3.1.1.1. Пафос (историко-типологическая сторона метода)

Вначале необходимо устранить терминологическую неопределенность, из-за которой в литературоведении царит невообразимая путаница, и откорректировать объем содержания термина «метод». Чаще всего под методом понимают принципы «практически-духовного освоения жизни», «принципы, на основе которых содержание реальной действительности претворяется в собственно художественное содержание» [24, 24]. Более точным было бы называть указанные принципы – принципами духовно-эстетического освоения жизни. В этом случае метод — конкретно-историческая, стадиально-индивидуальная сторона содержания, иначе говоря, исторически конкретные принципы типизации личности. Однако метод, как будет показано в дальнейшем, имеет и историко-типологическую сторону.

Итак, метод имеет две стороны: он воплощает конкретно-историческую, стадиально-индивидуальную сторону духовности и историко-типологическую, внеисторическую ее сторону. Метод диалектически содержит в себе одновременно два различных модуса духовности. Первый в дальнейшем мы будем называть принципами духовно-эстетического освоения жизни, второй — пафосом. Это стороны одной медали, они неразрывно связаны и одна без другой не существуют.

Вопрос о творческом методе представляется гораздо более сложным по сравнению с тем, как он отражен в существующей литературе. В упоминавшейся уже монографии В. И. Тюпы речь, в основном, идет об историко-типологических (а не стадиальных) «модификациях художественности» — таких как героика, сатира, трагизм, идиллия, юмор, драматизм, ирония (комическая, трагическая, саркастическая, романтическая). И это совершенно справедливо: перед нами действительно трансисторические типы художественности («модусы художественности», по авторской терминологии). Очень убедительно выводится «генетическая формула» «модусов», наследуемая авторами, направлениями, эпохами. Природа этого литературно-генетического кода обнаружена в различных соотношениях «личного» и «сверхличного» (сохранена авторская терминология), которые при всем своем конкретном многообразии могут быть сведены к нескольким основным типам (героике, сатире и т. д.).

Терминология В. И. Тюпы представляется не вполне удачной. Прежде всего, перечисленные «модусы художественности» не являются единственной стратегией типизации. Таких стратегий будет несколько, как мы убедимся в дальнейшем. Поэтому «модус художественности», т. е. то, что определяет художественность в целом, термин неоправданный. Конкретно-историческая сторона метода, род, метажанр — тоже «модусы художественности», тоже стратегии художественной типизации. Очевидно, нет смысла менять устоявшуюся терминологию и называть различные виды пафоса – «модусами художественности» [75].

Однако пафос следует понимать не просто как разновидность «идейно-эмоциональной оценки» (Г. Н. Поспелов), но именно как стратегию художественной типизации.

Каждая конкретная художественная модель — это модификация некоей более общей модели, некоего инварианта, архетипа, если угодно, лежащего в основе любой конкретно-исторической художественной (а также социальной и духовной) модели. В основу же архетипической модели положен идеологический архетип. Вот этот архетип и называется пафосом.

Таким образом, под пафосом мы будем иметь в виду сгусток, ядро определенного миросозерцания. Классификация пафосов будет ничем иным как классификацией исторически сложившихся мировоззренческих программ, умонастроений, систем ценностей. Пафос есть основа эстетического, но не само эстетическое. Если уж и говорить о пафосе как о категории эстетической, то следует принять во внимание, что пафос выступает стратегией художественной типизации, стратегией эстетического зарождения, развития и завершения определенного типа личности. Иначе говоря, пафос является программой-стратегией. Поэтому для своей реализации он требует своеобразной художественной тактики: стилевого воплощения. Без закрепления в стиле говорить о пафосе как о некоей эстетически самоценной категории невозможно: он есть предпосылка, но не сам факт искусства. Как видим, формы проявления личностного ядра вполне поддаются классификации. Исходным основанием является тип эмоционально-оценочного, идеологического отношения к миру. Без такой предварительной идеологической обработки искусство состояться не может. Идеологически осмысленная система ценностей проясняется до пафосной отчетливости, далее пафос может превратиться в стратегию художественной типизации (а может так и остаться фактором духовным, не переходя в эстетическое качество).

Для литературоведения подобное отношение к тому, что традиционно называют «пафосом», ново и непривычно. Однако типология в парадигме «личного» (Л) и различной природы «сверхличного» (Инфра-Л и Ультра-Л: ИЛ и УЛ), предпринятая В. И. Тюпой, вполне вписывается в рамки излагаемой теории художественного произведения, центральным понятием которой является образная концепция личности.

