Канун революции

Джон Лильберн родился в1615 г. в Сандерленде, близ Ньюкасла. Хотя его ро­дословная была, безусловно, дворянской, однако генеало­гически она оказалась довольно своеобразной. Его отец Ричард, потомок рода Лильберков, на протяжении столе­тий связанного с северными английскими графствами Дэрем и Норсемберленд, являлся лордом сравнительно небольшого манора Тикли-Панчардон (Дэрем). Мать Джона, Маргарет, была дочерью Томаса Хиксона, при­дворного министериала — хранителя гардероба в коро­левском дворце в Гринвиче. Это сочетание мелкопоме­стных традиций и распорядков на отдаленном севере Англии и придворных нравов близ столицы сказалось впоследствии в судьбе Джона Лильберна.

Хотя социальная структура северных графств (в срав­нении с южными) была в общем еще весьма незначитель­но затронута раннекапиталистическим укладом, многие джентльмены были и здесь втянуты в предприниматель­скую и торговую деятельность. В числе этих «новых дворян» находились близкие родственники Джона Лиль­берна, разбогатевшие на арендах угольных копей и пере­возке каменного угля морским путем для сбыта его на юге страны, прежде всего в Лондоне ***. Судя по тому, что во владении отца Лильберна площадь лугов и пастбищ намного превышала площадь пахоты, нетрудно предполо­жить, что он либо выращивал скот для продажи, либо торговал сеном.

Может быть, именно связи Ричарда Лильберна на юге страны и побудили его определить четырнадцатилетнего Джона — как младшего сына в семье и по обычаю <'новых дворян» того времени — в торговые ученики не в ближнем Ньюкасле, а к лондонскому оптовому торговцу шерстяными изделиями Томасу Хьюсону. Это случилось в 1629 г. Что успел юный Лильберн к этому времени усвоить из школьной науки, остается неясным. Очевидно лишь одно: дальше королевской грамматической (т. е. на­чальной) школы в Сандерленде он не пошел. По его собственному признанию, он владел латынью и начатками греческого и, следовательно, читал хрестоматийных ан­тичных авторов.

Если же судить по его многочисленным ссылкам на источники, то помимо несомненного таланта драматиза­ции событий своей биографии и умения представить их как иллюстрации общенациональных, общенародных проблем, помимо склонности к экзальтации и оборотам разговорной речи в них обращает на себя внимание разве что наличие ходовых в то время латинских изречений и дежурных библейских образов и притч.

Что же касается знания «элементов» английского общего и конституционного права, а также драматической истории Реформации, то это приобретено было Лильберном впоследствии самостоятельно, путем интенсивного домашнего чтения. Благо королевские власти и вслед за ними поднявший против них восстание Долгий парламент обеспечивали ему для самообразования достаточно «сво­бодного» времени, запрятывая его на долгие годы в тюрь­мы.

По его признанию, даже на положении торгового ученика, в общем, более привилегированном в сравнении с положением учеников ремесленных, он «распола­гал достаточным свободным временем... использовав­шимся для чтения Библии, «Книги мучеников».

Лютера, Кальвина, Безы, Картрайта, Перкинса... и мно­гих других подобных книг, которые приобретал на соб­ственные деньги». С детства подготовленный к восприя­тию пуританской проповеди, Джон оказался в центре ее в Лондоне, в котором кипение страстей, ею вызываемое, захватывало все более широкие слои торгового и ремес­ленного люда, в том числе и пылкую среду ученичества. Никогда еще пуританские проповедники не собирали столь отзывчивую и массовую аудиторию. Пуританские памфлеты, частично печатавшиеся за рубежом и тайно ввозившиеся в Англию, покупались нарасхват.

Это были первые годы беспарламентского правления Карла I Стюарта, когда во главе английской церкви оказался архиепископ Лод, методами истинно драконов­скими выкорчевывавший в ней пуританскую «ересь» и устанавливавший единообразие культа, который все больше приближался к католическому.

