1markov_l_a_otv_red_granitsy_nauki

ся таким, какой был присущ классической науке Нового времени: м¸ртвый мир природы подчин¸н ж¸сткой детерминации, он машинообразен и только по мере его освоения человеком он становится живым и по частям включается в единый организм. Такая позиция вызывает возражения двоякого рода. Во-первых, возражение, которое мы уже высказывали выше: освоение природы человеком далеко не всегда приводит к гармонии и благу как для самого человека, так и для природы. Во-вторых, развитие науки и философии XX в. поставило вопрос более радикально — сам предметный мир начинает восприниматься как обладающий субъективными характеристиками и без вторжения в этот мир воли человека.

Булгаков, конечно же, не понимает человека как эмпири- ческое, единичное существо. Бог по своей воле и по своему образу, говорит Булгаков, наделил человека свободой, так что свобода именно таким способом включена в план мироздания как его основа. Свобода как самодетерминация есть неустранимый момент творения, что непостижимо для дискурсивного мышления, так как ему доступна только внешняя причинность.

Функцию единящей, связующей и организующей силы осуществляет мировая душа. Она есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная, живое единство идеальности и реальности, мыслимости и бытия, которого ищет, пишет Булгаков, новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство). Это живое софийное единство мысли и бытия лежит в основе телеологии в науке, технике, хозяйстве, в основе возможности внешнего овладения миром. Однако и наука, и техника, и хозяйство софийны в сво¸м основании, но не в сво¸м состоянии, ибо воспринимают софийность мира бледно, внешне. В силу этого научное мышление, софийное в своей основе, на деле является часто антисофийным.

Булгаков отда¸т безусловное предпочтение религиозному постижению мира. Вполне в духе Бердяева Булгаков пишет: «Логическое мышление соответствует лишь теперешнему, греховному, раздробленному состоянию мира и человечества, оно есть болезнь или порождение несовершеннолетия»16 . Человече- ство обречено, полагает Булгаков, на науку и философию, поскольку оно жив¸т в плоскости ума и должно преодолевать преодолимые трудности, «но религиозно перед человеком ставится ещ¸ высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и

241

именно этот путь указуют люди христианского, религиозного подвига»17 . Предел философии, предел логического выведения начал обозначается вопросом — каким образом ничто становится чем-то, иными словами, как возникает мир явлений? Здесь мы подходим к логической пропасти или к чуду, к предельному событию, которое философия не может объяснить, а может только констатировать и перейти к истолкованию его последствий. Здесь в законные права вступает религиозная интуиция или вера, о нездешних корнях нашего бытия может поведать только откровение, принимающее форму мифа, который потом уже может быть осмыслен философски. Свободе не свойственна внешняя детерминация, в основе свободы — самодетерминация, которая в виде волевых действий живых существ постоянно вторгается во взаимодействие явлений, изучаемых наукой. Отсюда — картина природы, создаваемая наукой, далека от реальной, полагает Булгаков. Такой вывод, однако, противоречит тезису самого же Булгакова о необходимости и полезности науки для хозяйства. Природа воспроизводится в науке достаточно достоверно, чтобы можно было, воздействуя на не¸ в процессе хозяйственной деятельности, получать ожидаемые результаты. И этому способствует как раз исходный замысел научной деятельности, осмысленный в философии Нового времени, — представить мир как существующий независимо от человека, от его волевых действий, случайных поступков, вообще от его существования.

Для Булгакова существенно утверждение о полном доминировании в науке (имеется в виду наука Нового времени) внешнего детерминизма и о противоположности такого понимания причинности идее самодетерминации. Но эта идея перерастает у него в другую, с которой трудно согласиться: он рассматривает отношение научного детерминизма и самодетерминизма как отношение рационализма, разума наукоучения, с одной стороны, и религии, религиозного откровения — с другой. Во-пер- вых, идея causa sui обсуждается в философии постоянно, в том числе и в философии Нового времени (вспомним Спинозу), вовторых, бурное обсуждение идеи причинности в начале XX века в самой науке показало возможность е¸ решения в пользу самодетерминации и без обращения к религиозному мышлению. Обращение к религии — далеко не единственная альтернатива пересмотра основ новоевропейского естествознания.