Вот основные постулаты В. И. Тюпы (с сохранением авторской терминологии). Героика, Сатира и Трагизм — это формы взаимоотношений Л с ценностями ИЛ ряда: природными, религиозными, культурно-историческими и социально-политическими. Эти сверхличные ценности — приоритетны для личности, императивны, они жестко подчиняют себе Л. Героические, сатирические и трагические конфликты – это проверка личности на способность к самопожертвованию, к отказу от Л.

Идиллия, Юмор и Драматизм — это ценности из разряда «частной жизни», где главенствуют любовь, быт, одиночество, смерть. Л, вырвавшись из авторитарных идеалов ИЛ ряда, не может существовать без идеалов вообще. Исторически становление ценностей УЛ ряда совпадает с истинным культом Личности (эпоха сентиментализма, романтизма).

Здесь мы вынуждены сделать отступление, прежде чем продолжить нить рассуждений. Вновь возражение вызывает терминология. Как уже было сказано ранее, «личное» — это и есть «сверхличное», все личные идеалы, мировоззрения, жизненные программы являются сверхличными по определению («человек есть совокупность общественных отношений»).

Однако природа личных (т. е. сверхличных, общественных) идеалов может быть действительно различной. На различных стадиях европейской цивилизации идеалы были различны, они эволюционировали вместе с развитием общества. С самой идеей «типологизации» идеалов вполне можно согласиться.

Более точным и простым было бы называть идеалы ИЛ Авторитарными Идеалами (АИ), а УЛ — Гуманистическими Идеалами (ГИ). Мы заимствуем это обозначение двух различных систем идеалов из работы Э. Фромма [80]. Охарактеризуем их.

Все, что будет сказано об этих идеалах и об их связи с эстетическими категориями, в известной степени гипотетично. Но, возможно, в этой гипотезе есть и доля истины. Во всяком случае, автору неизвестна более убедительная версия о происхождении эстетических категорий.

Если понятие прогресса применимо к личности и обществу, и если принять за вектор прогресса то направление, которое ведет личность к завоеванию все больших степеней внутренней и внешней свободы, то на этом пути можно отметить ряд существенных этапов. Сейчас нас интересует нравственно-философская сторона такого прогресса.

Поскольку личность, как уже было сказано, состоит из нескольких «Я», возможны внутренние конфликты, могущие довести личность до раскола. Конфликты внутриличностные есть, по сути, конфликты между различными индивидуумами, гнездящимися в одной личности. Но поскольку нет ничего личного, что бы не было общественным, конфликты внутри личности носят также общественный характер.

Итак, можно выделить два полюса, порождающие различные общественные идеалы и конфликты между ними: Авторитарные Идеалы и Гуманистические Идеалы. АИ в европоцентристской цивилизации доминировали на протяжении весьма длительного периода — вплоть до нового времени (эпохи первых буржуазных революций). Эти идеалы характеризуются тем, что символизировали для личности авторитет (родители, государство, религия и т. д.), на основе которого складывалась целостность личности. «Авторитарная совесть – это голос интериоризованного внешнего авторитета» [80, 139]. Чистая авторитарная совесть — «это сознание, что авторитет (внешний и интериоризованный) доволен тобой; виноватая совесть — это сознание, что он тобой недоволен» [80, 142].

А чем может быть недоволен авторитет — «иррациональный авторитет» (Э. Фромм), не терпящий критического отношения и стремящийся к безусловному подчинению личности? Тем, что личность уклоняется от авторитарных догм. Грех Адама и Евы состоял главным образом в том, что они ослушались авторитета, их поведение было вызовом Богу. Ориентация на АИ – это ориентация на социоцентризм, на безличное в личности, содержанием которого становятся сугубо общественные по своему характеру ценностные установки.

Становясь свободной от авторитарных пут, чему же начинает поклоняться личность? Идее своего собственного человеческого предназначения, не признающего над собой иррациональных авторитетов. Человек становится независим, он сам становится «мерой всех вещей». Это уже гуманистическая ориентация или, по-другому, персоноцентричная. Чистая гуманистическая совесть — это сознание, что ты служишь высшему своему призванию, реализуешь заложенные в тебе способности; виноватая совесть — это сознание, что ты изменил себе, предал себя. Очевидно, смену авторитарной ориентации на гуманистическую следует считать несомненным прогрессом в развитии человеческой личности. Более того, персоноцентричный вектор и есть магистральная тенденция в развитии культуры. Если несколько упростить проблему, свести ее к первородным, базовым началам, то можно выразиться следующим образом: содержанием культуры является постепенное высвобождение личности, с одной стороны, из-под власти натуры, с другой – из-под гнета социума (при этом социум и натура по отношению к духовной свободе личности – понятия близкородственные). Личность и культура – с одной стороны; социум и натура – с другой.

