Глава VI Общие постановления

Статья 189

     Дополнительные объяснения к государственной уставной грамоте и к законным основаниям, в ней содержащимся, изложены будут в образовательных учреждениях и в частных установлениях.

Статья 190

     Последние указы назначат те губернии и области, которые имеют быть соединены в наместничества и пользоваться политическими правами, в народном представительстве заключающимися.

Статья 191

     Все прежние законы, указы и уставы, противные сей грамоте, отменяются.  Убедившись в совести, что вышеизложенные коренные постановления соответствуют отеческим нашим желаниям утвердить благосостояние и спокойствие любезных наших верноподданных, основать неприкосновенность их лиц и собственности и охранить ненарушимость их прав гражданских и политических, мы жалуем им сию уставную грамоту, которую признаем за себя и преемников наших коренным и уставным законом нашего государства, предоставляя себе оную дополнить. Повелеваем всем государственным властям содействовать ее исполнению.

Гарлиб меркель. «латыши, особенно в ливонии в конце философского столетия»

Гарлиб (Готлиб) Меркель (1769—1850), сын пастора Лифляндской губернии, выдающийся деятель, много сделавший для привлечения общественного внимания к тяжелейшему положению народов Прибалтики. Латыши и эсты составляли основную массу населения Прибалтики, занимавшуюся земледельческим трудом. Немецкие бароны — последыши, по словам Маркса, «псов-рыцарей», завоевавших Прибалтику в XIII в., и пришлые немецкие поселенцы установили для латышей и эстов жестокий крепостнический режим. Не раз подымали закрепощенные крестьяне Латвии и Эстонии восстания против социального и национального гнета немецких баронов помещиков.

Меркель выступил с защитой прав порабощенных прибалтийских народов, в первую очередь латышей. Он издал свою известную книгу «Латыши, особенно в Ливонии, в конце философского столетия» (Лейпциг, 1796). Книга Меркеля доказывала необходимость освобождения латышских крестьян от крепостной зависимости и наделения их землей. Под влиянием книги Меркеля выступил со своей книгой Петри (1802), отстаивавший освобождение эстов. Деятельность Меркеля послужила одним изтолчков к освобождению крестьян Лифляндской и Курляндской губерний в 1804—1819 гг.

Ниже приведены отрывки из книги Меркеля, в которых автор с позиций просветителя «философского столетия» дал характеристику крепостных латышских крестьян, их быта и повинностей.

(См.: Г. Меркель, Латыши, особенно в Ливонии, в исходе философского столетия, перев. с немецкого А. Н. Шемякина. «Чтения в Обществе истории и древностей российских», М., 1870( кн. I, отд. IV, стр. 1—178. Приведенные отрывки см. на стр. 15 17, 21J 22, 23—24, 38—42, 43—45, 47. 48—50.)

По одежде и поведению крестьянина почти безошибочно можно узнать его господ. Если господин добр и человеколюбив, платье крестьянина прилично, лошадь его хорошо накормлена. Он говорит самонадеянно и уверенно, часто с настоящею вежливостью и принимает предложенный подарок с ласковою, иногда и насмешливою, благодарностью. Если помещик не скуп, а только властолюбив, поселянин с наружным довольством соединяет низкое подличанье и хитрое лукавство. За то крепостной, угнетенный корыстью, раб тащится лениво с всклокоченными волосами, в лохмотьях, так боязлив, что едва осмеливается отвечать на вопрос чужого человека, и за самый ничтожный подарок, часто даже ни за что, целует у него полы кафтана, или сапог, если подозревает, что он знаком с его господином. Вообще рабская пугливость и недоверие — самые выдающиеся черты в характере ливонского крестьянина. За 30 шагов, даже проходя мимо помещичьего дома, он снимает шляпу и приседает: нельзя сказать, кланяется, при всяком взгляде на помещика. Потом он крадется, понурив голову, чтобы поцеловать у него кафтан, или ногу. Если этот заговорит с ним, он подозревает при всяком вопросе своекорыстную хитрость и отвечает двусмысленно. Тысячи опытов научили его, что ничего нет легче, как проболтаться перед жадной корыстью дворян, оттого он чрезвычайно и затрудняет для немца полное знакомство с ним самим, его положением, хозяйственными способами и доходами, даже и лекарственными средствами, которыми пользуются. О самом пустом деле говорит он таинственно, всё называет себя несчастным и бедным, всё перечитывает целую вереницу невзгод, с ним повстречавшихся. Впоследствии увидим, на сколько логично и разумно такое поведение.

