4. «Реформация» значит «преображение»

Происходившие в Европе социально-экономичес­кие изменения, углубляя гуманистические тенден­ции, имели своими следствиями не только коренные перемены в светской культуре, но и вносили возму­щения в веками сложившиеся отношения в христи­анстве и господствующее сознание, остававшееся глубоко религиозным. Все больше появлялось художественных произведений, эпатировавших общественное «мнение своей иронией по отношению к правоверным служителям культа и нарочитой чувственностью своиx сюжетов. И откровенная «ересь» хотя и боязливо, все настойчивее пробивалась в богословскую литературу. Крестьяне и городские низы от робкого неповиновения хозяевам все чаще переходили к открытым выступлениям против притеснений со стороны феодалов, к числу которых относилось и высшее духовенство.

В феодальном обществе церковь выступала в двух обличьях: как своеобразная социальная организация, отвечающая интересам господствующего класса, и как санкционированная этим классом совокупность господствующих идей и воззрений, претендующая на наивысшие обобщения. Она воспроизводила в своей структурной организованности феодальную иерар­хичность и навязывала свое идеологическое обосно­вание «божественному происхождению» этой структуры, господству одних и подчинению других, обязанность тружеников нести в. пользу других платежи и повинности. Она цементировала феодальность своею внеэкономическою силою духовного властвова­ния над сознанием масс, насквозь пропитанным тем­ными суевериями и надеждой на единоспасающую благодать, якобы находящуюся в руках отцов церкви. Начавшееся разрушительное подмывание фунда­ментальных оснований феодального строя не могло не затронуть и устойчивости ее дома.

Обюрократившаяся и коррумпированная к тому времени римско-католическая церковь, забывшая идеалы первоначального христианства с его револю­ционно-уравнительными мотивами, вызывала к себе все более отрицательное отношение со стороны ренессансного гуманизма.

В свою очередь, усиление централизации светской власти, укрепление монархической государственнос­ти в интересах господства дворянства все менее нуж­далось в помощи достаточно дорогостоящего церков­ного аппарата.

Уже в первой половине XV века в западноевропей­ской церкви развивается мощное соборное движение, ставящее своей целью перестроить ее соответственно изменившимся политическим условиям Констанцский собор (1414—1418), созванный, вопреки традиции, не папой, а коллегией кардиналов, и Базельский собор (1431—1448) — оба с участием представителей феодальных монархий — выдвинули положение, что не папа римский, а именно такого рода собрания должны быть верховным правителем церкви. В усло­виях возникновения государственно-территориаль­ных образований это означало бы контроль со сторо­ны национальных церквей за космополитической властью и имущественными притязаниями пап (в большинстве случаев итальянцев).

Предложение не прошло, но от публичных напа­док сильно пострадал авторитет папской власти.

Городская же буржуазия предъявляла к ней свои претензии. Она заявляла уже не о реформе церкви, не об исцелении ее, как тогда говорили, от «порчи во главе и членах», но о создании новой церкви. В борьбе с надгосударственным католическим централизмом поднималось широкое и социально неоднородное дви­жение, получившее название протестантизма (от ла­тинского protestants — «публично заявляющий»).

В идейном обеспечении его сыграл свою роль возрожденческий гуманизм со своей рациональной критикой средневекового миросозерцания и утверж­дением принципов буржуазного индивидуализма.

Но что интересно, внешний усугубляющийся кон­фликт католической церкви с обществом обострял и ее внутренние противоречия, и в конце концов в ее собственном чреве вызрело дитя, ставшее затем ее злейшим врагом.

Во втором десятилетии XVI века в восточно­германском городе Виттенберге у прихожан церкви св. Марии снискал себе большую, симпатию молодой доктор теологии Мартин Лютер. Образованный, фа­натичный, он с необычным рвением относился к своим обязанностям. Его лекции перед студентами виттенбергского университета также были архи-добросовестны, но главное, как отзывались о них, «в старые (самые старые!) мехи вливалось молодое вино» — содержание их включало новые повороты мысли, установившиеся понятия переосмыслялись, а главное — провозглашались смелые идеи, импониро­вавшие горожанам.