Разумеется, ГИ не существуют изолированно от АИ. Более того, они нуждаются друг в друге. АИ необходим «противник» (еретическое, греховное начало — словом, ГИ), чтобы активно подавлять его и тем самым возвеличиваться. ГИ также необходимы АИ, но по другой причине. АИ не исчезли бесследно, а превратились в составную часть ГИ. Утратив неоправданно занимаемое господствующее положение, АИ трансформировались в «рациональный авторитет», который не только не подавлял гуманистических устремлений, но и помогал реализовать их.

Остается добавить, что между названными полюсами существует спектр всевозможных сочетаний, где, несмотря на взаимодействие, принципиально доминирует одна из систем идеалов. В жизни мировоззренческая эклектика вполне возможна, но в качестве стратегии художественной типизации неотчетливая ориентация является крупным художественным недостатком.

Какова же связь между разнонаправленными системами идеалов (т. е. собственно духовностью) и пафосом как духовно-эстетической категорией?

Дело в том, что сущность каждого вида пафоса заключается именно в характере соотношений между АИ и ГИ. Если воспользоваться идеей классификационной сетки, отражающей логику соотношений, то получим следующую итоговую схему «формул» пафосов:

Схема 5

Саркастическая Юмор Идиллия Драматизм Романтическая
ирония				ирония
ГИ ГИ ГИ ГИ Г И
АИ АИ АИ АИ АИ

АИ АИ АИ АИ \/ АИ

ГИ \/ ГИ ГИ ГИ ГИ

Комическая Сатира Героика Трагизм Трагическая

ирония ирония

Итак, перед нами спектр возможных соотношений АИ и ГИ. Значок между АИ и ГИ определяет степень их участия в духовном симбиозе, их ситуативную значимость: ГИ > АИ — ГИ «больше», актуальнее АИ; ГИ < АИ — ГИ «меньше», ослабленнее; ГИ ^ АИ — гармония, уравновешенность; ГИ \/ АИ — разрыв ГИ и АИ, личность не принимает ни одну из систем идеалов.

Другой (перекрестный) способ акцентирования, актуализации идеалов, примененный в схеме, — положение АИ и ГИ выше или ниже по отношению друг к другу. Такое расположение фиксирует приоритет либо АИ, либо ГИ. Значок может лишь корректировать исходную позицию, но он не в силах изменить ее. В нижней триаде АИ стоят выше ГИ потому, что именно первые являются основой личности (соответственно, в верхней триаде такое же место занимают ГИ по отношению к АИ). И формула трагизма, например, не означает, что ГИ стали преобладающими, что личность коренным образом поменяла свою мировоззренческую установку (хотя, несомненно, поменяла). Она означает, что нарушена былая гармония между авторитарным и гуманистическим потенциалами, однако по-прежнему АИ остались «выше», они доминируют.

Коротко поясним, как меняется содержательность пафосов в зависимости от соотношений АИ и ГИ. Еще раз хотелось бы зафиксировать внимание на том, что пафос представляет собой не что иное, как тип некоей общей жизненной ориентации. И в качестве такового он смог стать средством «первоначальной типизации», наиболее общей стратегией типизации личности.

Героика характеризуется следующим соотношением ведущих для формирования миросозерцания противоречий: ГИ ^ АИ. Это условный знак гармонии при безусловной доминанте АИ. ГИ в личности не протестуют, они «охотно» растворяются в АИ. Человек видит свое природное предназначение в том, чтобы служить АИ. Герой – это социоцентристская ориентация. В этом его личное достоинство, это не унижает, но возвышает его — и в собственных глазах, и в глазах общественного мнения. Для героя нет ничего выше служения долгу — как бы его ни понимали. Изменить этому предназначению — изменить себе. Выделенный «ген героики» всегда самотождествен. Если складываются такие общественно-исторические условия, для приспособления к которым неуместно ставить «личное» выше «общественного», в этих случаях актуализируется героическое начало в людях. Герои Гомера, «Слова о полку Игореве», романов социалистического реализма («Мать», «Как закалялась сталь»), многих произведений Солженицына — «близнецы-братья». Это люди долга, самозабвенно ему служащие. Совесть героев — это авторитарная совесть. Жизнь героя принадлежит не ему, но Авторитету (судьбе, Богу, сословию, родине, нации и т. д.— социуму, но не личности). Поэтому герой постоянно совершает подвиги — «богоугодные» поступки.

