§ 3. Философская герменевтика: школа и метод

Возникновение герме­невтики как особого философского течения относится к последней четверти XX века. Она претендует на универсаль­ность и подчинение себе других существующих школ филосо­фии Западной Европы. Это стало «выражением кризиса дове­рия» к теориям, концепциям, тезисам и лозунгам, проявлени­ем разочарования во всех прежних философских учениях на Западе. В том же духе высказался и крупнейший современный западногерманский герменевтик Ганс Георг Гадамер в своем главном сочинении «Истина и метод. Основные черты фило­софской герменевтики» (1960): «Мы утратили то наивное не­ведение, с помощью которого традиционные понятия призва­ны были поддерживать собственное мышление человека».

Сам по себе термин «герменевтика» и соответствующее ему основное понятие возникли в глубокой древности. Как из­вестно, в древнегреческой мифологии Гермес считался изобре­тателем языка и письменности и вестником воли богов. «Воля» эта подчас выражалась, например, в изречениях оракулов, в очень сжатой, обычно двусмысленной и загадочной форме, она нуждалась в разъяснении, истолковании, нередко грубо аллегорическом. Следовательно, под непосредственно-образ­ным слоем изречения должен быть выявлен внутренний, отли­чающийся от внешне-предметного смысл. «Герменевтика» и стала означать искусство истолкования, обеспечивающее при помощи различных технических правил, а также интуиции, до­гадок правильное понимание полученного свыше известия.

Основателем герменевтики Нового времени считают Фрид­риха Шлейермахера, немецкого богослова и философа, близ­кого к иенским романтикам. В своей философии, никогда, впрочем, не получившей четкого оформления, он соединял религиозно-идеалистический вариант пантеизма с некоторыми кантианскими идеями, и прежде всего акцентом на самоцен­ность индивидуальной личности. В наши дни на Западе Шлей­ермахера популяризируют более всего как основателя религи­озно-протестантской герменевтики.

Позднее представитель немецкой «философии жизни», иррационалист Вильгельм Дильтей постарался вновь привлечь внимание к идеям Шлейермахера. Существенную роль в кон­цепции Дильтея стало играть понятие «понимания» (Verstehen) как «переживание» в смысле схватывания скрытых смыслов человеческого существования в его исторически переломных этапах. Использовав проведенное неокантианцем Г. Риккертом резкое противопоставление наук о духе наукам о природе, Дильтей охарактеризовал историю как совершенно отличный от теоретического мышления и его предметов источник исти­ны: «природу объясняем, а дух понимаем». Познающее овла­дение историей означает проникновение в глубь самозамкнутых и чуждых друг другу, взаимонепереводимых различных культурных миров прошлых эпох. Проникнуть в эти центриро­ванные в себе и взаимообособленные миры через их опредмеченные формы, т. е. «понять» их — значит вжиться в них осо­бым актом иррационального, в том числе художественного, постижения. По Дильтею, герменевтическое искусство можно рассматривать и как опровержение историзма, и, наоборот, как его воплощение.

Мысли о герменевтическом искусстве Дильтей излагал и развивал в статье о Шлейермахере (1890), в специальном сочи­нении о жизни последнего, а также в работе «История моло­дого Гегеля» (1905). Имя и авторитет Гегеля привлечены были им не случайно: в «Лекциях по философии религии» Гегель писал, например, о том, что «комментарии к Библии не столь­ко знакомят нас с содержанием священного писания, сколько отражают представления своей эпохи... основываясь на свя­щенном писании, экзегеты доказывали правильность совер­шенно противоположных мнений, и это так называемое свя­щенное писание стало чем-то вроде воскового носа, который можно приклеивать к любому лицу».

Дильтей, в отличие от Шлейермахера, приписал герменев­тике в одном отношении безличную задачу: она должна рас­крыть не внутренний субъективный строй мыслителя (теолога, философа) как личности, носителя определенной концепции, но объективный дух целой культуры, неповторимую структуру внутренних ценностей эпохи. В другом отношении, наоборот, подход Дильтея носил личностный характер, поскольку он по­лагал, что общение с историей культуры позволяет интерпре­татору вернее познать самого себя как личность.