«Римская курия, — заявлял он, —вконец развра­щена и отравлена. Это чудовищное смешение всех мыслимых распутств, кутежей, плутен, амбиций и низких злодеяний. Рим бесчинствует сегодня так же, как и во времена цезарей».

В начале сентября 1517 года Лютер пишет 97 тезисов, направленных против схоластики. В них он утверждает, что господствующее схоластическое богословие губит веру, причем в его обличениях звучи и обвинение догматической религиозной философии как врагу свободного научного познания.

Лютер отпечатал их и послал на теологический факультет Эрфуртского университета.

Ответа не последовало. Тогда спустя полтора ме­сяца он приколол плакат со своими тезисами у входа в Замковую церковь, где обычно проводились торже­ственные университетские церемонии.

То был седьмой день недели 31 октября. На пло­щади кипел праздничный базар. Празднично одетые прихожане шли на воскресную службу...

Историки свидетельствуют, что этот документ, предназначенный исключительно для полемики, произвел воспламеняющее действие в умах современ­ников, подобно удару молнии в бочку с порохом.

В сдержанной, суровой и горькой форме автор выступал против целого ряда догматов и претензий католической церкви, утверждал, что духовенство не может считаться посредником между людьми и Все­вышним. Человек, по Лютеру, достигает «спасения души» («оправдания») только при помощи «веры», которая даруется ему непосредственно Богом. Тезисы 5—7 специально были посвящены принципиальному выводу: церковь не может освобождать грешников ни от каких небесных кар, а папа вправе прощать хрис­тиан за нарушения ими лишь его постановлений, но не божьих требований. Вечное проклятие посылал он в тезисах 30—40 тем, кто обещал небесное оправдание и спасение душам грешников за продаваемые церко­вью от имени папы римского индульгенции (то есть грамоты об «отпущении грехов» — от латинского: indulgentia — «снисходительность», «милость»). В следующих тезисах (41—51) он разоблачал церков­ный повод последней кампании по продаже таких отпущений: сбор средств был необходим для стро­ительства в Риме храма св. Петра.

Лютер настаивал на том, что важное место в христианской религии занимают и мирская жизнь, и весь мирской порядок, светское государство и его учреждения. В соответствии с этим должен быть отвергнут авторитет папских декретов и посланий («священное предание») и восстановлен авторитет « священного писания ».

Разразился скандал в «благородном семействе». Римская курия призвала «еретика» к ответу. Но Лютер, чувствуя за собой сочувствие широких бюр­герских слоев и поддержку саксонского курфюрста, отказался явиться в Рим, куда он был вызван на суд.

Началась дистанционная схватка: с папской сто­роны — публичные обвинения, угрозы, предписания, интриги (немецкие доминиканцы потирали руки, поговаривая, что уже сушат поленья для нового ко­стра), с противоположной — страстные проповеди и лекции с амвона виттенбергской церкви или университетской кафедры, новые тезисы, послания, пись­менные разъяснения и возражения папскому престо­лу, диспуты и т. д.

Дерзкие заявления виттенбергского еретика ста­новились резче, голос его креп — Лютер требовал от королей и князей применения силы против «неисто­вого бешенства» сторонников Рима, с тем чтобы по­ложить их игре конец «оружием, а не словом», - «броситься с оружием в руках на этих главарей разврата — на кардиналов, пап и всю свиту римского Содома».

Чуть позже он умерит свой радикализм и сам примкнет к бюргерской, дворянской и княжеской свите и предпочтет бороться только «словом», а не внешним насилием.

А пока... На лейпцигском диспуте с папистом Экком в 1519 году открыто признал, что во многом следует учению сожженного на костре (в 1415 г.) великого чешского реформатора Яна Гуса.

Летом 1520 года папа Лев X издал распоряжение о высшей в христианстве церковной каре Лютеру — анафеме, церковному проклятию, сопровождающе­муся отлучением от церкви.

10 декабря того же года Мартин Лютер демонстра­тивно сжег эту папскую буллу со словами: «Посколь­ку ты погубил истину божью, погибни сегодня в этом огне!»