Иногда героя считают образцовой, богатой, содержательной личностью. Это неверно по существу. Герой – это и есть почетная, приветствуемая обществом обезличенность, это культ отношений, в которых, так сказать, нет ничего личного. Герой черпает свою значимость только в социуме; без него герой превращается в ноль. Для героя хорошо прожить – значит, раствориться в социуме без остатка, обезличиться. Отсутствие героя или даже его гибель – ровным счетом ничего не меняют в мире, где главным является не герой, но то, что делает героя. Социум (АИ) не замечает потери бойца. Его место займут легионы других. Если личность принципиально незаменима, то герой вполне заменим, принципиально заменим. Он незаменим только в том смысле, что он может быть Очень Большим Героем – в количественном, но не в качественном отношении.

Героика — это оптимальная, эстетически и духовно безупречная форма цельного, непротиворечивого (а значит, и неполноценного) типа личности. Бескомпромиссные герои и святые, по-своему привлекательные своим не ведающим сомнения фанатизмом, идеально соответствуют всем сверхзадачам идеологии. Поэтому лучший идеолог — это герой. Героика – гармония социоцентрического типа.

Ясно, что героика развивается, психологизируется (то есть в известном смысле гуманизируется), меняются времена, меняя содержание Авторитета, — словом, героика эволюционирует, усложняя и совершенствуя свои типы. Но формула героики при этом остается незыблемой.

Что касается трагизма, то это «продукт распада» героики, оборотная ее сторона. Авторитет еще недосягаем для критики, но уже появляется осознание своей гуманистической миссии. Для героя выбора просто нет, потому что нет альтернативы АИ. У трагического героя такая альтернатива появляется. Трагический тип сознания возникает у того же героя — но героя «прозревшего», попавшего в ситуацию выбора. Герой вдруг увидел другую «правду». И он готов так же самозабвенно служить новой идеологии, однако ведь и старая не перестала быть для него истинной. Противоречия — налицо, но справиться с ними герой не в состоянии: нет ни духовных предпосылок, ни навыков. Сама идея измены тому, что в глазах героя является истинным (значит — святым), непереносима для него. Сознание героя раскалывается.

«Быть или не быть?» — только по форме может напоминать о возможности выхода из сложившейся ситуации. По существу, условия, которыми обставлено «быть», для трагического героя неприемлемы. «Быть» становится одним из вариантов «не быть». Из трагического тупика нет выхода. В принципе, благополучно трагизм может разрешиться либо в гармонию героики, либо в одно из духовных состояний личности совершенно нового типа: в личность, основу которой составляют ГИ. Личность такого типа — продукт длительной исторической эволюции, и для героев классических трагедий возможность стать «новым» человеком следует расценивать как сугубо теоретическую. Стать героем — значит, в чем-то поступиться принципами, отказаться от части себя. Эдип, Отелло, Гамлет, Федра, Катерина Кабанова постигли такую истину, испытали такой уровень личной свободы, которого лучше не знать герою. Трагический персонаж, в отличие от героического, вкусил от древа познания добра и зла. Он уже не может стать «просто» героем без ощутимого нравственного ущерба, без «опрощения» (классический пример такого опрощения – духовная эволюция Родиона Раскольникова). Трагическая личность обычно гибнет: как правило, для нее это единственный способ сохранить человеческое достоинство.

Еще одна модификация героического типа сознания — сатира. С сатирой дело обстоит несколько сложнее, потому что она связана не только с проблемой героического, но и с проблемой комического. Комическое (и в жизни, и в эстетике, и в художественном творчестве) всегда возникает в результате несовпадения АИ и ГИ (злонамеренного, или трогательно-наивного, или хладнокровно-циничного — это уже вопрос типологии комического). Сам факт несовпадения, как легко заметить, есть и в трагизме, и в драматизме. Однако характер и мотивы несовпадения — весьма специфичны. В сфере комического они нелепы, нелогичны, несерьезны. Искажения трагизма и драматизма порождены серьезной и последовательной логикой развития личности. Это противоречия, отражающие ответственный, судьбоносный поиск идеалов. На карту нередко ставятся жизнь и судьба. В типах комического (сатире, юморе, различных видах иронии) гармоническая цельность (или трагико-драматическая серьезность) разрушаются «нелепо»: подчеркиванием, выпячиванием тех сторон и отношений, которые и без того безраздельно доминируют. В основе комического лежат духовная диспропорция и дисбаланс. Комическое — первый источник сатиры.