Ненависть, в соединении с горьким отвращением, единственное сильное чувство, к которому способны совсем пригнетенные сердца. Тысячью разных способов латыш высказывает это чувство к своим притеснителям. «Немец» в его откровенном разговоре означает всё спесивое, алчное, злое, словом, все ненавистное. «Ты немец!», вскричала одна, лежавшая на земле женщина повалившей ее бодливой корове. «Немцы идут!» ужасное слово, которым унимают кричащих детей. Одна мать уговаривала бежать своих ребятишек, увидавши гуляющего по близости господина: «Бегите!» сказала она; «Разве не видите, как уж он виляет палкой!» Дворянин, которого, впрочем, считают предусмотрительным и знатоком людей, позвал не детей, чтобы рассеять их страх ласками, или гостинцем, а мать — обругал ее и погрозился дать ей розог.

Но вот случай поважнее. Когда, много лет тому назад, в Ф. было возмушение, крестьяне убили на большой дороге одного проходившего мимо охотника. Убийцы сказали в суде, что он совсем незнаком им, но, ведь он был «Немец».

Подобные отзывы вырываются у латышей так часто, так отвечают их положению и так знаменательны для силы народа, что немец, какого бы то ни было сословия, часто сознается, что «при общем восстании ни одна немецкая нога не уплетется оттуда»; чувствуют тайный трепет, как только станет подвигаться война к их пределам, или какая нибудь область будет очищена от войск; особливо с тех пор, как Поселяне показали столько упорства и смелости в смятениях из-за поголовной подати (1784 г.), что самые войска только с трудом могли их опять загнать в их неволю. «Наши иноземные враги, был общий говор ¹ во время Шведской и Польской войны, сделают нам немного¹, а вот внутренние...»

...Он (ливонский крестьянин) замысловат, изобретателен, даровит, когда есть у него досужный и свободный час на это. Выражается он всегда почти в сравнениях и образах, точно житель Востока; его суждения обыкновенно очень метки, часто остроумны до едкости. Да и его ремесленная деятельность заслуживает удивления. Не говоря уже о том, что он сам выделывает домашние и ,земледельческие орудия, кроме железных, между латышами есть разного рода ремесленники, которые почти всегда самоучкою сделались такими, и часто по справедливости предпочитаются немецким. Даже иногда один и тот же латыш занимается многими ремеслами. Так в А... я видел одного, который был каменщик, кузнец и слесарь; другой такой же был и мельник, и плотник, и столяр, и токарь, и делал такие хорошие вещи, что господа пользовались для самой деликатной работы им одним, но редко немцами. Но обыкновенно их дарование, которому во всякой другой стране стали бы удивляться, для них более вредно, чем полезно. Дворяне велят им приходить на господский двор вместо пахарей, которых они обязаны выставлять и работать на себя беспрестанно. Какая несправедливость! Потому что прибыток хорошего ремесленника далеко выше поденной платы пахаря. Да если и не бывает того, то своего крепостного никогда не спрашивают, во что он ценит свою работу, а дают ему, что хотят, или не дают ровно ничего, а роптать он не смеет. Да и вот еще что: без особенного позволения господина он не может работать ни на кого постороннего. Мне известен случай, что один каменщик работал на чужом дворе, но господин из одной прижимки отозвал его оттуда под страхом розог, и запретил ему там класть даже камень на камень. Разумеется, он лишился и платы за недоконченную работу…

...В таком положении только чудо могло бы сохранить латыша от малодушия и лени. Даже и обработка собственного поля нисколько не занимает его. Изобильная жатва, как говорили мы выше, выручит его не надолго, а господа все же должны давать ему хлеба, если не хотят потерять пахаря для своих полей: рассуждение, которое очень часто можно от него слышать...

...Притупленность чувства всегда соединяется с недостаточною, или слишком уже высокою, образованностью, точно так же, как ни голод, ни пресыщение не допускают вкуса к музыке. А которое из двух на стороне латыша, я уже определил вполне.

На многие столетия они отстали в развитии. Большая часть их не умеет читать и очень не многие пишут. Хоть и везде почти наопределяли немецких учителей, только неодолимые препятствия делают это распоряжение напрасным. Крестьяне, которые должны посылать своих детей за несколько миль в училище, слишком бедны, чтобы давать им зимою необходимое содержание, часто даже и одевать их. За то летом совсем нельзя и думать об учении. На 8-м году возраста дети пасут скот, на 13-м во многих местах мальчик уж пашет. Должностные занятия учителей, которые, для сохранения себя от голода, почти все должны заниматься каким-нибудь ремеслом, ограничиваются только преподаванием катехизиса для готовящихся к приобщению, да прислугою в церквах пасторам. Обучение детей предоставляется невеждам родителям, и таким образом глупость и суеверие, ни сколько не убывая, переходят, как наследство, к следующему поколению...

