1. Жизнь, духовная эволюция и сочинения

Августина

Личность Августина чрезвычайно привлекательна сво­ей искренностью, глубиной и живостью ума, а кон­кретность и непосредственность его интересов (в отли­чие от восточных отцов, столь часто витавших в сфе­рах непостижимого и отвлеченного) делают блаженно­го Августина не просто интересным, но и очень близ­ким нам человеком. Августин родился 13 ноября 354 года в городе Тагасте, в Северной Африке, которая тогда была частью Римской империи и была населена латиноязычными христианами. Отец его был язычником, мать - святая Моника - глубоко религиозной христианкой. В 370 году молодой Августин поехал учиться риторике в сто­лицу Африки Карфаген. Обучение велось по-латыни, и вся греческая классика читалась в переводах. Августин так никогда и не выучил греческий язык, зато его профессиональная подготовка в области риторики приобрела для него некое духовное измерение. Блестящий писатель, он всегда осознавал язык как орудие творче­ства и отдавал себе отчет во всех вытекающих из это­го преимуществах и соблазнах. Для него язык как сред­ство общения был искусством, требующим совершен-ства из соображений любви к ближнему.

В возрасте девятнадцати лет Августин знакомится с манихейским учением и становится его приверженцем на целых десять лет. Карфаген был космополитичес­ким городом, и среди процветавших в нем разнообразнейших сект и верований манихейство пользовалось значительной популярностью. Вопрос о происхождении зла решался манихеями в плане онтологического дуа­лизма, то есть существования злого бога, равносиль­ного Творцу. Манихейское влияние навсегда оставило след в мысли блаженного Августина. Закончив образование, Августин начал частным об­разом преподавать риторику. В это время он сожитель­ствовал с женщиной, которая была его подругой в те­чение многих лет и к которой он, по-видимому, был очень привязан. Она родила ему сына, которого Авгу­стин назвал Адеодатус, по-гречески Феодор, Богодан­ный. Это был его единственный ребенок, и Августин в своих писаниях всегда говорит о нем с особенной неж­ностью. В 383 году он переехал в Рим и провел там некото­рое время, занимаясь преподаванием риторики. Одна­ко в Риме он не задержался и переехал оттуда в Ми­лан, где епископом тогда был великий Амвросий, про­поведи которого потрясли Августина. Да и весь образ святого миланца произвел неизгладимое впечатление и придал определенно христианское направление его ду­ховному

развитию. Нужно сказать, что Августин обладал в высшей сте­пени философским складом ума и всегда во всем ста­рался докопаться до самого корня. Несмотря на уже произошедший к тому времени разрыв с манихейством, Августин искал (как и будет искать всю свою жизнь) разрешение проблемы сосуществования в этом мире добра и зла. Он знал уже, что дуалистический подход не может его удовлетворить, ибо он ведет к многобо­жию и к неприемлемым этическим выводам. Чтение фи­лософов-платоников и неоплатоников (в латинском пе­реводе) повлекло за собой постепенное отмежевание от манихейского дуализма. Вслед за Платоном Августин поверил в монизм Добра. Поэтому его следующим ша­гом на пути

духовных исканий были платонизм и нео­платонизм. В них его привлекало именно опроверже­ние всякого дуализма: Бог - един, и все, что с Ним связано, - есть добро. Онтологически зла не существу­ет, оно есть лишь отклонение от добра, нечто вроде паразита или болезни. Хотя философски и вследствие естественной склон­ности ума Августин оставался приверженцем платониз­ма, его сердце все более и более склонялось к вере его матери Моники, которая всегда, до самой своей смер­ти, оказывала очень сильное влияние на сына. Посте­пенно Августин сделался убежденным христианином, и от крещения его удерживало лишь сознание того, как крепко он еще привязан к соблазнам этого мира. Он не сомневался в том, что крещение должно повлечь за со­бой полную перемену образа жизни, и продолжал от­кладывать его, мучаясь невозможностью принять окон­чательное решение, повторяя в своих молитвах Богу: «Дай мне целомудрие и воздержание, но не сейчас».