Второй — разложение героики. В основе сатиры, как это ни покажется странным, лежит все тот же героический идеал, но сатирический герой не может ему соответствовать. Сатирический герой — преувеличенно героичен, «чересчур» герой для того, чтобы быть «обычным героем». За героическими проявлениями он скрывает свою неспособность быть им.

Сатира — карикатура на героя. Как часто случается с карикатурой, она высмеивает не сам идеал, а неоправданные на него претензии. Сатирический смех поэтому очень серьезен — вплоть до того, что смеха в сатире может и вовсе не быть (как в «Господах Головлевых» М. Е. Салтыкова-Щедрина, в «Смерти Ивана Ильича» Л. Н. Толстого). В связи с этим сатиру часто трактуют как явление «редуцированного комизма». В духовном мире сатирического героя нет опоры, нет ниши для нравственного достоинства: ГИ — в зародышевой стадии, АИ — перестали быть святыней, так как эксплуатируются без должной серьезности, «всуе». Сатирический «менталитет» уже граничит с ироническим складом ума, но его идеал — все же идеал героический. Неприкосновенность АИ часто приводит героев сатиры если не к покаянию, то к саморазоблачению. Величайшие образцы сатиры – сатирические комедии Мольера, «Ревизор» Гоголя.

Приблизительно до ХVIII столетия личность в основном ориентировалась на АИ. Поскольку нас в данном случае интересует не история проблемы, а необходимая «рабочая» установка, самые общие контуры теории пафоса, отметим следующее. Ослабление авторитарного начала неизбежно усиливало начало неавторитарное. В конце концов, к ХVIII веку сложилась такая культурная ситуация, когда АИ ослабли настолько, что цельность личности можно было восстановить только на принципиально иной основе. На первый план выходит частная жизнь человека, начинается эпоха истинного культа личности (т. е. культа ГИ). С точки зрения культуры, личность становится полноценным субъектом частной жизни. Ценности человека коренным образом меняются. Начинается художественное (а также философско-этическое, политико-экономическое и т. д.) освоение не героических, трагических и сатирических сторон личности, а человеческой самоценности, естественности. На основе ГИ возникают принципиально иные пафосы: идиллическо-гуманистический, драматический, юмористический.

Это варианты новой жизненной идеологии, утверждающей ценности из разряда частной жизни. Ценности эти своей обнаженной экзистенциальной сутью разворачиваются именно в сторону частного лица, Ее Величества Личности. Новая триада — это героика, трагизм и сатира наоборот. ГИ и АИ поменялись местами, образуя целостность личности на иной основе. Художественные (и, шире, духовные) результаты на «дрожжах» новой идеологии оказались потрясающими. Новые стратегии художественной типизации легли в основу романтизма, а затем и реализма.

Личность – это в значительной степени антигерой (не лжегерой, а именно антигерой). Без личности социум теряет свою значимость, превращается в начало второстепенное. Выдвижение личности на первый план (персоноцентризм) – это не просто новые художественные возможности (коллизии, сюжеты, типы героев и т. д.); это прежде всего новый тип отношений, который реализует новые духовные возможности. «Хорошо прожить – хорошо спрятаться»: вот новое (хорошо забытое старое, Эпикурово) кредо героя. Иными словами, в качестве главной ставится задача дистанцироваться от социума, не порывая связей с ним. Личность не враг обществу; она друг себе.

Гуманистическая идиллия — это гармония персоноцентрического типа, гармония внутриличностного мира, при которой оказывается возможным совместить АИ и ГИ без ущерба для последних и без прежней агрессивности первых (так как «иррациональный авторитет» уступает место «рациональному»). Именно в таком ключе следует расшифровывать формулу АИ ^ ГИ. Частный человек, перестав быть нерассуждающим, нерефлектирующим героем, чрезвычайно обогатился, совместив в себе серьезное отношение к святыням героя и одновременно критическое отношение к ним частного лица. Внутренний мир человека стал вмещать в себя АИ, поставленные на службу личности. Это оказалось возможным благодаря диалектически осознанным взаимоотношениям АИ и ГИ. Диалектика обнаружила несостоятельность героической однозначности и лишила трагедию свойственной ей безысходности.