242

Всеобщность знания единого субъекта

Знания людей неизбежно частичны и не обладают всеобщностью, полагает Булгаков. Поэтому существует альтернатива: «Или отдельные акты познания суть абсолютно разорванные, обособленные, суть друг для друга трансцендентные области, — тогда единого знания вообще нет, и становится невозможна традиция, прогресс знания, или же эти акты знания существуют в едином знающем, как его деятельность, как его энергия»18 . Существует, таким образом, субъект, который может знать вс¸, что знает по частям человечество, и тем самым обеспечивает непрерывность процесса. Теоретически вполне допустимо, полагает Булгаков, чтобы вс¸ знание было доступно человеческому сознанию. Препятствия тут не принципиального характера, а лишь внешняя ограниченность человеческой жизни, энергии, здоровья. Если бы не это, было бы вполне возможно, чтобы один человек гениальных способностей вместил в себя вс¸ знание. Универсальное знание не актуализировано, но оно дано как стремление, как цель. Актуализируются лишь отдельные акты познания отдельных субъектов, выдающие частичное знание, которое в сво¸м развитии организуется и преодолевает свою разрозненность стремлением к единству. Познают многие, но знает один. Этот один уже не отдельный человек, но целостное человечество, Душа мира, Божественная София.

И хозяйство, и наука, и история в сво¸м развитии предполагают единство трансцендентального субъекта, который обосновывает эти процессы и их объективирует, превращая субъективное в транссубъективное, синтезируя раздробленность в некоторое живое единство. Чтобы возможны были хозяйство и наука, всеобщий трансцендентальный субъект сам должен принадлежать этому природному миру, быть ему причастным или имманентным, пишет Булгаков. Сопричастность миру есть условие хозяйственной и научной деятельности. Но природа как продукт, как natura naturata, представляет собой совокупность механических сил, не сознающих своего единящего центра. Внешне природа — механизм, машина, но в недрах своих, потенциально она есть живой организм. Живая организующая сила выступает в природе лишь в борьбе с безжизненным механизмом. Natura naturata — это борьба жизни со смертью. Мировой демиург, участвуя в этой борьбе, сам должен находиться в плену у природной необходимости, должен сделаться звеном в цепи

243

необходимости, частью этого механизма, вещью. Но чтобы в недрах природы поднять бунт против не¸ самой, сам демиург должен быть выше этой natura naturata, омертвевшей, механизированной природы, он должен нести в себе светлый огонь жизни, зажж¸нный не в этом мире. В природе он должен быть сверхприроден.

Единая «мировая душа стремится овладеть миром, сделать его прозрачным, так чтобы он полностью познал себя в этой душе. Такова предельная, уже за границами истории лежащая цель, дорогой к которой являются хозяйство и наука. Мировая душа действует в истории как количественно неопредел¸нная множественность отдельных, независимых центров — индивидуальных человеческих сознаний и воль. Кажется, что нет человечества как идеального единства, как мировой души, а есть только механическая совокупность личностей, внешне объеди- н¸нных в роде, нации, государстве.

Для Булгакова, как мы видим, представляет проблему возможность воплощения в едином всеобщем знании множества единичных результатов мышления конкретных людей. Чтобы решить эту проблему, он прибегает к понятиям Мировая Душа, Демиург, София, вс¸ человечество. Поскольку человек ограни- чен физически (продолжительностью жизни, условиями жизни, более или менее совершенными умственными способностями и т.д.), он только потенциально может воспринять весь объ¸м знаний, накопленных человечеством в его истории, реализовать этот процесс актуально невозможно. Такое актуальное воспроизведение всех знаний в некотором едином духовном поле доступно только Демиургу. У Булгакова, однако, нет ч¸ткого разделения двух аспектов рассматриваемой проблемы. Одно дело, если речь ид¸т о невозможности для человека вобрать в себя всю совокупность знаний, накопленных в ходе истории, если во главу угла ставится, так сказать, количественный аспект. И совсем другое дело, когда имеется в виду целостность знания в смысле его всеобщности (а не как суммы всех его частей).

