8 Июня, выступая с ответом на первый запрос, Столыпин прежде всего заявил, что

согласно статуту Государственной думы разъяснения министров могут касаться

незакономерных действий, произошедших лишь после ее учреждения, то есть после 27

апреля. Но все же он решил ответить на запрос, так как весь Департамент полиции

обвинялся “в возбуждении одной части населения против другой, последствием чего

было массовое убийство мирных граждан” (8) .

Макаров в рапорте докладывал министру о том, что в помещении Департамента

полиции была оборудована тайная типография, печатавшая погромные прокламации. Ей

руководил жандармский ротмистр М. С. Комиссаров. Другой же жандармский ротмистр,

помощник начальника екатеринославского губернского жандармского управления по

александровскому и павлодарскому уездам А. И. Будогоский не только распространял

такие воззвания, но и побуждал черносотенцев г. Александровска выпускать свои

подобные прокламации с молчаливого одобрения высокопоставленных чиновников

Департамента полиции (9) .

Описанные действия должностных лиц, — завершал Макаров рапорт, — ведущие к возникновению среди населения междоусобной розни, составляют уголовно наказуемое преступление (10) .

Столыпин свел дело к “неправильным” поступкам отдельных людей, действовавших якобы только по собственной инициативе, отрицал факт оборудования Департаментом полиции “преступной типографии” и утверждал, что последствиями действий департамента “не могла быть масса убитых” во время погромов (11) .

В Александровске погром произошел 14 декабря 1905 г. Столыпин снисходительно

говорил о Будагоском, внесшим значительную лепту в его организацию, Комиссарове

и других. Одним из основных доводов в попытке смягчить резонанс от разоблачений

Столыпин считал нераспостранение в Александровске “после 14 декабря новых

воззваний против революционеров и евреев”. В отношении нареканий за неприятие

департаментом мер против погромов объяснения министра были совершенно

неубедительными. Повторения “неправильных” действий не будет, — утверждал он

(12) . Затем Столыпин отвечал на вторую часть запроса — о погроме в Вологде,

бесчинствах в Царицыне и убийствах в Калязине (13) . Необходимо указать, что в

запросе, в выступлении министра и последующем обсуждении не говорилось именно о

еврейском погроме в Вологде, хотя по данным советского историка А. А. Черновского еврейские погромы 1 мая были не только в Вологде, но и в Муроме и Симбирске (14) . Объяснения министра были путанными.

Вообще он считал действия властей, если и не вполне правильными, то и не беззаконными, меры правительства — не реакцией, а порядком, необходимым “для развития самых широких реформ” (15) . На эти слова Дума ответила шумом.

Член думы князь С. Д. Урусов, выступавший первым после Столыпина, был уверен в

его искренности. При таком министре никто не осмелится “воспользоваться зданием

министерства и министерскими суммами, чтобы устраивать подпольные типографии” и

организовать погром.

Но, — как заявил далее Урусов, — главные вдохновители находятся вне сферы действия министерства внутренних дел, поэтому его обещания не имеют твердого основания; никакое правительство не сможет обеспечить порядок и спокойствие, пока “на судьбы страны будут оказывать влияние люди, по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждению погромщики” (16) .

Р. Ш. Ганелин полагает, что под такими людьми Урусов, в частности, подразумевал бывшего товарища министра внутренних дел, петербургского генерал-губернатора, а во время работы I Думы — дворцового коменданта, оголтелого антисемита, сторонника самых крайних правых взглядов, обладавшего огромным воздействием на царя, генерала Д. Ф. Трелова (17) . После Урусова в том же ключе выступили еще несколько членов Думы.

Основная мысль министра, вновь взявшего слово, заключалась во фразе: “То, что нехорошо, того больше не будет”. Но в зале возник сильный шум и крики:

“А Белостокский погром?” (18) .

В решении Думы, принятом в обычной форме перехода к очередным делам, говорилось,

что в проходивших погромах и массовых избиениях мирных граждан есть признаки

общей организации и явное соучастие в них должностных лиц, оставшихся

безнаказанными, что объяснения министра свидетельствуют о его бессилии

прекратить погромы, что создается неизбежность их повторения и что только

немедленная отставка правительства и передача власти кабинету, пользующемуся

доверием Думы, способны вывести страну из погромного состояния (19) .

Инициатором раскрытия дела о тайной типографии и погромных прокламациях был бывший директор Департамента полиции А. А. Лопухин, получивший сведения от

Макарова. Именно после того, как Лопухин в январе 1906 г. дважды беседовал об

этом с ничего не подозревавшим председателем Комитета министров С. Ю. Витте, тот

приказал уничтожить типографию, но не наказал виновных. Поэтому Лопухин передал

копию рапорта Макарова для опубликования в газете “Речь” (20) .

Кроме того, летом 1906 г., находясь в Мюнхене и прочитав выступление Столыпина 8 июня в Думе, Лопухин увидел в нем существенные искажения событий. 14 июня он написал министру официальное письмо, в котором повторил рассказанное ранее Витте (21) .

В письме Лопухин, не показывая существовавшего у него недоверия к Столыпину (22) , представил свое видение изложения событий министром как следствие извращения

обстоятельств дела его подчиненными. В частности, Лопухин указал, что

прокламации, призывавшие к избиению евреев, распространялись в Александровске и

после погрома 14 декабря 1905 г. Но основная мысль письма заключалась в

поддержке мнения Урусова о том, что министр и его центральный аппарат

практически бессильны, полиция и жандармерия, а также ряд сотрудников

министерства “считают себя вправе вести самостоятельную политику” вследствие

поддержки не только некоторых высших чиновников, но и таких фигур как генерал

Трепов. “Только осведомленная прессой Государственная дума в сидах навсегда

прекратить систематическое подготовление властями еврейских и иных погромов” —

таково было глубокое убеждение Лопухина. Им и объяснял он факт передачи копии

рапорта Макарова в газету (23) .

Урусов и Лопухин попали точно в цель — министр внутренних дел не мог

предотвратить или остановить еврейские погромы. Так, 22 июня руководитель

группы, командированной в Белосток, член Думы М. П. Араканцев после поездки

выступил от имени комиссии с докладом о белостокских событиях. Он сказал, что

утром 2 июня Столыпин обещал членам Думы В. Я. Якубсону и М. И. Шефтелю

немедленно телеграфировать о принятии “действительных мер” против погрома. Но

“особенно многочисленные расстрелы евреев” происходили с 5 часов дня 2-го июня до

утра 3-го. В этом комиссия увидела существование “тайной власти, для которой

власть министра была ничтожной” (24) .

Член Думы от Гродненской губернии, в состав которой входил Белосток, М. Я.

Острогорский заявил о получении телеграммы с сообщением о погроме в ночь с 1 на