Перед нами совершенно иной уклад гармонии. Если социоцентрическая гармония героики покоилась на искоренении всех и всяческих противоречий и абсолютной вере в абсолютные АИ, то персоноцентрическая идиллическая гармония представляет собой динамическое равновесие взаимоисключающих компонентов, и составляющими ее могут быть все виды пафоса — организованные, однако, в духе подчинения «низших» ценностей рационально осознанным «высшим». В данном случае гармония — это организованность, разумная упорядоченность, единство противоположностей (а не иррациональный культ АИ, присущий героике).

Если нижняя триада схемы (героика, трагизм, сатира) реализована в искусстве в бесчисленных вариантах, то с гуманистической идиллией дело обстоит значительно сложнее. Отчасти (и в разной степени) идиллическая стратегия воплощена в духовном мире некоторых героев романа-эпопеи «Война и мир» Л.Н. Толстого (имеются в виду прежде всего Петр Кириллович Безухов, Наталья Ростова, Марья и Андрей Болконские, Николай Ростов). Но это идиллия бессознательного, интуитивного типа, сильно тяготеющая к героике (а порой и переходящая в нее), а потому она (идиллия) не только не исчерпала свои возможности, но лишь обозначила их. Счастливо приспособиться (интеллектуально и психологически) к несчастному миру — трудная задача, и далеко не всем она по плечу. Как жить «нельзя» показывали очень многие, изображая роковую власть неизбежных противоречий-катастроф, делающих жизнь достойных людей сложной и бесперспективной. А вот как при наличии тех же противоречий «можно и нужно» — отваживаются очень и очень немногие (за исключением авторов героических произведений всех времен и народов – так ведь героика нормативна – социоцентрична – по самой природе своей). И уж вовсе в редких, единичных случаях это сделано убедительно.

В качестве некоего духовно-эстетического ориентира можно указать на чрезвычайно многомерный и емкий образ Евгения Онегина. В нем сначала сатирическое, а потом и трагическое начало «забивают» момент прозрения. Однако Онегин понял, осознал саму суть гуманизма. Он сумел превратиться в личность и стал мерить «все» мерками личности. Он, конечно, не достиг идиллической гармонии, но понял, к чему следует стремиться. Гуманистическая идиллия как идеал (ГИ) стала, в конечном счете, его жизненным ориентиром. Пушкинский вариант идиллии как стратегии художественной типизации можно считать гораздо более зрелым, нежели толстовский.

Тема идиллической, персоноцентрической гармонии — одна из самых неисследованных в эстетике и культурологии. Значение же этой проблематики просто огромно. Духовность идиллического типа — чрезвычайно актуальный, жизненно необходимый и совершенно неосвоенный духовный материк.

Что касается драматизма, ближайшего спутника и «родственника» идиллии, то здесь прецедентов вполне достаточно. Тяга к «материнскому» пафосу (к идиллии) лежит в основе драматизма. Драматический герой, в отличие от трагического, не прямолинейно сталкивает, а гибко сочетает противоречия, и потому драматизм не знает бесперспективности трагизма. Однако перспективу, «свет в конце тоннеля» надо отыскать, приложив к этому изрядную долю усилий.

Формула драматизма АИ > ГИ говорит о том, что у человека пока не достает сил идти к самому себе, его «хватает за ноги» авторитарная совесть, интериоризированное общественное мнение. Но драматический герой не ставит под сомнение свою гуманистическую ориентацию и в конце концов может победить свои сомнения. «Параллельный» трагический герой убежден в обратном, в том, что АИ делают человека человеком, но натура берет свое, и он совершает грех, поддавшись естественным влечениям сердца. «Драматический грех» состоит в соблазне не отвечать за себя, переложить ответственность на авторитет. Драматичность ситуации и означает «беспросветное» состояние — но именно ситуативно, а не фатально беспросветное. Драматический герой, в принципе, знает, что ему следует делать. Счастливо разрешиться противоречия драматизма могут только в гуманистическую идиллию (всякое иное разрешение отдаляет драматический персонаж от счастливой развязки). Однако часто у него (по разным причинам) не хватает сил, чтобы достичь духовной вершины. Классический пример — Илья Ильич Обломов. Он сам сознательно отказывается от воплощения своей идиллической мечты: он знает, чего хочет, но не в силах сделать это. Кстати, концовка «Евгения Онегина» глубоко драматична.

Заметим, что новые пафосы гораздо менее устойчивы, нежели классические героика, трагизм, сатира. «Гуманистические» пафосы часто функционируют на грани с другими пафосами, в тесном союзе с ними и могут духовно и эстетически разрешаться в ту или иную доминанту.

