Любовь увяла, как цветок в руках человека

Человек – самое ничтожное существо на свете, и жизнь его бренна. Вот один теряет дитя в расцвете юности, у другого смерть отнимает любимую жену… Казалось бы, в таком несчастье каждый должен пожелать тут же покончить с собой. Но нет, еще не высохли слезы, а уже рождаются новые страсти. Как страшно все это!

Вдовец устремляет свои помыслы к земным благам, а вдова, повинуясь мгновенно вспыхнувшему желанию, уже прислушивается к разговорам о новом муже… Все хозяйские заботы приходится взять на себя младшему брату покойного, а она уже подумывает, как бы подыскать в дом подходящего человека, – уже мысли о том, с кем жила раньше, не идут ей в голову, поминальные молитвы совершаются изредка и только для виду, а что до цветов и курений перед поминальной табличкой – хорошо, если люди об этом позаботятся!…

Не подождет даже, пока исполнится тридцать пять дней, потихоньку украшает себя притираниями, волосы умащивает маслами и не укладывает, а распускает, надевает нижнее платье яркого цвета, а верхнее – с короткими рукавами и без гербов, считая, что в таком виде она выглядит более соблазнительно.

Но придет момент, и задумается над бренностью нашей жизни, по малейшему поводу обрезает волосы, отрешается от мира и уходит в уединенный храм с благочестивыми словами: «Буду собирать утреннюю росу и обращу помыслы к тому, кто лежит в тени цветов и трав!» Вышитые одежды бросает как попало: «Мне они уже не пригодятся, пожертвую их в храм на покрывало Будде и на надгробия…» – и печалится лишь о том, что рукава этих платьев слишком коротки.

Поистине, нет на свете существа страшнее женщины! А ведь попытайтесь остановить их безумства – льют притворные слезы, сердятся…

Вот почему говорится: женщина не годится ни в оборотни, ни во вдовы – не выдержит до конца!

И если мужчина даже троих или пятерых жен поубивал, а после этого опять взял себе новую, – это не должно считаться преступлением. И наоборот, если отшельник Гэнгобэй, преисполненный тоски по двум своим возлюбленным, оставил путь любовных утех и уединился в шалаше, в горной глуши, молясь лишь о будущей жизни, – как же не воздать ему похвалу за это?

Между тем в то время в той же местности Сацума на улице Гатахама проживала девица по имени О‑Ман, дочка некоего Рюкюя. Ей было шестнадцать лет, и лицом она была так хороша, что даже луна шестнадцатой ночи могла бы ей позавидовать. Нрав у нее был добрый, и для любви она уже вполне расцвела, так что не нашлось бы человека, который при виде ее не обратил бы к ней свои помыслы.

Эта девица еще в прошлую весну случайно увидела Гэнгобэя и влюбилась в него: ведь он был в самом расцвете своей мужественности. И вот томилась она, то и дело посылала ему тайком любовные записки, но Гэнгобэй, всю свою жизнь пренебрегавший женщинами, не послал ей в ответ ни строчки.

Невнимание это очень печалило О‑Ман, и она проводила свои дни с утра до вечера в тоске по Гэнгобэю.

Между тем со всех сторон надоедали ей брачными предложениями. В конце концов ей пришлось притвориться больной. Она твердила, что ненавидит всех людей, и люди взаправду стали считать ее сумасшедшей.

О– Ман понятия не имела о том, что Гэнгобэй принял постриг, и когда однажды ей сказали об этом, она, не вслушавшись как следует, заявила:

– Какая же это жестокость! Я‑то лелеяла надежду когда‑нибудь избавиться от любовного томления, а теперь это безнадежно! Человек этот уже надел черную одежду… возмутительно!… Нет, я должна навестить его и высказать ему мое возмущение. Без этого не будет мне покоя!

Так она и решила.

Зная, что прощается с этим миром, она в глубокой тайне от людей остригла свои черные волосы, выбрила тонзуру на голове, надела заранее приготовленное платье, и глядь – совершенно превратилась в юношу!

