Lхххii.

Тут я препоясался мечом и, дабы не испарился из слабого тела моего

воинственный пыл, подкрепился пищей плотнее обыкновенного. Выбежав на улицу,

я как сумасшедший заметался по портикам. Но, пока я с искаженным лицом

мечтал об убийстве и крови и дрожащей рукою то и дело хватался за рукоятку

меча-мстителя, приметил меня какой-то воин, не то в самом деле солдат, не то

ночной бродяга.

- Эй, товарищ, - крикнул он мне, - какого легиона? Какой центурии?

А когда в ответ ему я весьма уверенно сочинил и легион, и центурию, он

заявил:

- Ладно. Значит, в вашем отряде солдаты в туфлях разгуливают?

Догадавшись по смущенному выражению лица, что я наврал, он велел мне

сложить оружие и не доводить дела до беды.

Ограбленный, потеряв всякую надежду на отмщение, поплелся я обратно в

гостиницу, а через несколько времени, успокоившись, в душе даже поблагодарил

этого разбойника за его наглость...

Lхххiii.

Я забрел в пинакотеку, славную многими замечательными картинами

всевозможных направлений. Здесь увидал я творения Зевксида, победившие,

несмотря на свою древность, все нападки; и первые опыты Протогена,

правдивостью способные поспорить с самой природой, к которым я всегда

приближаюсь с каким-то душевным трепетом. Я восторгался также Апеллесом,

которого греки зовут однокрасочным. Очертания фигур у него так тонки и так

правдоподобны, что кажется, будто изображает он души. Здесь орел возносит в

поднебесье бога. Там чистый Гилас отвергает бесчестную Наяду. Аполлон,

проклиная виновные руки, украшает лиру только что рожденным цветком.

При виде этих любовных картин я, забыв, что я не один в галерее,

вскричал:

- Значит, и боги подвластны страсти? Юпитер не нашел на небе достойного

избранника, но, согрешив на земле, он никого не обидел. И Нимфа, похитившая

Гиласа, наверное обуздала бы свои страсти, знай она, что Геркулес придет

тягаться из-за него. Аполлон обратил прах любимого юноши в цветок, и всегда

любовь в этих сказках не омрачена соперничеством. А я принял в дом свой

гостя, жестокостью превзошедшего Ликурга.

Но вот в то время как я бросал слова на ветер, вошел в пинакотеку

седовласый старец с лицом человека, потрепанного жизнью, но еще способного

совершить нечто великое; платье его, однако, было не весьма блестяще и,

видимо, он принадлежал к числу тех писателей, которых богатые обычно терпеть

не могут.

- Я - поэт, - сказал он, став подле меня, - и, надеюсь, не из

последних, если только можно полагаться на венки, которые часто и неумелым

присуждают. Ты спросишь, почему я так плохо одет? Именно поэтому: любовь к

творчеству никого еще не обогатила.

Кто доверяет волнам, получит великую прибыль,

Любящий лагерь и бой кругом опояшется златом,

Льстец недостойный лежит на расписанном пурпуре пьяный,

Прелюбодей, соблазняя замужних, грешит за награду,

Лишь Красноречье одно в размытой дождями одежде

Голосом слабым зовет забытые всеми Искусства.