Юмористический герой представляет собой тип симпатичного чудака – «Чудика», как в одноименном рассказе В. М. Шукшина, у которого, кстати, много рассказов юмористических. Точности ради следует отметить, что специфика шукшинского комизма — в сплаве юмора с драматизмом. Он обладает «избыточным» стремлением к естественной человеческой заданности, а это всегда отклонение от общепринятых поведенческих норм, не признающее необходимых условностей и тем самым вызывающее смех. По-человечески — это яркая, колоритная личность, наивно меряющая все мерками человеческого достоинства и не принимающая в расчет объективное «сопротивление» реальности. Юмористический смех амбивалентен (как амбивалентен вообще всякий смех): он не столько отрицает, сколько утверждает «чудика», отдавая должное его глубокой человеческой состоятельности. Внутренняя связь юмора с идиллией очевидна: все юмористические искажения — это искажения идиллической системы ценностей.

Наконец, обратимся к иронии. Этот пафос существует в четырех модификациях, каждая из которых тяготеет к ближайшему «материнскому» пафосу. Варианты иронического пафоса располагаются по краям нижней и верхней части «авторитарного» и «гуманистического» спектра. Как и во всяком спектре, срабатывает логика постепенного перехода количества в качество. Ирония качественно отличается и от сатиры, и от юмора, и от драматизма, и от трагизма. Четыре своеобразных гибрида создают богатый оттенками иронический блок в пафосной палитре. Мы можем мысленно свернуть схему так, чтобы края ее совпали. И тогда будет видно, как один вид иронии плавно перетекает в другой.

Прежде всего в глаза бросается то, что ирония авторитарная отличается от гуманистической. На основе АИ возникло два вида иронии: комическая и трагическая. Обе пафосные триады (одна с героическим центром, другая — с идиллическим) так или иначе серьезны. Однако существует и принципиально несерьезное отношение к АИ и ГИ. Сама «наплевательская» формула комической (на другом своем полюсе превращающейся в трагическую) иронии — ГИ \/ АИ — говорит о том, что герой отвергает любую позитивно продуктивную личностную идеологию и ориентацию. Идеология иронии деструктивна, и в принципе не может быть конструктивной. Там, где появляется хотя бы намек на конструктивность, ирония заканчивается, уступая место иному, серьезному подходу к духовным проблемам.

Концепция иронической личности — и прежде всего комической иронии — человек телесный. А он конечен, смертен, поэтому его веселый и легкомысленный цинизм выражается в склонности к телесным удовольствиям. Такая концепция личности зародилась в народных празднествах, фольклорно-карнавальный смех адекватно представляет комическо-ироническое мироощущение. Преимущественно этот вариант смеховой культуры исследовал М. М. Бахтин [8].

Культ телесного начала в зависимости от культурного контекста меняет свою ценностную значимость. С одной стороны, это все же жизнеутверждающая, «биофильская» ориентация (особенно выигрывающая в сопоставлении с культом аскезы), и она вызывает симпатию. Но вместе с тем, это культ неодухотворенной плоти — и в этом опасность саморазрушения целостной личности. Иронической личности авторитарного толка АИ необходимы для того, чтобы их отрицать. В этом и проявляется призвание иронии, глубинный смысл которой — в отрицании. Иронический персонаж живет до тех пор, пока есть что отрицать. Созидательные задачи несовместимы с ироническим мироощущением. Отсюда — яркий, броский, но неглубокий духовно-эстетический потенциал иронии. Ее возможности существенно ограничены однобокой разрушительной стратегией.

Комическая ирония, выросшая из сатиры, доминирует в поэзии Ф. Вийона, новеллистике Бокаччо, творчестве Ф. Рабле. Знаменитая проза Ильфа и Петрова также явно тяготеет к комической иронии.

Трагическая ирония оказалась очень актуальной для искусства ХIХ – ХХ вв. Представлена она в неисчислимом множестве творческих вариантов. Оттенок трагичности придает этому виду иронии своего рода глубину и скрытую серьезность (точнее, потенциальную серьезность): это не отрицание ради отрицания, а вынужденное отрицание.

Вот великолепный образец идеологии трагииронии (письмо М. Ю. Лермонтова — С. А. Бахметевой): «Я ищу впечатлений, каких-нибудь впечатлений!.. Преглупое состояние человека то, когда он принужден занимать себя , чтобы жить, как занимали некогда придворные старых королей; быть своим шутом !.. Как после этого не презирать себя; не потерять доверенность, которую имел к душе своей <...> я не гожусь для общества; у меня нет ключа от их умов — быть может, слава богу!»