В первом случае, действительно, физическая ограниченность человеческого существования (продолжительность жизни, умственные, психические способности, память и т.д.) лишают че- ловека возможности актуально освоить всю совокупность накопленных знаний. Тем не менее знания не пропадают, они сохраняются, они зафиксированы в письменных текстах, устных преданиях, памятниках материальной культуры. По-види-

244

мому, Булгаков имеет в виду именно такие знания, поскольку говорит о потенциальной возможности для человека их освоить, охватить все разом. Если бы Булгаков подразумевал и утраченные знания (не сохранившиеся книги, никак не зафиксированные мысли, полностью разрушенные памятники культуры), тогда нельзя было бы говорить и о потенциальной возможности для человека включить их в процесс своего мышления. Но если дело обстоит именно так, то вроде бы нет надобности в Демиурге или Мировой Душе, знания и без них остаются в истории, культуре, а тем самым и доступными потенциально для человека.

Если же имеется в виду второй аспект проблемы, а именно целостность знания в смысле его всеобщности, тогда едва ли можно говорить о неспособности человека в принципе эту всеобщность осмыслить. Проблема частного, индивидуального, с одной стороны, и всеобщего, абсолютного, с другой, — сложная философская проблема, но она вполне подда¸тся решению философскими, логическими средствами. По словам самого Булгакова, философское рассуждение не должно обрываться до тех пор, пока не исчерпаны все логические, рациональные ресурсы его осуществления. Если исходить из этого тезиса, то нет никакой необходимости в философскую проблему соотношения частного и общего вводить понятие Мировой Души. Не только в философии, но и в науке общее «пропускается» через индивидуальную голову мыслителя, определ¸нным образом трансформируясь и преобразуясь в ней. Всеобщее знание (общие понятия, принципы, свойственные мышлению, логике определ¸нной эпохи, в их соотнесении с исходными принципами других эпох) непременно присутствует в частном индивидуальном мышлении, без этого невозможны ни наука, ни философия. Разумеется, под всеобщим здесь имеется в виду не сумма отдельных результатов, а общие характеристики определ¸нного типа мышления.

Несовместимость науки и истины

Если понимать развитие знания как стремление к истине, то приходится признать, что цель эта выводит знание за его пределы, так как е¸ достижение уничтожает само понятие истины в качестве предмета дискурсивного мышления, утверждает Булгаков. Истины, достижимые в науке, множественны и условны. «Истина есть состояние бытия, такое положение Миро-

245

вой Души в мире, при котором она занимает принадлежащее ей центральное место не только в сознании, но и в бытии, при котором осуществляется предметное мышление, мышление бытия и бытие мышления»19 . При таком понимании истины преодолевается раздел¸нность и противоположность мышления и бытия, реального и идеального. Знание как разделение субъекта и объекта с их отчужд¸нностью, а в результате и проблематич- ностью объекта для субъекта упраздняется вместе со множественными дискурсивными истинами. Знание в сво¸м развитии выходит за свои пределы, упраздняет само себя, и все его частные истины потонут в непосредственном переживании Истины, бытия в Истине. Множественные научные истины предполагают единую Истину как сущее, этим и обосновывается единство развития знания.

Таким образом, с одной стороны, научное знание только и может существовать в предположении Истины с большой буквы, но вместе с тем оно же само дробит эту единую Истину на множество частных, специальных истин, которые между собой или несовместимы, или же, гораздо чаще, просто никак между собой не связаны и взаимно чужды, полагает Булгаков. В результате разделения труда и большой специализации отдельные науки фактически ведут вполне самостоятельное и обособленное существование и только считаются, но не являются факти- чески частями целостной одной науки. Далеко идущая специализация знания и вытекающая отсюда условность и относительность научных положений делают проблематичной, полагает Булгаков, совместимость науки и Истины. В науке много специальных истин, но что есть Истина?

Наука развивается в сторону специализации, могущество е¸ растет, но одновременно е¸ результаты становятся вс¸ более специальными и раздробленными. Наука существует, полагает Булгаков, как бы независимо от Истины, обходясь лишь своими утилитарными, прагматическими критериями. И отсюда лишь один шаг до релятивизма, для которого истинность есть только полезность, как утверждает современный прагматизм. По мнению Булгакова, осознанная относительность научного знания — важный симптом научного самосознания начала XX в. В н¸м мы видим, полагает Булгаков, фиксирование качественного различия между единой Истиной и многими частными положениями отдельных наук, которые тоже называют себя истинами. Между тем их относительность и утилитарность, их качествен-

246

ная чуждость Истине вс¸ больше обнажаются вместе с усовершенствованием научных методов, развитием логики науки. Вс¸ больше раскрывается инструментальность научных истин, их обусловленность и зависимость от известного задания. Результатом этих процессов стали заявления о банкротстве науки и об е¸ прагматизме. «Наука действительно не имеет дела прямо с Истиной, чужда ей, — пишет Булгаков, — в этом прав скепсис прагматизма. Научное знание и не суммируется, и не может быть суммировано ни в какой синтез, растущая специализация есть закон развития науки. Синтез наук в Науку — не философский, но именно научный же — есть утопия, науке самой не выбраться из эмпирии, в которой вс¸ — множественность»20 .