Стоит ли удивляться тому, что пылкий по натуре Лильберн не только зачитывался сочинениями пуритан­ских проповедников, но и пожелал активно содействовать их распространению. В конце 1637 г. он был арестован по обвинению в печатании в Голландии, куда он в начале этого года выехал (под предлогом поиска занятий, по­скольку его хозяин Томас Хьюсон закрывал свою конто­ру), и переправке в Англию нескольких тысяч экземпля­ров сочинения доктора Баствика «Литания», содержавше­го нападки на епископов. Суть этого сочинения хорошо передана в одной из содержавшихся в нем молитв: «От чумы и голода, от епископов, священников, дьяконов спаси нас, боже милосердный».

В качестве иллюстрации твердости духа юного пури­танина Лильберна ** и его изворотливости на допросе, достойной более зрелого борца, приведем отрывок из диалога между главным клерком королевского поверенно­го (прокурора) и Лильберном.

Вот как Лильберн рассказывает о первом после ареста допросе: «Клерк, производивший дознание... посадил меня перед собой и начал следующим образом:

• Мистер Лильберн, каково ваше христианское имя?

• Я ответил: Джон.

• Жили ли вы в Лондоне до того, как отправилисьв Голландию?

• Да,— ответил я.

• Где?

• Вблизи Лондонстоуна.

• Ас кем вы проживали?

• С Томасом Хьюсоном.

• Чем он торгует?

• Сукном.

• Сколько времени вы служили у него?

• Около пяти лет,

• Каковы были причины вашего отъезда?

• Зная, что мой хозяин хочет оставить свое торговое дело, я часто напоминал ему, что я могу взять на себя ведение дел. Наконец он согласился со мной; затем я уехал домой, чтобы заручиться согласием родителей, после чего отправился в Голландию.

• Где вы жили в Голландии?

• В Роттердаме.

• И оттуда вы поехали в Амстердам?

• Да, я был в Амстердаме.

• Какие книги вы видели в Голландии?

• О, весьма много книг. В каждой книжной лавке можно было видеть большое количество книг.

• Я это знаю, но меня интересует, видели ли вы ответ доктора Баствика сэру Джону Бэнксу и книгу его «Литания»?

• Да, я видел их там, но, если бы вам было угодно съездить туда, вы могли бы купить сотни таких книгу книготорговцев, было бы только желание…

• Кем напечатаны все эти книги?

• Я не знаю.

• Кому было поручено их печатание?

• Я совершенно не знаю этого.

• Но разве вы не переслали некоторые из этих книг сюда?

• Ни одной из них.

• Видели ли вы там некоего Харчеста?

• Да, я видел этого человека.

• Где вы его видели?

• Я встретился с ним однажды в Амстердаме.

Как часто вы встречались с ним?

• Дважды в день.

• Не занимался ли он пересылкой книг?

• Если он и переслал их, это меня не касается, в его дела я не был посвящен.

• Но разве он не написал письма по вашему распоряжению?

• Что он писал, я знаю не больше вас самих.

• Виделись ли вы с ним где-нибудь в другом месте?

• Да, я видел его в Роттердаме.

• Что за разговоры у вас были с ним?

• У меня, их было мало. Но почему вы задаете мне все эти вопросы? Они не имеют никакого отношения к моему аресту, я прошу перейти прямо к делу, по которому я обвинен и посажен под стражу.

• Напротив, все эти вопросы имеют самое прямое отношение к делу, по которому вы находитесь под стражей. Знаете ли вы кого-нибудь из пересылавших эти книги?

• Что другие делают, это меня нисколько не касается, и я не должен расследовать это; мне достаточно наблюдать за своими собственными делами.

• Хорошо, но у нас имеются показания некоего Эдмонда Чиллингтона, знаете ли, такого?

• Да, знаю.

