Gustav_Shpet_i_sovremennaya_filosofia_gumanitarnogo_znania_2006
.pdfожиданном вопросе, когда многое зависит от того, каков будет наш ответ, человек до ответа в одно почти неделимое мгнове ние может без слов передумать весьма многое”. Заметим “без слов передумать”, потому что следующая фраза вот какая: “Но язык не отнимает у человека этой способности, а напротив, если не дает, то по крайней мере усиливает ее".
Надо было бы назвать это блестящим абсурдом, если бы су ществовало такое выражение. Язык не отнимает у человека спо собность мыслить без языка, но усиливает ее, а то и вообще ее дарит. Нетрудно было бы понять это в том смысле, что язык тре нирует мысль, исподволь научая ее обходиться без его опоры; слово, так сказать, постепенно доводит мысль до молниеносной бессловесной быстроты. Потебня говорит другое: “Слово, раз дробляя одновременные акты души на последовательные ряды актов, в то же время (!) служит опорою врожденного человеку стремления обнять многое одним нераздельным порывом мыс ли”. Т. е. слово имеет место сразу и в медленном составлении мысли из образов и в стремительном полете, “нераздельном”, т. е. не размеченном словообразами. Иначе говоря, слово есть и там, где слова нет, а есть только единая целеустремленная мысль, име ющая дело прямо с сутью дела. Слово умеет быть так, что его нет. Для порыва мысли оно не существует и все равно служит такой мысли “опорою”. Позвольте, но ведь “опорою" чистой мысли, которая “не нуждается в пособии языка”, думает “без слов”, у нас была обнаженная суть дела — сами вещи. Откуда снова слово, ког да его, сказано, уже нет? К чему тут пробивается Потебня? К ка кой свободе от языка, даримой самим же языком? Мы в нетерпе нии, чуть ли не в раздражении. Мало было метаний от опоры на слово к опоре на вещи. Теперь нам вручили откровенное про тиворечие: слова нет в “порыве мысли” и оно все равно есть, создает или усиливает этот порыв.
Мы не можем следовать за Потебней, если сами не думали о том же, если приоткрывающийся здесь пейзаж пусть отчасти не прояснился для нас по крайней мере в главных вопросах и за гадках. Настойчивые попытки Потебни разобраться в клубке мысль-вещь-мир-слово-язык достойны того, чтобы упорство про явили и мы»69.
* БибихинВ. В. Впоискахсутислова//Словоисобытие. М., 2001. С 90—92.
Не знаю, содержалось ли слово в порыве В. Бибихина, в жи вой стреле его чистой мысли, но в его слове (тексте) энергич ный и экспрессивный порыв несомненно содержится. Хотя Шпет, казалось бы, снял проблему «качелей», чего не заметил или не захотел заметить Выготский, Бибихин, с помощью Потебни, вновь вернул ее для обсуждения и рекомендует проявить упор ство. Последуем его рекомендации.
В проблеме взаимоотношений мысли и слова Выготский — решительный сторонник Потебни. Он охотно и неоднократно повторяет столь же красивую, сколь и таинственную «формулу» Потебни: «Умение думать по-человечески, но без слов, дается толь ко словом»70. Куда же деваются слова? Вопрос адресован в равной степени Потебне и Выготскому. В основании парадокса Потебни (назовем так его «формулу») лежат два обстоятельства. Первое — это общераспространенное представление о мгновенности, симультанности мысли, скорость которой якобы ни с чем несоиз мерима. Второе, вытекающее из первого, — ложная или крайне бедная характеристика внутренней формы слова, ее роли и судь бы в актах возникновения и развития мысли. Начнем с симультанности, памятуя о том, что симультанным может быть и зрение, и даже осязание (одноактный охват предмета и его опознание).
Проблема насыщенности, наполненности неделимого мгно вения не нова. Замечателен пример мгновенной репрезентации внешнего мира: «И, возвед Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени» (Лук. 4, 5). Не менее удивительна скорость репрезентации нашего собствен ного опыта. При том, что объем нашей памяти не имеет отчетли вых границ, она характеризуется мгновенной готовностью. Ска занное относится и к вербальной памяти. Не только поэт, как говорил И. Бродский, но все мы в каждый момент времени обла даем языком во всей его полноте. А у поэта еще строфика, син таксис. Бродский как-то заметил, что они с А. Ахматовой знают все рифмы русского языка. А ведь язык это не только средство общения и мышления. Он сам по себе — целый и мгновенно до ступный нам (и, кажется, без помощи диавола) мир. Мир, кото
™ВыготскийЛ. С Педология подросткаЦВыготскийЛ. С. Собраниесочи нений: В 6 т. Т. 4. М., 1984. С, 101; ВыготскийЛ. С. Орудие и знак в развитии ребенка // Там же. Т. 6. М., 1984. С. 18.
