, пикеты, исключения и выселения”…(с. 19-20)

“… Пусть он просто хотел нравиться свои тетеркам и фазанессам, отстаивал свободу “всего лишь” вторичных мужских признаков, но и он кое-что вынес на своих плечах (хотя бы большую вату…), и он чего-то не вынес, чему мы оказались теперь свидетели, но и он выстоял, предоставив последующим поколениям борьбу (куда, впрочем, более легкую!) за последующее расширение брюк…” (Битов 1990: с. 21-22)

Экспрессивные формы протеста против стандартизации внешнего облика, отсутствия стиля и асексуальности были претензиями на свободу самореализации мужского (т.е. имели явный гендерный модус).

На нравственный кризис советского человека (мужчины) обращает внимание российский социолог Юрий Левада. Он утверждает, что “сделка с дьяволом”, т.е. с тоталитарным государством, стала уделом всех выживших представителей образованных советских элит (напомним, что элиты в основном составляли мужчины). Эта сделка совершалась в целях самосохранения и карьерного продвижения (Советский простой …1993: 31-32). Сделка с дьяволом привела к саморазрушению мужественности советского типа, разрушению структуры самой личности, особенно заметному на “поколенческих разломах”. “Нравственные сделки всегда и неизменно губительны для несформировавшейся личности” (Там же: 32). Так, пьянство и алкоголизм рассматриваются как следствия нравственного упадка советского мужчины поздне-советского поколения и симптомы кризиса идентичности советского типа.

Новые аспекты и интерпретации кризиса маскулинности предлагают в последние годы социологи семьи. Они отмечают депривированное положение мужчины в советской семье, вызванное невозможностью реализации роли монопольного кормильца, доминированием женщин в приватной сфере, нарушение прав отцовства (см. Арутюнян 1987, Гурко 1998, Клецин 1998).

Итак, поззнесоветская и постсоветская критика единодушно поддерживает тезис о том, что позднесоветский мужчина переживает кризис маскулинности. Его идентичность дискурсивно создается как отличие от нормативного другого. Реконструируем те воспеваемые и прославляемые критиками нормативные образы, по сравнению с которыми реальный советский мужчина оказывается столь жалок и несчастен.

Мужчина vs “успешные другие”

Кто же те успешные другие, с которым сравнивался позднесоветский мужчина и по отношению к которым он испытывает относительную депривацию, то есть ощущает свое положение как недостойное и невыносимое. Нам удалось выделить четыре нормативные модели или системы референции, которые присутствовали в критическом либеральном дискурсе. Три из их – ретроспективные ностальгические модели героев прежних дней. Две другие – синхронические модели – идеальная модель западного мужчины и нормативная модель советской женщины. Рассмотрим каждую из них подробнее.

Вариант первый: Гегемонная советская маскулинность³.

Одной из ретроспективных нормативных моделей выступал культовый образ мужчины предшествующего поколения, образ отца. Настоящий мужчина - прежде всего участник героической индустриализации страны и Великой Отечественной войны. Этот образ тиражировался советским кинематографом, литературой, искусством как положительный социально-антропологический тип⁴. Позднее Юрий Левада реконструирует следующие черты этого социально-антропологического типа. Во-первых, он представляет собой некоторое исключение, он существенно отличается от мужчин всех других обществ и времен. Его ценностная ориентация может быть названа государственно-патерналистской, дело, которому он служит – это дело государственной важности. Государственная служба – его основной долг. Его жизненный путь - это путь солдата-освободителя, строителя могучей советской державы. Жизнь советского мужчины предшествующего поколения наполнена смыслом. Служение родине (государству) – его мужского призвание. Это служение достойно вознаграждается – он становится героем. Еще одна черта данного культурно-антропологического типа – способность к мужской дружбе в сочетании с готовностью подчинения, которую Левада называет иерархическим эгалитаризмом. Она предполагает соединение жесткой субординации с этосом товарищества. Догматизм и нетерпимость – также типичные черты такого типа личности, которые в положительном варианте рассматривается как верность принципам. Психологические черты этого типа мужчины производны от его основной военно-защитной функции.

Героизм – существенная черта отца позднесоветского мужчины. Героизм отца проявляется в борьбе с очевидным врагом, в готовности пожертвовать свой жизнью, отказаться от частной жизни, в создании могучей военизированной супердержавы. Он прославляется как защитник отечества. Именно отец является чистым культурно-антропологическим типом “простого советского человека”. По мнению Е. Мещеркиной, базовый маскулинный архетип солдата, воина - один из кирпичиков, благодаря которым была построена крепость тоталитаризма. (Мещеркина 1996б). Итак, гегемонная советская маскулинность рассматривается сквозь призму государственного служения, в первую очередь, милитаристской функции.

Женщина рядом с этим героем предстает как подруга жизни, которую защищают, которая ждет коротких встреч, но одновременно сама совершает трудовые подвиги во имя Отечества. В рамках критического дискурса погибший на войне или в сталинских лагерях отец оказывается привлекательным образом, о котором можно только ностальгически мечтать. Парным нормативным женским образом становится женщина как представительница “слабого пола”, который нуждается в защите. В действительности объектом защиты является не девушка, а патриархатная власть (Синельников 1998)

По словам Левады, “главная особенность нормативных установок человека советского состояла в том, что они никогда не могли быть исполнены, более того, их неосуществимость всегда была условием их существования” (Советский простой… 1993: 30). Гегемонный норматив совесткой маскулинности оказывается очевидно недостижимым в позднесоветском времени. В критическом дискурсе ценности, лежащие в основе модели гегемонной советской маскулинности, не подвергались сомнению, но следование им теперь казалось бессмысленным. Изменилось время: никто не посягает на родину, не от кого защищать женщин и детей, обветшали советские идеалы. Вера в коммунистическую утопию, характерная для ценностей отцов была в значительной степени поколеблена критикой сталинского режима.