• Как давно вы познакомились с ним?

• Незадолго до моего отъезда.

• Знаете ли вы некоего Джона Уортона?

• Нет.

• Вы не знаете? Он декатировщик сукна.

• Да, я знаю его, но я не припомнил второго его имени.

• Как давно вы знакомы с ним? И как вы познакомились?

• Я не могу точно сказать этого.

• О чем вы беседовали с Чиллингтоном до прибытия в город?

Я не обязан говорить вам об этом. Однако, сэр, что за вопросы вы мне задаете? Они не имеют никакого отношения к моему аресту, так как не мог же я попасть в тюрь­му только за то, что видел, о чем-то разговаривал с тем или другим человеком, и за то, что он пересылал книги. А поэтому я не желаю отвечать ни на один из вопросов. Я вижу, что всем этим допросом вы хотите загнать меня в ловушку, так как у вас нет никаких доказательств против меня, вы хотите добыть их путем этого допроса, а потому, если вы не будете задавать мне вопросы посуществу моего обвинения, я отказываюсь вам отвечать. На обвинение же, предъявленное мне, будто я пересылал книги, я ясно говорю: я не переслал ни одной книги. Пусть мои обвинители лицом к лицу предъявят мне свои обвине­ния, чтобы я мог защищаться. Вот все что я вам скажу. Если сами меня начнете спрашивать о другом, я отвечу вам молчанием.

• Положим, у нас есть средство заставить вас отвечать.

• Я не знаю, что вы сделаете со мной, только одно я прошу вас заметить: я отказываюсь отвечать не из презрения, а просто потому, что... я боюсь, что своими словами могу повредить себе.

• Вам все-таки лучше отвечать, так как у меня два показания, обвиняющие вас.

• Кто меня обвиняет?

• Вас обвиняет Чиллингтон в том, что вы напечатали от 10 до 17 тысяч книг в Голландии, что они обошлись вам в 80 ф. ст., что у вас в Дельфте была комната у мистера Джона Футса, где, по его мнению, вы скрывали книги.

• Я не верю, чтобы Чиллингтон говорил эти вещи.

• А получили вы деньги от Уорта по приезде в Лондон, не правда ли?

— Ну и что же из того, что получил?

• Что были за книги?

• Я не могу сказать этого... делайте что хотите.

• Но если вы не будете нам отвечать, мы можем отослать вас туда, откуда вы прибыли.

• Делайте, что хотите.

Приговор Звездной палаты был жестоким: штраф в 500 ф. ст. и, сверх того, «бичевать беспощадно от Флитской тюрьмы, где содержался Лильберн, до Вестминсте­ра». Полураздетый, с руками, привязанными к задней стенке медленно движущейся телеги, сопровождаемый тюремщиком, вооруженным бичом из трех ремней. Про­цессия двигалась нарочито медленно, бич мерно подни­мался и с силой опускался на голую спину, быстро превращавшуюся в сплошное кровавое месиво. День был необычайно жарким. Солнце нестерпимо жгло непокры­тую голову, пот и пыль слепили его глаза. Многие горожане, ставшие свидетелями этой экзекуции, плакали, другие из сочувствия и солидарности с жертвой ее следо­вали за телегой.

Между Флитской тюрьмой и позорным столбом, установленным у Вестминстерских ворот, на спину Лильберна обрушилось пятьсот ударов бича. После этого истязания он должен был два часа неподвижно простоять на солнцепеке у столба, к которому его голова была при­креплена надетой на шею деревянной колодкой. Пре­возмогая адскую боль, Лильберн нашел в себе силы для нового проявления мужества и обратился к стоявшей на площади толпе с речью, в которой рассказал о причинах своего ареста, и затем обрушился на власть епископов — «отродье дьявола». Когда же стражники побоями застави­ли его замолчать, обливавшийся кровью Лильберн неожи­данно вытащил из карманов брюк свертки припрятанных памфлетов и бросил их в толпу. Стоическое поведение юного мученика «за истинную веру» буквально потрясло ее, и он с этого дня прослыл в Лондоне «свободнорожден­ным Джоном».