рый мы носим в себе или с собой. Конечно, бывают милые сер дцу 3. Фрейда оговорки, бывает и вытеснение, но, как известно, исключение лишь подтверждает правило. В исследованиях мо торики (motor control or performans) также обнаружены мотор ные единицы (в составе неделимых квантов действия), имеющие длительность 40—50 мс и по-разному реагирующие на внешние воздействия71. Поразительно, что они, при всей своей недели мости и малости, имеют индивидуальные черты. Решающую роль в этом играют смысловые волны-сигналы, не только омывающие дискретную моторику, но и внедряющие в нее свои исполнитель ские замыслы-приказы (ср. с приведенным выше описанием О. Мандельштама). Благодаря этому мгновенность осмысленна и продуктивна. Она характеризует не только когнитивную, но по веденческую сферу. Не стану умножать примеры.
* * *
Все равно остается вопрос, в чем воплощены порывы, за мыслы, смыслы до их реализации (см. выше)? Выготский согла шался с тем, что слово умирает в мысли. Шпет категорически возражал против этого. Потебня оставил нам двусмысленный ответ: умирает и живет. Где искать ответ?
Может быть, найти его поможет обращение к понятию внут ренней формы. Самое простое — это потерять или выбросить всю гирлянду или балласт внутренних форм слова, чтобы он не замед- лял течение нашей мысли. Это вариант Потебни, с которым со гласился Выготский. Не это ли вызвало в свое время пренебре жительное замечание Шпета относительно трактовки Потебней понятия внутренней формы? Правда, Шпет не вдавался в аргу ментацию своей уничижительной оценки ученого, которая, на мой взгляд, не вполне справедлива. Шпет отвергал возможность участия образа во внутренней форме слова. Он делал лишь одно исключение — поэтическое слово, в котором в качестве внут ренней формы образ может присутствовать. Мне представляется верной более широкая позиция Потебни, а не позиция Шпета. Для последнего, знавшего 17, а по другим сведениям — 19 языков, слово, смысл и логика были самодостаточны и не нуждались ни
71 ГордееваН. Д., ЗинченкоВ. П. Рольрефлексии впостроении предметного действия // Человек. 2001. № 6.
в каких других подпорках. Для самого Шпета слово было Сло вом, то есть и образом, и действием, и мыслью, и смыслом, и лич ностью, и вселенной. И прообразом произведений искусства! Возможно, поэтому Шпет как бы инкапсулировал внутреннюю форму в языке и слове. Обратимся к истокам понятия внутрен ней формы.
Не забираясь в античность и средневековье, начнем с В. Гум больдта. Вначале он использовал это понятие для характеристи ки человека, произведения искусства и лишь затем языка. Гум больдт заменил понятиями внешней и внутренней формы весьма неопределенные диффузные термины «внешнего» и «внутренне го», которые до сих пор широко распространены в психологии. Т. Г. Щедрина предположила, что Шпет в поисках преодоления дихотомии «внешнее—внутреннее» при осмыслении взаимоот ношений мысли и слова опирался не только на В. Гумбольдта, но и на А. С. Пушкина: «В одной из заметок Пушкин писал, что поэт, который будет искать лишь механических “наружных форм сло ва” быстро истощит свой талант. И далее следует мысль, наибо лее важная для Шпета: “необходимо проникновение вглубь, внутрь слова, в саму мысль, в истинную жизнь его [слова], не зависящую от употребления”»72.
Схематизируя и упрощая детальнейший анализ внутренней формы слова, проделанный Шпетом, скажем, что в нее входят значение, смысл, образ (предметный остов) и действие, т. е. внут ренняя форма слова исходно гетерогенна. Попробуем распро странить идеи о внешней и внутренней формах слова на другие психологические новообразования (функциональные органы индивида), прежде всего на действие и образ. H.A. Бернштейн, вслед за А. А. Ухтомским, рассматривал действие человека как функциональный орган индивида, который реактивен, эволюци онирует, инволюционирует, обладает биодинамической тканью. А. В. Запорожец добавил к этим характеристикам ощущаемость движения, т. е. его чувствительность. Бернштейну принадлежит метафора: «Действие — живое существо» (ср. выше: подобная ме тафора использована Шпетом применительно к слову). Это дает основания рассматривать действие, его биодинамическую ткань
72 ЩедринаТ. Г. «Я пишукакэходругого...». Очеркиинтеллектуальнойбио графии Густава Шпета. М., 2004. С. 200—201.