В XX веке герменевтика претерпела еще одно существен­ное изменение: в экзистенциализме М. Хайдеггера она была превращена в онтологическое философское учение, а вскоре, в соответствии с претензией экзистенциалистов на универ­сальность их метода, — во всеобщую методологию. «Герменев­тика, — заявил Гадамер, — ... есть универсальный аспект фи­лософии, а не только методологический базис так называемых гуманитарных наук».

Собственно герменевтическим считается второй период творчества Хайдеггера, начиная с его работы «Гельдерлин и сущность поэзии» (1935). Воззрениям раннего Хайдеггера тоже была свойственна герменевтичность: он утверждал, что феномены субъективности открывают себя в действующем языке (речи), обнаруживая в его глубинах бытие потока созна­ния (Dasein). Однако во второй период своего творчества Хай­деггер сориентировал герменевтику на более глубинную онто­логию, на само бытие вообще. Уже вопрос о том, каков смысл слова «бытие» (Sein), согласно Хайдеггеру, герменевтичен, ибо неразрывно слит с вопросом о смысле самого бытия. Посред­ством герменевтической феноменологии анализ языка должен выявить «фундаментальную онтологию» предъязыкового бы­тия человека, его «внутреннюю судьбу».

Хайдеггер развил учение о том, что языку присуща как скрытность, так и «открытость» (Unverborgenheit), но ключ к последней хранится в символах языка как объективного прафеномена. Язык как речь есть «обиталище бытия», есть само бытие, своего рода якорь спасения в пучинах субъективной экзистенции³, раскрывающей онтологическую подоплеку пере­живаний и говорящий как бы «через» субъективное в челове­ке, если научиться его, язык, верно «спрашивать». Язык, со­гласно Хайдеггеру, несравненно более мудр и могуч, чем поль­зующиеся им люди, и в лоно его надлежит возвратиться фило­софу.

Так, в мистическо-лингвистической форме Хайдеггер пред­ставил факт господства общественного сознания и овещест­вленных в письменности его форм над всем индивидуальным в жизни человечества. Он противопоставил угадывание смысла лингвистических символов дискурсивному мышлению, интуи­цию и наитие — логике, язык — разуму и науке.

На герменевтику как на искусство толкования символов уповал и основатель немецкого экзистенциализма Карл Яс­перс. Ссылаясь на слова Канта в «Критике способности суждения», что «символическое есть только вид интуитивного», Ясперс определил задачу герменевтики как достижение пос­редством интуиции понимания тех символов, «шифров», кото­рыми сфера трансцендентного «говорит» через тех или иных выдающихся мыслителей. Он различал три основных различ­ных языка (вида шифров) и в том числе язык человеческой коммуникации и спекулятивный язык («третий язык»), кото­рый близок к поэтическому словотворчеству². Добавим, что к герменевтикам относит себя ныне и так называемый «положи­тельный» немецкий экзистенциалист Отто Больнов.

От идей Ясперса и в особенности Хайдеггера отправляется Ганс-Георг Гадамер, хотя ему несколько претил иррациона­лизм Хайдеггера. Он решил не только оживить экзистенциа­листскую герменевтику вновь, но и порвать с противопостав­лением герменевтики диалектике, что было свойственно Шлейермахеру. Гадамер решил соединить герменевтику с диа­лектикой, расширив тем самым влияние первой. «Ничто не могло бы лучше укрепить (untermauern) диалектику, чем хоро­шая герменевтика», — заметил, со своей стороны, А. Димер³. Однако речь здесь шла, разумеется, не о материалистической диалектике и даже не о диалектике в достаточной полноте ее содержания, но только о применении в интересах герменевти­ки таких категорий, как «отрицание» и «противоположности» в споре (игре).