Окончательное обращение Августина необычайно трогательно и убедительно описано в книге VIII зна­менитой «Исповеди». Это событие перевернуло всю жизнь Августина. Он полностью обратился в христианство, в апреле 389 года крестился, а в 391 году был рукоположен во пресвите­ра и всю остальную жизнь провел в африканском го­роде Гиппоне, епископом которого он сделался в 395 году. Он оставался епископом гиппонийским в продол­жение 35 лет, до самой своей смерти. В этот период он написал очень много сочинений, а также принимал ак­тивное участие в церковной жизни. Он сделался неза­менимым участником всех африканских соборов. Дело было в том, что в Африке существовал обычай ста­вить епископа над каждым приходом, насчитывающим более двенадцати человек. Естественно, большинство епископов были малообразованными, простыми людь­ми. Будучи единственным среди них богословом и ри­тором, Августин фактически возглавил церковную жизнь Африки. Его громадная популярность и влия­ние позволили ему внести большой вклад в законода­тельную деятельность африканской Церкви. Так, на­пример, в 419 году он активно участвовал в деле свя­щенника Апиария, смещенного местным синодом. Апиарий обратился с жалобой к папе, который восстано­вил его в чине. Африканская Церковь воспротивилась вмешательству Рима в ее дела. Это дало Августину повод написать резкое письмо против папы от имени африканского епископата. Блаженный Августин умер 28 августа 430 года во время осады Гиппона армией готов.

3. Истина и прозрение.

Познавательный процесс Августин интерпретирует так.

1) Ощущение, как учил Плотин, не есть аффект, воздействие, претерпеваемое

душой. Чувственные объекты действуют на чувства, результат этого воздействия не ускользает от внимания души, которая, в свою очередь, тоже действует, но по обратной схеме, не извне, но изнутри себя самой, формируя представление об объекте, что и есть восприятие.

2) Впрочем, восприятие не первая ступенька познания. Душа в отношении ко

всему телесному обладает автономией и спонтанной активностью, поскольку

вместе с разумом она оценивает и судит на основе тех критериев, в коих присутствует некий "плюс", относитель­но телесных объектов. Последние, как известно, текучи, изменчивы и несовершенны, между тем критерии оценки, которыми душа обладает, неизменны и совершенны. Это особенно убедительно, когда мы оцени­ваем чувственные объекты в свете математических, геометрических, эстетических концепций, или же когда судим о поступках в функции этических параметров. То же относится к понятиям единства и пропор­ции, когда мы применяем их к объектам и эстетически оцениваем. В работе "Истинная религия" Августин разъясняет это так: "...Благодаря симметрии, творение искусства выступает как целостное и прекрасное. Эта симметрия требует, чтобы части отвечали целому таким образом, чтобы как в своей пропорциональной разности, так и в равенстве, они (части) стремились к единству. Однако никому еще не удалось обнару­жить абсолютное равенство или неравенство в наблюдаемых объектах как таковых; никто, с каким бы усердием ни искал он, не смог бы прийти к заключению, что то или иное тело обладает само по себе чистым и аутентичным началом единства. Любое тело претерпевает изменения, соотносящие его с другими телами по-разному, результа­том чего может быть удачное расположение частей, каждая из которых занимает лишь свое место, как тело занимает свое место в пространст­ве. Стало быть, изначальный критерий равенства и пропорции, аутен­тичный и фундаментальный принцип

единства следует искать вне телесного: он может быть схвачен и удержан лишь умом. Никакую симметрию или пропорцию нельзя уловить в самих телах, как нельзя продемонстрировать, чем одно более совершенно, чем другое, пока разумное понимание не войдет в телесное со своим предсуществующим каноном совершенства несотворенного. Все то, что в чувственном мире нам является как наделенное красотой, все, что называется прекрас­ным как в природе, так и в искусстве, все это феномен, привнесенный и вписанный в пространство и время, как вписаны тела и их движения. Напротив, равенство и единство, насколько они присутствуют, суть всегда ментальные интуиции, они же нормируют и образуют осмыс­ленность суждений о красоте, когда ум, посредством чувств, признает наличие в телах того, чего нет ни в пространственном измерении, ни в «капризной темпоральности».