как внешнюю форму, имеющую и свою внутреннюю форму (или внутреннюю картину, как говорил А. В. Запорожец). Совершен но естественно, что во внутренней форме действия и образа, как
иво внутренней форме слова, обнаруживаются значения, соот ветственно, в действии — операциональные, в образе — перцеп тивные, и смыслы моторных и перцептивных задач. Во внутрен нюю форму действия входят также образ новой ситуации, в кото рой оно осуществляется, образ потребного будущего, т. е. образ ситуации, которая должна быть достигнута в результате действия,
иобраз действий, которые должны быть выполнены для дости жения желаемого. Другими словами, образ как элемент внутрен ней формы действия пристрастен и интенционален. Более того, Декарт образы действия называл страстями. Во внутреннюю фор му действия входит и слово, обеспечивающее его целесообраз ность и регулирующее его протекание. При этом слово может входить в нее со всей своей «гирляндой» или «бахромой» сво их внутренних форм.
Всвою очередь, образ, в пределе —образ мира, рассматривае мый как экстраецированная внешняя форма, обладающая чувст венной тканью, содержит в своей внутренней форме исполни тельные, перцептивные и манипулятивные (викарные) действия,
на основе которых он строился. Во внутренней форме образа содержится и слово, с помощью которого он может быть актуализован, внушен и т. п. Трактовка образа как функционального органа предполагает, что «с самого начала формирующийся об раз предмета есть некоторый проект реальности, и именно эври стический проект реальности, подвергающийся затем многократ ной проверке и перестраиванию на основании практического сличения с реальностью»75. Подобный деятельный, активный образ соответствует определению, данному Ухтомским функци ональному органу, как всякому сочетанию сил, способному осу ществить определенное достижение. В случае образа такое вре менное сочетание сил можно рассматривать как эйдетическую энергию.
Наконец, слово (которое тоже есть функциональный орган), рассматриваемое как внешняя форма, может содержать, в допол нение ко всем онтическим и внутренним формам, о которых
78 УхтомскийА. А. Избранныетруды. Л., 1978. С. 274.
писал Шпет, образ и действие. Не забудем, что и само слово мо жет выступать в роли действия — перформатива. «Словом останавли вают Солнце, словомразрушают города—сказал Николай Гумилев.
Во всех перечисленных случаях внутренняя форма оказыва ется виртуальной, а форма внешняя — вполне реальной. Легко заметить, что слово, действие, образ выступают то в роли внут ренней формы, то в роли внешней формы, что позволяет сде лать общий вывод об обратимости внешних и внутренних форм. Невидимая внутренняя форма превращается в видимую, а после дняя, в свою очередь, становится невидимой. Нечто подобное происходит с действием и страстью, с мыслью и словом, смыс лом и значением. Метафора ленты Мёбиуса, использованная для характеристики взаимоотношений последних, пригодна для лю бых внешних и внутренних форм. Согласно такой логике, внут ренние формы не исчезают, а продолжают участвовать в воспри ятии, памяти, мышлении, действии.
Действие, образ, слово, чувство, мысль, воля, то есть все то, что объединяется понятиями «психические процессы», «психи ческие акты», «силы души», «доминанты души», представляют со бой живые формы. А раз живые, то, следовательно, активные, содержательные, незавершенные, недосказанные, беспокой ные... Как душа! Каждая из них не является «чистой культурой». Одна форма содержит в себе другие. Работает древний принцип: «Все в одном, одно во всем», что не мешает их относительно ав тономному существованию. Но и сохраняя свою автономию, они «помнят» о своем происхождении и остаются гетерогенными формами. Гетерогенность образа, слова и действия зафиксирова на во множестве поэтических метафор: «умное делание», «око души», «поэтические органы чувств», «органы чувств-теорети- ки», «кинетическая мелодия», «живописное соображение», «ра зумный глаз», «глазастый разум», «душой исполненный полет» (о балете), «зрячих пальцев стыд». Одна из самых замечательных (как и последняя) принадлежит О. Мандельштаму:
Этозренье поэтаподошвами Протоптало тропу впустоте.
Гетерогенность слова, образа, действия основа их обратимо сти, о которой говорилось выше. Они не только обратимы, но и побратимы, так связаны кровными (смысловыми) узами.