Вместе с нею в костер были брошены каноничес­кое (церковное) право (в нем наиболее выпукло отобразилось средневековое искажение первоначально­го, евангельского христианства) и «Summa angelica» авторитетного доминиканского богослова Анжело де Чиавассо (настольная книга каждого католического исповедника; о ней Лютер сказал: «Сумма ее вот какова: папа есть Бог на Земле, возвышающийся над всеми духовными и светскими властями, и все нахо­дится у него в собственности. Никто не может сказать ему: что ты делаешь?»

Сжечь эти книги означало куда более серьезный акт, чем изречь анафему на самого папу. Сие произ­вело особенно сильное впечатление на церковных служителей, хотя воображение широких масс куда больше было захвачено расправой над папской бул­лой.

Описанное событие имело поворотное значение в истории Европы. Оно знаменовало начало антифео­дальной религиозной революции, подорвавшей духов­ную диктатуру папства, нанесло сокрушительный удар по церковному феодализму и активизировало повсеместное недовольство мирским феодализмом. Прокладывался путь новым этическим, юридическим и практико-экономическим воззрениям, вполне отве­чавшим формирующимся капиталистическим отно­шениям. Затлевшись в Германии в 20-х годах XVI века, Реформация, подобно огненному вихрю, рас­пространилась, пошла по всей Западной Европе и пробудила от средневековой спячки даже самые пат­риархальные ее уголки.

Народные низы увидели в ней оправдание своей тяги к избавлению от феодального гнета. В июне 1524 года восстанием в графстве Щтюллинг началась Ве­ликая крестьянская война. К весне 1525 года ее пламенем было охвачено две трети германской тер­ритории.

Причина ее — в нарастании крепостнической экс­плуатации тружеников земли вследствие развития то­варно-денежных отношений. На крестьянина давила своею тяжестью вся тогдашняя сословная иерархия — князья, дворянство, духовенство, патриции, бюргер­ство. Однако всему наступает предел, и на протяже­нии предшествующих десятилетий то там, то сям имели место разрозненные волнения и бунты. Они жестоко подавлялись. Теперь же появился лозунг церковной реформы — он под свои знамена стреми­тельно собирал разнородную массу, движимую общей (хотя и не совпадающей по своим акцентам и интере­сам) ненавистью к сложившимся порядкам.

Предводителем крестьян и городского плебса вы­ступил Томас Мюнцер (1490—1525). Биография его до 1517 года окружена легендами. Несомненно, одно: он принадлежал к образованнейшим людям своего времени и, будучи проповедником и священником, проявлял свое оппозиционное отношение к католи­ческой церкви.

Свои революционно-философские и социально-по­литические взгляды он изложил в произведениях 1524 года: «Обоснованная защитная речь», «Разобла­чение ложной веры», «Протест или призыв», «Про­поведь перед князьями», а также в сочиненном вмес­те со своими сподвижниками «Статейном письме», объявившем проклятие феодально-княжеской власти и ратующем за конфискацию помещичьих имуществ как право угнетенного народа. В нем требовалось, чтобы все переговоры с господами шли под неослабе­вающей угрозой крестьянского насилия. Программа Мюнцера предполагала радикализацию стихийного крестьянского возмущения и перерастание его в по­всеместное движение за республику, народовластие, уравнительное перераспределение собственности. Это была, конечно, утопия, но она усиливала антифео­дальный протест, тогда как лютеровская программа ослабляла, смазывала его.

В произведениях Мюнцера нет упоминания о по­тустороннем загробном мире. Само понятие божества для него было чем-то абстрактным — божественное и человеческое фигурируют у него как категории реаль­ной жизни. Небесное, по Мюнцеру, — не что иное, как земное, приведенное в идеальное совершенство. Мюнцер пантеистически отождествлял понятия «Бог» и «Мир», первое — это мир в целом, а «боже­ственная воля» состоит в том, что все «творения» должны действовать как части мирового целого, а не для себя.