Никак не о развитии диалектики заботился Гадамер, развер­нув в 60—70-х годах XX века активную пропаганду герменевти­ки. Современные герменевтики, как то: П. Рикер и Ж. Лакан во Франции, К.-О. Апель в ФРГ и другие примыкают непосред­ственно к феноменологической и структуралистической пози­ции. Попытавшись в некотором роде соединить Хайдеггера с Гегелем, Гадамер хотел тем самым еще раз попробовать «ис­править» слишком явную субъективность экзистенциалистских построений в учении о методе и придать им некоторую «объек­тивность». Гадамер считает, что отчасти Хайдеггеру удалось «передвинуть» проблематику герменевтики с субъективно-психологической на объективно-историческую основу.

Для Гадамера текст превращается как бы в окончательную объективную реальность и в этом смысле становится предме­том философии. Текст оказывается объективно самостоятель­ным в отношении как автора, так и его среды и эпохи, потому что задача герменевтического исследования усматривается те­перь не в выявлении мыслившихся в свое время подтекстов, а в выявлении различных возможных (а значит ранее и не пред­полагавшихся) интерпретаций. Герменевтический смысл окон­чательно отделяется от смысла, влагавшегося в текст его авто­ром (mens auctoris). Дело герменевтики усматривается уже не в репродукции прежних смыслов, а в производстве, продукции новых. Западные юристы давным-давно научились делать это с буквой закона: понимание «есть всегда применение» заново. Но это значит, что «если в герменевтике Дильтея текст являл­ся источником сопереживания... то в герменевтике Гадамера текст саморефлективен: познавательная активность читателя обнаруживает посредством текста его же духовный мир». Но это значит также, что «объективность» на поверку оказывает­ся новым вариантом субъективности, а применение герменев­тики к философским терминам ведет к широкому плюрализму философских понятий. Ссылаясь на этот плюрализм, француз­ский герменевтик Поль Рикер построил философию истории философии, в которой каждый философ по-своему прав, ибо по существу никто не прав.

Изменение акцентов в трактовке задач герменевтики име­ет некоторое действительное обоснование, переосмысленное герменевтиками. Понимание событий прошлого действительно изменяется с ходом времени, их истолкование становится иным, более верным и глубоким. Другое дело, что герменевтик Гадамер, как до него американский «инструменталист» (праг­матист) Джордж Мэд, вкладывает в подобные факты субъекти­вистский смысл: у него получается, что каждый новый герме­невтик создает совершенно новое содержание истолковывае­мого им текста, подобно тому, как каждый новый историк яко­бы творит совершенно заново саму историю, так что объек­тивной, и в этом смысле научной, истории будто бы нет. Фак­ты текста, как и факты истории, рассматриваются при таком подходе как бесконечно пластичный и податливый материал, в котором скрывается неисчерпаемый ресурс самых разных ин­терпретационных возможностей.

Положение о герменевтической автономии текста носит методологический характер. Но центральным методологичес­ким принципом является герменевтический крут. «Крут» — ее главное методологическое понятие. «Круг не формален по природе, он не субъективен и не объективен, но он описывает понимание как игру между движением традиции и движением интерпретатора». Таким образом, одну из задач «круга» Гада­мер видит в характеристике с ею помощью тех операций, ко­торые проводит субъект над текстом, лишая его предметно­собственного, лежащего на поверхности смысла. Но к этому значение герменевтического круга на сводится. К тому же он имеет ряд вариантов.

Впервые идея круга в понимании появилась, по-видимому, во «Введении» к «Феноменологии духа» Гегеля. По форме это логический круг, но по содержанию — проблема, выраженная посредством противоречия и разрешаемая через реальное гно­сеологическое движение. Данный круг заключается в следую­щем: для того, чтобы успешно познавать, надо уже заранее знать, что такое познание и в чем оно состоит, но знать — это значит уже до этого заниматься познанием. Если «познание» заменить «пониманием», мы оказываемся в сфере герменевтики.