Во внутренних формах действия и образа имеются свои ди намические формы, подчиненные смыслу двигательных или перцептивных (возможно, созерцательных) задач. Известно, что мы можем внутренне проиграть действие до действия или пос ле действия (даже когда поздно!), можем манипулировать обра зом, трансформировать (mental rotations) его и т. п. Динамичес кие формы слова, образа и действия обогащают друг друга. Образ и действие, как и слово, выполняют оперативные функции, ко торые, как и в случае слова, могут отделяться от значения. На последнее обращал внимание Шпет. Мгновенности мысли мо жет быть поставлена в соответствие симультанность образа, а возможно, и внутреннее проигрывание действия. Наконец, меж ду словом, образом и действием возможен обмен функциями, в том числе, видимо, интеллектуальными. Говорим же мы о визу альном или музыкальном мышлении. Проигрывает же опытный дирижер во внутреннем плане за 1—2 минуты целую симфонию. «Внутреннее проигрывание» — это активный покой, иногда — покой отчаяния, недеяние, которое не является пустым. П. Вале ри говорил о молчании, как об искусстве безмолствования. Оно может быть занято созерцанием настоящего, погружением в себя, переживанием и осмыслением прошлого, рождением представ лений о будущем и безмолвной молитвой, наконец. Для И. Фих те созерцание было синонимом деятельности.
Сказанного достаточно, чтобы вернуться к «бессловесному порыву», «бесплотному замыслу», к ситуации, парадоксально пред ставленной Потебней и Бибихиным: «слово есть и там, где сло ва нет». Слово не умирает в мысли. Скорее мысль умирает или тонет в словах. Истина ведь может рождаться, возрождаться в спо рах, а может и вырождаться. Мысль, видимо, имеет свою собствен ную внутреннюю форму, что должно стать предметом серьезных размышлений. В начале этого текста вовсе не случайно был при веден веер самых разных ответов на вопрос о том, что стоит за мыслью. И если, например, во внутреннюю форму мысли вхо дит образ, то во внутреннюю форму последнего входит слово. То же самое и с действием, то же самое и со страстью, которая одно с действием. Подобную логику можно рассматривать в качестве первого приближения к разрешению парадокса: «слово есть там, где его нет». И в подоплеке, и на вершинах не только сознания,
но и всей психики лежит слово. И мы никаким чудом уже не мо жем оказаться в нашем бессловесном прошлом.
Попробуем подойти к проблеме мысли и слова со стороны рождения мысли и не только мысли. Что происходит в процес се создания нового? Посмотрим на проблему сквозь призму по нятий внешней и внутренней формы.
Муки воплощения внутренней формы в творчестве связаны с тем, что «внутри» уже дано или мелькнуло, как образ, как мысль, как идея, по крайней мере так кажется, а выразить вовне, вопло тить не удается. Воплощенное не соответствует чувствуемому «внутреннему совершенству», которое, впрочем, может быть ил люзорным. Мы вплотную подошли к тайне творчества. Задача не в том чтобы ее раскрыть, а хотя бы понять, в чем она состоит
игде скрыта. Обратимся к разделению форм на внешние и внут ренние, разумеется, не отрицая того, что они могут быть более или менее содержательными. Прислушаемся к Г. Г. Шпету: «В идее можно даже сказать: форма и содержание — одно. Это значит, что чем больше мы будем углубляться в анализ заданного, тем больше мы будем убеждаться, что оно ad infinitum идущее скопление, преплетение, ткань форм. И таков собственно даже закон метода: всякая задача решается через разрешение данного содержания в систему форм»74.
Близкие к этому мысли афористически выразил М. К. Мамардашвили: «Форма — это то, что со-держит. Так же как хорошо ско ванный обруч со-держит. Форма есть некоторое со-пряжение или такое напряжение, что оно может держать. То, что содержится, то
ибудет содержанием»75. Но это содержание уже выражено на язы ке неких форм, пусть даже форм неосознаваемых, во всяком слу чае, трудно визуализируемых и вербализуемых. Без этого оно просто не существует. Задача может состоять в том, чтобы осво бодить его от них, выразить в иной форме, тем самым осознать его, самому увидеть, предъявить другим. Иными словами, разре шить (воплотить) содержание в формы слова, образа или дей ствия. Выше уже шла речь о том, что действие, слово и образ в своем взаимодействии или в своеобразном диалоге постоянно
74 ШпетГ. Г. Эстетические фрагменты// ШпетГ. Г. Сочинения. М., 1989. С. 424.