...Повинности крестьян в каждом поместье различны, по мысли и потребностям господина, по тому, что его воля единственный закон. Но как она одинакова почти везде, то не велика и разница. Как скоро в поместье выдумают новую повинность, соседи подражают тому, и в несколько лет она становится обыкновенного во всей стране. Только разница в почве и положении поместья производит различие в повинностях и состоянии крестьянина. Впрочем, я должен наперед заметить, что источники моих известий — слова разных дворян и проповедников, которые я тщательно сличал с показаниями их крестьян.

Крестьянские дворы в Ливонии считаются по гакам, т. е. по числу рабочих мужчин и пространству пахотной земли. Каждый гак разделяется на два, четыре или более крестьянских дворов с их угодьями. Четверные гакнеры чаще всего: следовательно, их-то и буду разуметь, говоря о крестьянских дворах или избах, со всеми их угодьями.

Четверной гак должен быть занят, по крайней мере, тремя рабочими мужчинами и столькими же женщинами. На нем редко сеется больше шести мер (Loof); соразмерно тому и количество луговой земли, выгонов и лесу. В урожайные годы жатва во многих местах дает 10, в других едва 6 зерен с посева. Полагая средним числом, четверной гакнер получает от 48 до 50 мер ржи с посева. Но на шесть рабочих людей безошибочно надобно считать двоих стариков и четверых детей (не упоминая грудных младенцев), и на каждого из них по 5 лоофов ржи, так что для всей семьи 60 лоофов хлеба. Следовательно, в обыкновенные годы у каждого четверного недостает 14 мер; кроме того, ему должно отдать из своей жатвы оброк господскому двору, школьному учителю, проповеднику, надобно еще уплатить с лихвою прошлогодние долги (17-й процент в полгода). Когда не в самые урожайные годы общий голод рассвирепствуется по стране, доходит до того, что латыш примешивает в муку ччмень, овес, а всего ольше мякину; в апреле получает пособие с господского двора и достает кое-какую небольшую прибыль на стороне, что однако ж, совсем нбе следует ставить в достоинство краю. После скудной жатвы люди часто умирают с голоду. В городах так и кишат нищие, у которых недостает не силы и охоты, а только случая к промыслу, и которые прибегают к самым неестественным питательным средствам. Обыкновенное следствие того повальные болезни.

Станем, впрочем, говорить об одних урожайных жатвах; забудем, что добыватель хлеба, кормилец других сословий, не должен есть хлеб с мякиной, и тогда найдем, однако ж, что крестьянин трудом достает себе у своей земли одно только насыщение. Из чего ж удовлетворить ему другие нужды? Овечье стадо, может быть, дает ему необходимую одежду, льняное поле — белье. Но в этом имеют нужду и его дети; ему, как человеку, необходимо иногда пользоваться освежением в обществе кабачка, чтобы не прийти в расслабление и не пасть под бременем своего несчастия. Чтобы достать на это денег, ему ничего не остается больше, как продать запас сена и заставить голодать свой скот, сбыть осенью свою пшеницу, и притом еще ходить в лохмотьях и делать долги: грустная, но неизбежная доля! Бедняку нельзя сделать никакой попытки, для доставления себе лучшего положения, если он не хочет, чтобы с ним поступили, как с преступником. Его бедствие законно и его иго несокрушимо. Надо принимать его за милость, — и быть нищим: посмотрим, что он обязан сделать за это.

Четверной гакнер работает на барщине понедельно, с одним работником и лошадью, следовательно, от 24 до 25 недель в год. Летом этих работников употребляют для запашки, а во время посева их требуют втрое больше. Чтобы ленивый не работал слишком мало, отеческая попечительность дворян выдумала средство отмеривать каждому пахарю участок поля для дневной работы. «Очень хорошо!» вскричат при первом взгляде. Но если вникнуть попристальнее, окажется, что здесь, как и везде, введено прекрасное распоряжение, чтобы употреблять его во зло. Каждый работник таким образом получает на свое попечение известный участок поля, но в случае дурной погоды отпускают его домой, а что он там станет делать теперь? Дождик льет и на крестьянском поле так же хорошо, как на господском. За то, когда настанет ведро, тогда уж двое, или трое, мужчин должны поспеть наверстать упущенное не по их вине, а крестьянское поле остается без всякого попечения. Понятно ли, отчего крестьянские посевы дают так мало прибыли?