И далее в том же письме: «Тайное сознание, что я кончу жизнь ничтожным человеком , меня мучит» [67] (Выделено мной — А.А.).

Ни АИ («я не гожусь для общества»), ни ГИ («как не презирать себя», страх оказаться «ничтожным человеком») не стали точкой приложения духовных сил личности. И вместе с тем — это не «гибельный восторг», не легкомысленное «а пропади оно все пропадом». Личность «мучит» «тайное сознание» оказаться ничтожеством, человек «принужден» быть своим шутом. Лермонтовский Печорин точно так же прячет под иронической маской свою беспомощность, он не может идеологически преодолеть трагически осознанные противоречия.

Феномен трагикомедии, начало которому, возможно, было положено чеховским «Вишневым садом», оказался по целому ряду причин очень актуальным для духовной ситуации ХХ века. Трагико-ироническим пафосом отмечены произведения Ремарка, Хемингуэя, Кафки, Набокова и др.

Следующие два вида иронии, порожденные уже гуманистическими идеалами, точнее, стремлением к ним и одновременно разочарованием в них, — ирония романтическая и саркастическая. Объектом тотального отрицания здесь являются прежде всего ГИ личности. Романтический культ личности оборачивается своей противоположностью. Вознесение «Я» с последующим самоотрицанием в романтической иронии, в чем-то наследующей драматическую концепцию личности, очень часто связано с темой любви. Любовь, наиболее сближающее людей чувство, в романтической иронии выступает всегда как разобщающее. По словам Ю. М. Лотмана, это «характерно для русской романтической традиции от Лермонтова до Цветаевой».

Герой саркастической иронии — это личность, доводящая юмористическое гуманистическое начало до своей противоположности, до «обезличивания». Вместо яркой, оригинальной личности — «пустое разбухание субъективности» (Гегель), граничащей с нарциссизмом. Пустота — вот что обнаруживается в личности, которая неоправданно считает себя значительной и содержательной. Адуев-младший из «Обыкновенной истории» Гончарова, Эмма Бовари, Душечка из одноименного рассказа Чехова — персонажи саркастически-иронического плана.

Иронические стратегии художественной типизации в ХХ веке стали идеологическим фундаментом для модернизма и постмодернизма. И в эстетическом, и в мироззренческом плане это стратегии, ведущие в никуда. Тотальная ирония в постмодернизме закономерно привела к отрицанию «Больших Идей» (ироническое выражение Набокова), затем к отрицанию личности и, наконец, к формалистическому тупику.

Крайне важно относиться к каждому пафосу как к моменту спектра. Тогда становятся понятны законы его тяготения и гармонического разрешения. В «химически чистом виде» пафосы всегда были редки (подобные духовно-эстетические нормативы были свойственны ранним этапам художественного развития человечества). По мере обогащения духовно-эстетической палитры трагизм, например, мог приобретать не только героический, но и иронический, и даже драматический оттенок. К тому же реализм узаконивает небывалую практику использования разных пафосов: в одном произведении могли встречаться персонажи различной духовной природы. Более того, отдельный герой мог менять свой пафосный лик на протяжении произведения.

И все же принцип стратегии художественной типизации — принцип доминанты, отчетливой духовно-эстетической тональности каждого персонажа и произведения в целом — остался незыблемым. Формальное изобилие пафосов в реализме не заслонило понимание диалектической взаимосвязи различных эстетических начал и тенденцию к доминированию одного из них. В «Войне и мире» присутствуют и сатирический, и героический, и драматический, и юмористический пафосы. Однако не вызывает сомнения идиллическая доминанта этого великого романа, которая проступает в душах главных героев и, соответственно, в эстетической палитре произведения. Ситуация произведения, его сюжет, архитектоника и т. д. организованы таким образом, что торжествует идиллическая система ценностей, являющаяся авторским мировоззренческим идеалом.

Видимо здесь следует остановиться, так как дальнейшее развитие концепции потребует специальных исследований литературоведов, эстетиков, психологов, философов. Всех интересующихся данной проблематикой отсылаем к упоминавшимся выше работам.

В предложенной интерпретации пафосы выступают действительной эстетической памятью искусства, действительным источником (и гарантом) художественной целостности будущего произведения, реальной «клеточкой» художественности. Пафосы, как, впрочем, и конкретно-исторические принципы типизации, являются такой стратегией художественной типизации, которая пронизывает все последующие уровни, вплоть до знаков препинания.