75 МамардашвилиМ. К. Кантианские вариации. М., 1997. С. 87.
«прорастают» друг в друга, переплетаются и обогащают друг дру га, образуют бахрому форм. Не только прорастают, но и «перера стают» самих себя. На этом основано, на этом строится и разви вается цементирующее их смысловое единство.
Если мы возьмем привычное разделение психических про цессов, то для перцепции важна чувственная ткань (ткань чувст венных форм), для действия — биодинамическая ткань, для чувст ва — аффективная ткань. Сказанное лишь ограниченно верно, так как в формировании образа, чувства и действия участвуют все перечисленные виды ткани. Равным образом, и для слова характерно переплетение чувственной, биодинамической и аффективной ткани. Как говорилось выше, психология знает разные пути к мысли: от действия, от образа, от слова, от чувства. Вся эта разноголосица объясняется тем, что на мысли, как и на произведении искусства, которое, конечно же, тоже есть мысль, нет «говорящих следов» (выражение Н. Н. Волкова) творческо го процесса их созидания. Вот что о происхождении мысли го ворит М. М. Бахтин: «В себе значимое содержание возможного переживания —мысль не падает в мою голову случайно, как ме теор из другого мира, оставаясь там замкнутым и непроницаемым. Оно вплетено в единую ткань моего эмоционально-волевого, действенно-живого мышления-переживания как его существен ный момент»76. Значит, при всей возможной, иногда поразитель ной глубине и прозрачности мысли, по своему происхождению она гетерогенна, синкретична. В ее порождении участвуют все силы души. То же и с другими творениями человека, в том числе с поражающими своим совершенством произведениями искус ства. Попробуем хотя бы схематически представить, что проис ходит при их создании.
Разместим слово, образ и действие в углах треугольника — любимой фигуры философов, лингвистов, психологов. В нашем варианте слово, действие и образ взаимно отражаются, порожда ются, опосредствуют, а по сути развивают и строят друг друга. Это своего рода функциональная полифония и полисемия, предпо лагающие выделение ведущей ноты, голоса, доминирующей фор мы. Если нужен поясняющий образ, то подобное выделение мо
п БахтинМ. М. Кфилософии поступка// БахтинМ. М. Работы 1920-х го дов. Киев, 1994. С 36.
жет быть представлено как мысленное вращение треугольника по или против часовой стрелки. В результате вращения («каче ния >) его вершиной может стать любой из этих функциональ ных органов, выступающих в роли средств решения задачи. (Об раз «качелей» преследует и меня: от него очень трудно освобо диться.) Доминирование того или другого определяется не толь ко предметным содержанием и смыслом решаемой задачи, но также арсеналом динамических внутренних форм, которые могут быть логическими, в смысле Шпета, а могут подчиняться особой логике перцептивных действий (оперирование и манипулиро вание, например, зрительным образом) или логике предметных исполнительных действий — от манипулятивных до орудийных.
Еще раз прислушаемся к рассказу А. Эйнштейна своему дру гу — психологу М. Вертгеймеру —о работе над теорией относи тельности, занявшей 7 лет: главным на протяжении всего этого времени было «ощущение направленности, непосредственного движения к чему-то конкретному. Конечно, очень трудно выра зить это ощущение словами, но оно определенно присутство вало и его следует отличать от более поздних размышлений о рациональной форме решения. Несомненно за этой направлен ностью всегда стоит что-то логическое, но у меня оно присут ствует в виде некоего зрительного образа»77. Такое качение есть правило и норма; оно представляет собой опробование цели (задачи) средствами, поиск языка, на котором задача имеет реше ние. Доминирование не исключает, а предполагает диалог, сотруд ничество. Не забудем, что какой бы язык решения не был выбран, он содержит в качестве своей внутренней формы остальные. От ношения между словом, действием и образом предполагают так же взаимозаместимость. К. Лешли сказал бы эквипотенциаль ность, конечно, имеющую определенные границы, не полную.
«Треугольник» — это довольно скудная метафора. Происходя щее напоминает, скорее, духовный и интеллектуальный пла вильный тигель, в котором переплавляются, смешиваются, разъединяются внутренние формы слова, действия, образа. В нем «внутренний огонь, пламенея, то больше, то меньше, то ярче, то приглушенней, то живее, то медленней, обычно переливается в выражение каждой мысли и каждой рвущейся вовне череды об
77 ВертгеймерМ. Продуктивное мышление. М., 1987. С. 263—264.