В таком виде О‑Ман и отправилась тайком к Гэнгобэю в его шалаш. Когда она вступила в горы, под ногами у нее сверкал иней, выпавший на траву и листья, – стоял десятый месяц по лунному календарю. И хотя она могла ввести в заблуждение людей своим обликом юноши, но в груди у нее билось женское сердце, и ей было страшно. Все же она преодолела горные тропинки и наконец подошла к роще криптомерии вдали от деревни. Об этой роще ей и говорили люди.

За рощей громоздились дикие скалы, а в западной стороне виднелся глубокий грот. И О‑Ман показалось, что сердце ее будет погребено в его глубине.

Жутко было перебираться по мостику из трех‑четырех ненадежных, трухлявых бревен, брошенных рядом. Под ним, в брызгах белой пены, неслись волны быстрого потока. Сердце О‑Ман холодело от страха.

На другом берегу на небольшой ровной площадке стоял шалашик, обвитый по карнизу вьющимися растениями. О‑Ман заглянула в окно, выходившее на юг, и увидела решетчатый очаг, какие часто бывают в домах бедняков, в нем зеленые ветки сосны, две простые чашки, называемые тэммоку… даже чего‑нибудь похожего на ковш не было там. Какое бедное жилище!

«Да, именно в таком месте приводишь, наверное, свои помыслы в соответствие с истинным буддийским духом!» – подумала О‑Ман, оглядывая внутренность шалаша. Похоже было, что его хозяина‑отшельника нет дома.

О– Ман загрустила: она ведь специально шла, чтобы увидеть его. Но, как она ни раздумывала, спросить о хозяине было не у кого, разве что у сосен!

Счастье еще, что дверь оказалась открытой. О‑Ман вошла, осмотрелась: на подставке для чтения лежала книга. Заглянула в нее одним глазком – оказалось, что это сочинение, во всех подробностях трактующее любовь между мужчинами.

«Вот как! Значит, этот путь – единственное, от чего он и теперь еще не отказался!» – подумала О‑Ман.

Спустились сумерки, разбирать знаки в книге стало невозможно, а разжечь огонь было нечем. И О‑Ман одиноко сидела и ждала в сгущающейся темноте. На все она была готова ради своей любви!

Около полуночи отшельник Гэнгобэй вернулся к своему шалашу, освещая путь маленьким сосновым факелом. О‑Ман было обрадовалась, но – что это? – вместе с ним из густых зарослей сухого камыша вышли двое юношей.

По виду они были ровесниками. Один из них был прекрасен, как цветок, другой – как багряный лист осеннего клена… трудно было бы сделать выбор между ними!

Оба они пылали любовью, ревновали и печалились. Отшельник Гэнгобэй – один, возлюбленных – двое… Видимо, он запутался на любовном пути, страдал, как в аду, и впал в отчаяние. Вид его мог бы внушить сострадание. О‑Ман почувствовала досаду: «Увы, увы! Сколь любвеобильно сердце этого человека!»

Но любовь ее была глубока, и она не могла заглушить ее и уйти.

«Расскажу и я ему о том, что у меня на сердце», – решила она, и только вышла на порог, как оба юноши, видимо испугавшись ее тени, мгновенно исчезли.

«Что это значит?» – удивилась О‑Ман, но в этот момент и отшельник Гэнгобэй заметил ее.

– Кто ты, дитя? – спросил он изумленно.

– Я тоже, как видите, влюблен, – сейчас же ответила ему О‑Ман. – Повсюду идут толки о вашей персоне, и вот я, всем рискуя, тайком пробрался сюда. Но, оказывается, вы многим отдаете свое сердце. Я не знал этого и страдал напрасно. Поистине, я ошибся в своих чувствах!

Так с гневом говорила О‑Ман, и монах всплеснул руками.

– За такую любовь я должен быть благодарен! – воскликнул он. В нем снова пробудилась страсть, он рассказал О‑Ман историю о двух юношах, ушедших из этого мира, и О‑Ман поплакала вместе с ним.

– Ничего, взамен их теперь с вами буду я, – сказала она. Эти слова снова вызвали у отшельника слезы.

– Да, я отшельник, но ведь любовь – это тот путь, с которого трудно сойти! – И он сразу же начал любовную игру с О‑Ман. Не знал же он, что перед ним – женщина. Пожалуй, сам Будда должен простить это ему.