Таким образом, Булгаков полагает, что Истина лежит по ту сторону знания. Она не позна¸тся в науках. Она открывает себя неизъяснимым на научном языке способом, в этом смысле чу- десным, интуитивным пут¸м. Откровение Истины имеет разные формы: религиозную — в виде мифов и символов, философскую — в виде гениальных интуиций философских гениев, художественную — в творениях искусства, в которых в конечном просвечивает бесконечное, она открывает себя, наконец, в тайниках личной религиозной жизни. Прямо и непосредственно, утверждает Булгаков, к Истине вед¸т только один путь — религиозного подвига.

Вывод о том, что наука несовместима с истиной, Булгакова вынуждает делать, таким образом, то обстоятельство, что дисциплинарная расчлен¸нность науки не позволяет говорить о единой научной Истине, в науке много истин и они не могут быть объединены. С Булгаковым можно согласиться, что сама наука не может обнаружить, выявить свои начала. Но Булгаков не вспоминает о том, что это делает философия. В XVII в. в сфере философии были разработаны основания классической науки, такие понятия, как пространство, время, причинность, элементарность и т.д. Базирование именно на этих общих принципах обеспечи- вало единство науки нового времени, а их расшатывание в XX в. привело и к фундаментальным сдвигам в структуре научного знания. Наука далека от истины с большой буквы, утверждает Булгаков, ещ¸ и потому, что научные истины относительны, так как научное мышление основывается на противостоянии субъекта и объекта и, следовательно, на несовпадении знания и предмета. Выход опять Булгаков видит в религии и не допускает мысли о возможности иной, по сравнению с новоевропейской, научной

247

теоретичности. В начале XX в., действительно, в связи с общей революционной ситуацией в естествознании, возникли трудности с пониманием истины (как и с пониманием причинности, о ч¸м говорилось выше). Но нельзя согласиться с Булгаковым, когда он опять видит только один выход из создавшейся ситуации — обращение к религии. Последующее развитие естествознания и философии показали наличие многих вполне рациональных возможностей решения возникших проблем. В квантовой физике проблема противостояния субъекта и объекта решается в направлении устранения этого противостояния вполне научными средствами.

Смысл творчества в науке

Булгаков зада¸тся вопросом, в ч¸м же источник творчества в науке, в ч¸м его тайна. Прежде всего, полагает он, творчество невозможно без свободы, творчество без свободы — это абсурд, оно превращается в этом случае в механизм. Не являясь механической процедурой, человеческое творчество тем не менее обладает, с точки зрения Булгакова, одним очень существенным ограничением: человек не может творить из ничего, материалом его творчества служит уже созданный мир. В н¸м он может искать ответы на возникающие проблемы, задавать вопросы с помощью экспериментов, использовать открытые закономерности для удовлетворения своих нужд.

Из совокупности всего этого возникает мир культуры. Откуда же в уч¸ном, художнике берутся идеи, образы, творческий замысел, видимый умственными очами и слышимый духовными ушами, который воплощается в слове, звуке, мраморе? На этот вопрос Булгаков отвечает с точки зрения своего учения о трансцендентальном субъекте хозяйства — Мировой Душе. Че- ловечество есть и вневременно оста¸тся объединяющим центром мира в его предвечной гармонии и красоте божественного космоса. Мир, существующий в пространстве и во времени, в истории, не демонстрирует уже этой предвечной гармонии, скорее он даже закрывает е¸ своей разорванностью и дисгармонией. Но оторваться от не¸ полностью он не может. Эмпирическое выражение трансцендентального субъекта, а именно историческое человечество, а в н¸м и каждая личность онтологически причастны Софии.