Учение Мюнцера о мире не является материалис­тическим: мировое целое выступает в его концепции как сознающий себя субъект, требующий исполнения его воли, осуществления его цели. Но — главное — оно было направлено против всех основных догматов не только католицизма, но и христианства вообще. Карл Маркс считал, что «религиозная философия Мюнцера приближалась к атеизму...». Справедливо мнение современных философов, что пантеизм Мюн­цера был не натурфилософией, а социальным учени­ем. Ведь он заявлял, что индивиды не могут иметь особых интересов и воли, отличных от интересов общества в целом. В то время как в психологии нарождающегося буржуа эгоистическое преследова­ние собственных интересов ставилось во главу, угла, а у некоторых политических идеологов (например, Никколо Макиавелли, 1469—1527) провозглашалось высшей целью общественной жизни, Мюнцер объяв­лял это извращением «божественного закона». Любое частное, рассматривающее себя вне целого, согласно ему, становится «безбожием», а те, кто руководству­ются своими частными интересами во вред обществу (паразитирующие, например, на простом тружени­ке), — «безбожники». В этом смысле, рассуждал Мюнцер, только «ремесленники и пахари» способны понимать цель Бога, потому что их интересы полнос­тью совпадают с интересами общества. Идеальное общество, по его мнению, это такое, в котором вовсе не будет частных интересов и все будет общим; пере­ход к такому укладу требует повышения духовного уровня народных масс, что невозможно в угнетенном состоянии. «Как же это возможно, — писал он, — чтобы простой человек смог при таких заботах о своих временных благах воспринимать чистое слово божие с добрым сердцем?»

Поэтому-то и борьбу крестьян против феодалов Мюнцер считал справедливой. Только через нее видел он возможность установления «царства божия» на Земле. В своих письмах и речах он неоднократно повторяет, что «власть должна быть отдана «простому народу». В проповеди перед саксонскими герцогами он заявлял, что власть только тогда может считаться законной, когда она осуществляется от имени народа и в его интересах.

И Реформацию Мюнцер понимал как преобразо­вание мира на началах торжества общих интересов, как задачу насильственного устранения злых.

Повторяя лютеровскую формулу «оправдание ве­рой», он под «верой» понимал целеустремленные действия в интересах народа и борьбу с «безбожника­ми», то есть с угнетателями тружеников.

Почти до конца 1520 года он считал себя сторон­ником Мартина Лютера, но в том же году показал, что ведет эту борьбу с совершенно иных позиций, опираясь на городскую бедноту и широкие крестьян­ские массы.

Напротив, к этому времени Лютер начал отдалять­ся от народного движения и выдвинул на первый план иные стороны своего учения. Уже в трактате 1520 года «О свободе христианина» он разъяснял, что «христианскую свободу» следует понимать только в смысле духовной свободы, из чего следует, что телес­ная несвобода вполне совместима с христианскими представлениями. Спустя два года после названного трактата он стал резко осуждать выступления народ­ных масс. В произведении «Пастырское увещева­ние ... против мятежа и возмущения» он приводил ряд доводов для «простого люда» против всякого бунтар­ства даже за праведное дело: «Тот, кто хорошенько вник в мое учение и понял его, тот не примкнет к возмущению; не этому я учил».

В трактате «О светской власти» (1523) в русле формулируемой им правовой концепции он указыва­ет, что светская власть, опираясь на «естественное право», призвана охранять существующий порядок силой меча и нещадно карать «преступников» и что именно этим самым она создает основу для христи­анского благочестия (то есть для «божественного по­рядка»).

Таким образом, феодальную власть князей Лютер объявил официальной опорой Реформации. Напро­тив, Мюнцер объявлял анафему феодально-княжес­кой власти. Две противоположные позиции схлестну­лись перед народной аудиторией, и разрешение спора

Уже искалось не университетских аудиториях, а на полях сражений.

Лютер публикует памфлет «Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян» в котором призывает: «каждый, кто должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно, так же, как убивают бешеную собаку!».