Намечая выход из создавшегося круга, Гегель разъяснял, что «путь к науке сам уже есть наука, и тем самым по своему содержанию — наука об опыте познания, так что теория по­знания складывается лишь в процессе самой практики позна­вательной деятельности.

В герменевтическом круге понимания налицо своеобразная диалектика целого и части: слово может быть понято только в контексте фразы, фраза — только в контексте абзаца или страницы, а та — лишь в контексте произведения в целом. По­нимание произведения в целом, в свою очередь, невозможно без понимания до этого его частей. Но диалектика части и це­лого не была осмыслена Шлейермахером как взаимодействие, получающее собственно диалектическое разрешение; все же смысл замкнутого движения но кругу был понят им как посто­янная смена направлений этого движения. «Всюду совершен­ное знание находится в этом мнимом кругу, так как любое особенное может быть понято из общего, частью которого оно является, и наоборот». Этот принцип герменевтики Э. Бетти назвал каноном тотальности. Иррационально-мистический ха­рактер приобретает данный «канон» у Хайдеггера и его по­следователей, преобразуясь затем в субъективно-объективный круг понимания и объяснения. Сущность последнего состоит в том, что для того чтобы «понять» (verstehen) некоторое поня­тие (слово), надо его объяснить (erklaren) посредством дискур­сивного мышления в суждениях (фразах), но это возможно опять-таки только через «понимание» понятий (терминов, слов). Поэтому Гадамер называет этот вариант крута каноном актуальности понимания.

Герменевтики много говорят и пишут о «пред-понимании» как об особой беспредпосылочной интуиции, о которой мечтал еще Шеллинг. Не имея ничего «до» себя, эта иррациональная интуиция сама играет роль «предпосылки» для всей последую­щей интерпретирующей деятельности. Герменевтики усиленно подчеркивают «игровой» характер своей деятельности: пресло­вутый Гадамеров пример с клубком шерсти, который «играет» с кошкой (а не она с ним), стал у них «классическим»...

Главное в новейшей эволюции Гадамера — его сближение с консерватизмом конца 70-х годов. Такие «неоконсерваторы», как Герд Клаус, Кальтенбруннер, Герман Люббе и Эрнст Топич, призывают к сохранению и поддержанию социального status quo. Гадамер вполне солидарен с ними: было бы хорошо обой­тись без всякой «критики», достаточно одних только «тради­ций»...

Среди философских герменевтиков XX века второго поко­ления выделяется Карл-Отто Апель. Он соединил герменевти­ку с психоанализом’и позитивизмом, в том числе с витгенштейнианской концепцией языка как «игры». В его трудах призывы сделать герменевтику более «объективной».

Важно то, что К.-О. Апель, как и П. Рикер, Ж. Лакан и Ю. Хабермас, обратил усиленное внимание на идеологические аспекты языка. Апель хотел бы создать герменевтическую критику идеологии, и, подобно врачу-психоаналитику, вскры­вать в глубинах языка подспудные мотивы социального пове­дения людей. Не с живыми людьми, а с текстами должен по­строить, по мнению Апеля, свой диалог исследователь-историк и социолог, имея целью найти в ходе этого диалога с «тексту­альными партнерами» по «коммуникации» средства излечения современного общества.

Поскольку речь идет о существующей ныне на Западе фи­лософской герменевтике, она с марксизмом не совместима ни по методу, ни по теории. Существует предположение, что одна из главных причин распространения философской герменев­тики состоит в поисках средств защиты гуманитарного образо­вания перед натиском сциентизма как стиля мышления совре­менной научно-технической революции. Одна из важных при­чин увлечения герменевтикой на Западе в том, что современ­ное мышление «перестает видеть мир в его движении и пони­мать смысл исторического движения».

Анализ текстов не приведет и не приблизит к истине, он лишь раскрывает их смыслы. На смену одним интерпретациям приходят другие, только и всего... Релятивизм и мировоззрен­ческий плюрализм — характерные черты герменевтики.