Мало того! Господский двор распространяет свои поля по произволу, не подавая, однако ж, возмутительного вида, будто бы он увеличивает барщинную работу; потому что не требует же двух пахарей в неделю. Он отмеривает только на каждого сот- нею квадратных сажен больше: ему и можно делать это, потому что отношение господской земли к крестьянской не определено никаким законом. Если же работник не может обработать, сколько положено в неделю, тогда он заленился, и его хозяин- крестьянин должен обрабатывать остальное.

В некоторых поместьях пошли еще дальше, как бы ни казалось это невероятным. Отмеривают каждому домохозяину участок поля, который он должен вспахать, обсеять и сжать для господского двора. Кроме того, он же выставь еще работника, а этого употребляют для обработки полей новозаводимых усадеб, которые называют здесь мызами. По прошествии нескольких лет и они тоже отмериваются домохозяевам крестьянам и заводятся новые мызы. Так это и идет, на сколько станет места, а в Ливонии недостаток в нем окажется не так-то скоро. В большей части уездов (округов) необработанных мест еще довольно. Господский двор умножает свое скотоводство, свой посев, свои доходы, а крестьяне?

Зимою понедельные работники должны каждый день нару- бить и привезти дров, несмотря ни на какую погоду. Некоторые рассудительные господа завели такой порядок, чтобы во время осенних дождей дрова рубили в лесу, а возили бы их по хорошему санному пути, но, к сожалению, то и другое делается посредством, так называемой, чрезвычайной артельной работы. Большая часть помещиков только тем и ограничивает свою попечительность, что заставляет мерять сажени...

...Кроме этих работников на лошадях, четверной гакнер посылает через каждую неделю одного пешего; вся же вотчина ставит еженедельно от двух до четырех взрослых пастухов, а в воскресные и праздничные дни множество сторожей.

Потом происходит удобрение и посев бесплатно с двумя, или тремя лошадьми от каждой крестьянской семьи. Для сенокоса, жнитва и всякой большой работы, каждый крестьянский двор ставит троих, четверых, пятерых человек, или сколько угодно будет господскому двору, так что на барщину собираются все годные к работе. А собственное крестьянское хозяйство останавливается, поле стоит не засеянное, сено гниет, рожь осыпается. Да что за дело до того? Помещик воспользовался хорошей погодой и не боится уж никакого ущерба.

За такую артельную работу (здесь зовут ее «Talkus») во все то время, пока она продолжается, в некоторых поместьях крестьяне получают пищу; в других всякому домохозяину ежегодно дается одна, или две, меры пшеницы, в большей части и совсем ничего не дается, и, однако ж, надобно проработать все лето за такие артельные угощения.

Для крестьянина ничего нет вреднее такой артельной работы, отнимающей у него, как нарочно, в самую важную пору года, работников, которых кормил он всю зиму. В не очень урожайных уездах уже одного этого распоряжения достаточно, чтобы пустить крестьянина по миру, и, однако ж, на нем еще больше повинностей. Если помещик хочет строиться, он без дальнего приказывает вотчине навозить лесу и поставить плотников. Если хочет ловить рыбу, пилить тес, мыть полы, или понадобится послать куда и т. п., он призывает к себе, кого ему угодно: когда же крестьянину обрабатывать свое поле? По воскресеньям и праздникам. Печальная картина, если посмотреть, как эти бедняки, сгорбившись над плугом, либо с серпом и косою в руках, в поте лица влачат свою бедную долю в такие дни, когда зажиточный добрый человек дает отдохнуть даже своему скоту. Сколько может быть вздохов! На проклятия у них не стает уже духа. Сколько слез отчаяния умоляют небо о справедливости! Все это пустяки! Слишком просвещены, чтоб обращать внимание на такие чувствительные вещи! Вместо того, нашли средство присвоить себе и часть воскресения. В этот день крестьянин работает же по доброй воле: пусть же он потрудится и для господ. С этой целью, если работники с своими лошадьми рано явятся в понедельник на барщину, то должны привезти воз тростниковой травы для постилки, или березового хворосту для ночного корма овцам. Пешие же работники, все без исключения, смотря по времени года, должны поставлять грибы, ягоды, раки, орехи и прочее.

