3. Лица и положения. Образ фамусова

Задайтесь вопросом: кто в комедии противопоставлен Чацкому?

Может быть, Молчалин? Да нет, он мелковат для этого. София? Но она настолько ослеплена Молчалиным, что поневоле проигрывает сравнение с Чацким. Нет, единственный герой, который может встать с Чацким наравне (или хотя бы несколько приблизиться к нему), — это Фамусов. Насколько Чацкий противостоит московскому миру, настолько Фамусов "растворён" в этом мире, зависим от него. Они находятся на разных полюсах комедии, а ведь именно полюса образуют поле напряжения. I

Именно поэтому образ Фамусова строится по законам, прямо противоположным тем, по которым строится образ Чацкого. Чацкий выпадает, выламывается из всех привычных рамок, не вмещается в традиционные амплуа. Роль Фамусова куда ближе к амплуа ЛЕГКОВЕРНОГО ОТЦА, обманываемого ветреницей-дочерью.

Фамусов — своеобразный поэт московского застоя. Наиболее патетичный из его монологов восхваляет московские нравы, неизменные век от века. Здесь по отцу "и сыну честь", тут у кого "душ тысячки две родовых, // Тот и жених"; московских дам можно сей час отправить "командовать в Сенат", московские дочки "так и льнут к военным", — "А потому, что патриотки". Особый восторг Фамусова вызывают старички, которые "Поспорят, пошумят... и разойдутся". Знаменитый календарь Фамусова, записи в котором он проглядывает в 1-м явлении 2-го действия, не просто деталь его быта, но свод правил московского миропорядка, основанного не на делах, а на связях. Соответственно, бал в фамусовском доме, во время которого Чацкий будет объявлен сумасшедшим, — это маленькая "модель" Москвы; гости Фамусова — князья Тугоуховские с шестью дочерьми, Хлёстова, Скалозуб и другие — представляют срез московского общества.

Как положено вдовому московскому барину, Фамусов заигрывает со служанкой дочери ("зелье, баловница"), находится в особо тесных отношениях с докторшей-вдовой, которая должна не просто родить, но именно по особому "расчёту" Фамусова. И при этом — он "монашеским известен неведеньем". Как положено человеку "века минувшего", он страшится новых веяний. Естественно, он порицает французские моды и лавки Кузнецкого моста. В этом он отчасти совпадает с Чацким, обличающим дух подражанья. Но в том и разница, что "мода" для Фамусова — не враг самобытности и самостоятельного русского ума, а всего лишь один из псевдонимов новизны, которую он ненавидит в любых проявлениях, ставя знак равенства между книгами и бисквитными лавками.

Главный враг для Фамусова ученье. Неосуществимая мечта: "забрать все книги бы да сжечь". И, как типичного московского барина, легковерного отца, его водят за нос все кому не лень: и дочь, и Молчалин, и Софиина служанка Лиза. На сцене Фамусов впервые появляется в тот самый момент, когда София и Молчалин, всю ночь (по счастью, платонически) проведшие наедине, ещё не расстались. Сначала Лиза, затем София и Молчалин усыпляют бдительность хозяина, заподозрившего неладное. А последний выход Фамусова на сцену приурочен к финальному свиданию Софии с Молчалиным, во время которого та убеждается в низости и корысти "любовника". Комизм сцены усилен тем, что Фамусов словно раздваивается между внезапно охватившей его ненавистью к "новой" Москве, которая заражена "духом" Кузнецкого моста ("Дочь, Софья Павловна!.. Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми... // В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов!"), — и прежней пламенной любовью к "столице, как Москва". Только что, в явлении 14-м, он грозил предать позорный случай огласке ("В Сенат подам, министрам, Государю"), и тут же, в явлении 15-м, завершающем комедию, в слёзном ужасе восклицает: "Что будет говорить княгиня Марья Алексевна!" Мнение московской княгини стоит в его иерархии выше и значит для него больше, чем мнение русского царя.

Как все центральные персонажи комедии, Фамусов имеет своих "двойников". Идеальный "прообраз" Фамусова — покойный дядя, Максим Петрович. А сюжетная тень — Молчалин, впитывающий московские традиции, живущий по московским правилам. Поэтому разрыв Фамусова (уверенного, что Молчалин обманул его доверие) с "секретарём" может оказаться временным, на что намекает финальный монолог Чацкого:

«Вы помиритесь с ним, по размышленьи зрелом.

Себя крушить, и для чего!

Подумайте, всегда вы можете его

Беречь, и пеленать, и спосылатъ за делом.

Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей —

Высокий идеал московских всех мужей...»