248

София воспринимает в себя космическое действие Логоса, она причастна Его воздействию, переда¸т божественные силы нашему миру, просветляя его и поднимая из хаоса к космосу. Природа находит и позна¸т себя в человеке, человек же находит себя в Софии и через не¸ воспринимает и отражает в природу умные лучи божественного Логоса, таким образом природа становится софийна. Этим да¸тся ответ, полагает Булгаков, и на вопрос о природе человеческого творчества — это творчество софийно. Человек может познавать природу и на не¸ воздействовать, использовать е¸ в своих практических целях только потому, что он носит в себе, хотя и не в разв¸рнутом виде, потенциально компендиум всей природы, и в меру его актуализации он и овладевает природой. Знание есть припоминание, считает Булгаков, оно есть выявление того, что метафизически дано. Человеческое творчество не содержит в себе ничего метафизически нового. Оно лишь воссозда¸т из уже имеющихся, созданных элементов по вновь находимым, но также напер¸д заданным образцам. Творчество в собственном смысле слова, создание метафизически нового че- ловеку несвойственно, оно принадлежит только Творцу.

Выше мы говорили о нашем несогласии с Булгаковым в том случае, когда он слишком напрямую отождествляет науку и хозяйство, практически погружает научное исследование в процесс материального производства. Наше несогласие было основано на том, что наука оста¸тся наукой, пока она выда¸т уникальные результаты, дублирование науке противопоказано. В промышленном же производстве, наоборот, речь ид¸т прежде всего о массовом изготовлении одних и тех же вещей. Теперь мы видим, что Булгаков отказывает науке в возможности производить нечто принципиально новое на том основании, что она открывает только то, что уже создано Богом. Действительно, наука имеет дело с природой, как она дана человеку. Но дело в том, что для уч¸ного в процессе его научной деятельности несущественно, создана ли природа Творцом или существует вечно, вообще начала бытия не предмет обсуждения для науки. Для уч¸ного вполне достаточно быть уверенным, что природа есть, что она не иллюзия, не кажимость. Тут ему, бесспорно, может помочь вера в акт творения, но в самом процессе оформления научного знания эта вера роли не играет. Результаты на- учного творчества соотносятся с другими результатами того же научного творчества (а не творчества Бога), здесь решаются вопросы уникальности, принципиальной новизны или, наоборот,

249

дублирования, плагиата. Да, наука открывает свойства действительности, которая уже есть, которая противостоит человеку как предмет познания. Однако само знание этой действительности не нечто данное, его надо добыть в процессе научного исследования, и полученные результаты должны обладать свойством новизны, уникальности, и в этом случае их можно считать плодом творческих усилий. Деятельность уч¸ного встраивается в человеческую научную деятельность, и здесь свои критерии: нужно получить результат, новый по сравнению с уже имеющимися результатами в мире науки. Уч¸ный не Бог, и творчество его тоже не божественное, но едва ли можно на этом основании говорить о невозможности творчества в науке вообще.

Знание и вера, дискурсивное мышление и молитва

Булгаков пишет: «Один и тот же мир предста¸т пред нами то как механизм, чудовищный в своей дурной бесконечности, глухо молчащий о сво¸м смысле, то как откровение тайн Божества, или источник богопознания. И миро-познание — будет ли это естествознание (в широчайшем, всеобъемлющем смысле слова) или «духовное знание» — при свете веры в Бога получает совсем новое значение»21 . Другими словами, по мнению Булгакова, естественнонаучное отношение к миру приобретает особое звучание (по сравнению с тем, о котором говорилось выше, — как об элементе практической деятельности) в контексте религиозности. Научное познание совершается методически через разв¸ртывание проблем, уточнение наблюдений, упорядочение опыта, его обогащения. В научном познании есть бесконечность, в религиозном смысле дурная, то есть уводящая от Бога, не приближающая к Нему. В этом заключается, по мнению Булгакова, глубокое отличие научного и религиозного путей, отличие, которое при известных условиях может стать и противоположностью. Во всяком случае, их нельзя смешивать, подменять один другим. К трансцендентному миру нет пути методического восхождения, он вне досягаемости для человека. К нему можно стремиться и рваться, но нельзя методически, планомерно придти. Путь религиозный в этом смысле есть путь чуда и благодати. Научное знание имманентно этому, здешнему миру, то есть оно содержится в пределах данного замкнутого круга сознания. То, что находится за этим кругом, трансцендентно, не существует в

250