Вскоре после возвращения в тюрьму Лильберна ожи­дал новый приговор Звездной палаты: в наказание за «возмутительное» поведение у позорного столба содер­жать узника в яме, в отдаленной части тюрьмы, ско­ванным по рукам и ногам двойной цепью. Тяжелоболь­ной, лишенный помощи врача, он был оставлен на попече­ние старой надсмотрщицы, т. е. по сути брошен на погибель (или в надежде, что он в состоянии полной беспомощности будет убит кем-либо из подосланных за­ключенных).

К счастью, не случилось ни то, ни другое: победила молодость узника и высокий дух мученичества, «пред­назначенного ему по великой милости всевышнего». Лильберн выжил. И более того, в этих нечеловеческих условиях, находясь в полной и строжайшей изоляции, он ухитрился, неизвестно каким путем, достать писчий мате­риал, написать первые свои памфлеты, передать их на свободу, где они были вскоре опубликованы его друзь­ями.

Первый памфлет был написан до экзекуции и озаглав­лен «Испытание христианина» (12 марта 1638 г.), следу­ющий за ним — «Дело зверя» — после нее. В них со­держалось описание его ареста, допроса, публичного бичевания и пересказана речь, с которой он обратился к собравшимся. В августе из тюрьмы последовал третий памфлет под названием «Изыди из нее, народ мой...» *, в котором Лильберн страстно убеждал в необходимости отделения (ухода) пуритан от церкви папистских прела­тов (т. е. из церкви англиканской, государевой). В нем содержалось заверение, которому Лильберн ценой тяже­лых духовных и физических испытаний был верен до конца своих дней: «Останусь ли жить или умру, но я буду говорить, что думаю, свободно и мужественно».

Между тем условия тюремного заключения остава­лись для Лильберна крайне тяжелыми. В петиции на имя Тайного совета он жаловался, что слепнет в своей полу­темной клетке, что болен. Ночью его преследуют кошма­ры, он опасался, что в темноте его убьют по приказу архиепископа. Не надеясь на то, что жалоба достигнет адресата, Лильберн присовокупил ее к обращению к наро­ду «Крик (о помощи) бедного человека», в котором просил приходить к тюрьме и ежедневно его окликать, дабы его убийство не могло совершиться тихо, «в углу». В одиночном заключении Лильберн находился четыре месяца, и все это время в цепях, доставлявших ему не­стерпимую боль при малейшем движении рукой или ногой. Однако и после того, как цепи с него были сняты, его условия ненамного улучшились, и причина тому — его нежелание потворствовать режиму коррупции, царившей в тогдашних тюрьмах.

Дело в том, что, поскольку тюремщики не получали государственного вознаграждения — они должны были содержать себя за счет мздоимства с заключенных за каждую «услугу» (передача вещей или пищи, посещения, прогулки заключенных),— следовало «подносить» стра­жам довольно значительные суммы. Возмущение Лиль­берна этими порядками восстановило против него тю­ремщиков. В начале 1639 г. он настолько ослаб, что без посторонней помощи не мог уже передвигаться. В мае того же года он обратился с призывом к лондонским ученикам, побуждая их просить у лорда-мэра о переводе его в дру­гую тюрьму, где он чувствовал бы себя в большей безо­пасности. И тем не менее и в этих условиях пуританский экстаз не оставлял узника. «В моей невинной груди — сердце солдата»,— заверял он своих коллег-единомыш­ленников. С распространением этого памфлета Лильберна связывают бунт учеников против архиепископа в Трои­цын день этого года. В таких условиях Лильберн оста­вался в тюрьме вплоть до начала революции — созыва Долгого парламента в 1640 г. В этот год ему исполнилось 25 лет.