Этих последних оброков, вынуждающих крестьянина жертвовать жадности своих властей и воскресеньем, ни разрешает ни приказывает ни один закон. Считают их пустяками, и предоставляют всю сумму их госпоже дома (однако ж, на самом-то деле они не пустяки, потому что стоят времени и трудов и подают случай к новым мошенничествам и обидам): это ее департамент, в котором она играет роль власти и делает жестокости. На это, впрочем, у ней и без того есть случаи. Она также сгоняет к себе так часто и столько девушек, сколько ей угодно, для сажанья капусты, картофеля, для стирки, обработки льна, пеньки, шерсти. Кроме того всякая семья должна напрясть на дому от 3 до 6 фунтов льна для господского двора. Если пряжа выйдет не довольно тонка, за лен надо заплатить и напрясть другую, а награждение розгами тоже не забывается. За то милостивой госпоже достанется удовольствие похвастать тонкостью своих полотен и набить ими сундук с приданым своих дочерей, на котором, к счастью, слезы высеченных не оставляют никакого пятна.

В тех местностях, где можно сплавлять лес зимою, кроме всяких других повинностей, крестьяне должны еще нарубить многие сотни бревен и столько же сажен дров, и сплавить их на свой счет в город. В других местах, где все топливо уже сожжено, крестьяне должны ставить людей для разработки торфа. Короче сказать, всякой род прибыли, придуманный помещиком, всякая новая потребность, которую он почувствует — новая тягость для несчастного латыша...

...Другой род барщины — перевозка господских прибытков. Они состоят изо льна, пшеницы, водки, сена, птицы, откормленного скота, масла и тому подобного. Во многих местах крестьяне должны тащиться с ними в город от 30 до 40 немецких миль, а часто, с таким же тяжелым грузом, и назад оттуда. Правда, что никакой другой сбыт произведений не возможен в такой не богатой городами стране (ливонские города в Германии по большей части стали бы очень незначительными торговыми местечками). Но зачем же не постановят строго, как велика должна быть возка на барина для каждого крестьянина, да и чтобы это бывало только в хорошую погоду...

...Обыкновенное следствие чрезмерной возки то, что всякую теплую зиму много лошадей падает, а крестьянин, бывающий едва в полсыта с мякинного хлеба, должен входить в долги для покупки другой лошади. Деньги на это обыкновенно дают ему господа без процентов — что за великодушие! да иначе он и не мог бы обрабатывать их поля. Но только что кончится жнитво, как назначается срок уплаты, которой крестьянин должен упомнить, под страхом розг. Для этой цели он часто находит себя вынужденным продавать самые необходимые пожитки, да еще в такую пору года, когда они стоят дешево

Положенные оброки крестьян на господский двор состоят в деньгах, ржи, ячмене, овсе, льне, масле, овцах, сене, курицах и проч. и для четверного гака доходят от 9 до 10 червонцев на деньги — количество огромное для людей, которые несут такую неслыханную барщину и так мало могут промыслить на себя!

Немногие поступают произвольно относительно этих оброков, так как уклонение от обыкновенного образа действий было бы настоящим, чистым грабежом и могло бы слишком озлобить крестьян. Но коли захотят увеличить оброки, выдумают какое-нибудь благодеяние, и дело с концом! Единственный пример, в подлинности которого могу сослаться на сочинителя «Истории невольничества в Ливонии» достаточно покажет, на что поднимаются помещики, чтобы увеличить оброки вдвое.

Крестьяне поотдаленнее от города не держат никакой птицы, кроме куриц, и поступают очень благоразумно. Хотя бы для них и была какая-нибудь возможность сбывать ее, но, по недостатку в хлебе, цена птицы не вознаграждала бы и половины издержек на ее выкормку; при том же нет у них и людей для ухода за ней. Сами они на перинах не спят, да не дают забрести к себе в голову и мысли о плате за такое дорогое и лакомое кушанье. Некоторые помещики решились им доставить его. Они навязали всякому домохозяину по паре гусей, и ничего себе не выговорили за то, кроме другой такой же пары ежегодно.

Очевидно, что крестьянские повинности — позорище самого необузданного себялюбивого произвола; но всего прискорбнее для латышей, что это подрывает в них всякую деятельность: и бедствие-то их не верно им! Только то и есть у них, чего, по доброте, не захочет отнять помещик: точно также и сами они не более того, что ему угодно. Только бы он захотел, а то может сделать больше любого государя в Европе: он обращает домохозяина в раба своего собственного дома, а раба в домохозяина. Пожелай он, — и целые семейства покинут свой отеческий очаг, уступят построенный ими дом другим, увидят, что возделанные ими поля увеличили господские пашни, и дадут поселить себя в какой-нибудь дикой пустыне, или совсем разогнать. Пожелай он, — и молодой крестьянин променяет свой зипун на мундир, навечно распростится с своими седыми родителями, да и пойдет на войну, потому что милостивый господин получил уже цену за кровь его.