Мюнцер в своих «Мюльхаузеских статьях» предлагает не устранение частных несправедливостей, а «захват власти бедными для исполнения Божьей воли на Земле», отмечал необходимость пресечения «виттенбергского книжничества». «Я до него доберусь, - пишет он о Лютере в одном из своих частных писем. - Доберусь, и уж на этот раз острый язык его не спасет».

В силу своей пестроты и раздробленности общенациональное германское восстание не могло увенчаться успехом и, естественно, закончилось гибелью всего движения у Франкенхауза (Тюрингея). Мюнцер был ранен и схвачен в плен. Его подвергли жестоким пыткам и 27 мая казнили.

А 13 июня того же года в Виттенберге бывший монах, но теперь великий информатор, праздновал в здании бывшего Черного августинского монастыря свадьбу с беглой монахиней Катариной – Лютер еще раз нарочито растаптывал один из священных обетов «назло всем адским силам и папству». Ему предстояло прожить еще двадцать лет – в благополучии и довольстве, в самоуверенных заботах по созиданию своей, контрпапской церкви, на положении бюргера-патриция, политического советника князей.

Как выдающийся деятель германской культуры, он явился и реформатором образования, хотя он всегда подчеркивал свою отчужденность от идей гуманизма и от светской культуры вообще. Он испытывал на себе влияние всей культуры Возрождения, но в интересах своей борьбы с римско-католической церквью предпочитал использовать народную культуру и много сделал для ее утверждения и развития в обществе.

Общепризнана его заслуга в утверждении норм общенемецкого языка, благодаря выполненному им переводу на этот язык Библии. Лютер-переводчик открыл простому народу ворота в мир книги, пробу­дил в своих соотечественниках потребность чтения.

Он заявил о себе и как талантливый поэт и ком­позитор .Создал немало духовных песен и ряд хора­лов. Сочиненные им на основе сорок шестого псалма текст и мелодия проникнутого уверенностью в победе хорала «Ein feSte Burg ist unSer Gott» («Господь — наш истинный оплот») сделались, можно сказать, «Марсельезой XVI века». Если средневековая като­лическая месса отводила мирянину роль лишь молит­венно настроенного слушателя, то лютеровская месса превращалась в литургию — каждый мирянин вмес­те со всеми участвовал в молитвенном пении под орган во славу Бога.

Особенностью лютеровской Реформации было со­четание абстрактного радикализма с религиозным освящением действительности. Ее историческое зна­чение трудно переоценить — "она вызвала мощный подъем общественного движения, в ходе которого на арену исторического творчества выступили различ­ные социально-политические силы, по-своему истол­ковывавшие реформационные идеи.

Итальянский Ренессанс и тесно связанное с ним общее интеллектуальное движение, получившее на­звание гуманизма, были продуктами высокоразвитой городской культуры и нуждались в опеке богатых меценатов. К середине XVI века Ренессанс испытал аристократическое перерождение. Реформация же отражала протест притесняемых социальных слоев и питала своей идеологией их обыденное сознание, их чувства, вскормленные религиозной пищей и зара­женные демократическим духом.

Она не создала высоких эстетических ценностей, которыми прославилось итальянское Возрождение, но ее герои были под стать героям последнего — тоже титаны ума и характера, давшие пример гражданско­го мужества и самоотверженной деятельности во имя высших, по-своему понятых, идеалов. «Реформа­ция... — писал Энгельс в письме Францу Мерингу, — это буржуазная революция номер 1 с крестьянской войной в качестве критического эпизода».

Созвездие блистательных индивидуальностей этой революции на небосклоне переходной эпохи столь же впечатляюще, как и плеяда итальянского Возрожде­ния. Среди них самой масштабной и многогранной 23 звездой является зачинатель Реформации Мартин Лютер. Он разбил слепую рабскую веру в освященный церковью авторитет и освободил человека от внешней религиозности, сделав религиозность его внутренним миром.Он, по меткому замечанию одного из выдаю­щихся философов прошлого века, эмансипировал плоть от оков, наложив оковы на сердце человека, — он победил рабство по набожности, поставив на его место рабство по убеждению, разбил веру в автори­тет, восстановив авторитет веры.