Франция

— «О частичной мобилизации армии* русские, в соответствии с франко-русской военной конвенцией 1913 года, уведомили французов. Ответ поступил от военного министра Франции Мессими и начальника Генерального штаба Жоффра. И тот и другой высказались за полную мобилизацию русской apмии»¹⁹³². Киган замечает, что Россия «для обеспечения собственной безопасности вполне могла ог-

* Решение о частичной мобилизации принято Советом министров 24. 07 1914.

452

раничиться частичной мобилизацией армии. Общая мобилизация вела к полной мобилизации и других европейских армий, а значит, и к европейской войне. Рейхсканцлер Германии Бетман-Гольвег, опасавшийся военных приготовлений России, уполномочил немецкого посла в Петербурге предупредить Сазонова, что «русские мобилизационные мероприятия могут вынудить немецкие власти ответить аналогичными мерами, и в таком случае войну в Европе вряд ли можно будет предотвратить»¹⁹³³. Но к полной мобилизации «подталкивал Сазонова и Палеолог, французский посол в Петербурге, считавший, что война Франции и Германии неизбежна...»¹⁹³⁴ Приезд президента Франции Пуанкаре с премьером Вивани в Россию сразу после убийства Франца-Фердинанда Милюков «вместе со многими воспринял, как поощрение к войне. В Петербурге этот приезд «вестника войны» был вообще непопулярен, и президента пришлось защищать от недружественных манифестаций». Николай II после встречи с французским президентом писал: «Пуанкаре нуждается в мире не так, как я — ради мира. Он верит, что существуют хорошие войны»»¹⁹³⁵.

Настаивая на полной мобилизации русской армии, Франция 24 июля, с одной стороны, начинает скрытные военные приготовления, а с другой, 30 июля отводит свои войска от границы на 10 км, чтобы случайно не спровоцировать немцев. Б. Такман комментирует это решение премьера Р. Вивиани, как желание Франции выглядеть жертвой агрессии, «для того чтобы добиться сотрудничества наших английских соседей»¹⁹³⁶. По той же причине мобилизация французской армии была объявлена лишь на следующий день после немецкой, 2 августа¹⁹³⁷. Д. Киган подозревает и другие мотивы таких странных «маневров» Франции, откровенно провоцировавших немцев на Восточном фронте (требование полной мобилизации русской армии) и одновременно предусмотрительно избегавших любой провокации на своем. По мнению Д. Кигана: «Правящим кругам Франции было необходимо, чтобы Россия в первые же дни войны с Германией начала наступательные действия по всему фронту. Такие действия обескровили бы и Россию, и Германию, в результате чего из войны победительницей вышла бы Франция»¹⁹³⁸. Только в этом случае Франция могла реализовать свой откровенно авантюрный «план XVII» войны против Германии, утвержденный в феврале 1914 г.¹⁹³⁹

К. Каутский в своей книге «Как возникла мировая война» очерчивал цели Франции в мировой войне следующим образом: «Германия совершила большую ошибку в 1871 г., насильственно отторгнув от Франции эльзасцев и лотарингцев против их воли и толкнув тем самым Францию в объятия России» и пробудив во Франции чувство реванша. Однако «перспективы французов в случае войны с Германией очевидным образом ухудшались. Численность населения Франции почти не возрастала, между тем, как население Германии стремительно росло... В 1866 г. на территории позднейшей Германской империи проживало 40 млн человек, а во Франции — 38 млн... В 1910 г. Франция насчитывала только

453

39 млн. жителей, Германия же свыше 65 млн.»¹⁹⁴⁰ Франции для достижения ее целей был жизненно необходим континентальный союзник, который бы отвлек на себя основную часть сил немецкой армии.

На этого единственно возможного союзника указывает Б. Такман: «Для французов успех «плана XVII» был испытанием сил всей нации и одним из величайших моментов в истории Европы. Чтобы обеспечить прорыв в центре, Франция нуждалась в помощи России, которая оттянула бы на себя часть германских сил. Проблема состояла в том, чтобы заставить русских начать наступление на Германию с тыла одновременно с началом военных действий французами и англичанами на Западном фронте, то есть как можно ближе к пятнадцатому дню мобилизации... В 1911 году генерал Дюбай, начальник штаба Военного министерства, был отправлен в командировку в Россию, чтобы внушить русскому Генеральному штабу идею о необходимости захвата инициативы»¹⁹⁴¹.

По словам Б. Такман: «Русский колосс оказывал волшебное действие на Европу. На шахматной доске военного планирования огромные размеры и людские резервы этой страны имели самый большой вес. Несмотря на ее неудачи в японской войне, мысль о «русском паровом катке» утешала и ободряла Францию и Англию. Кавалерийская лавина казаков производила такое сильное впечатление на европейские умы, что многие газетные художники рисовали ее с подробнейшими деталями, находясь за тысячу километров от русского фронта. Казаки и неутомимые миллионы упорных, терпеливых русских мужиков, готовых умереть, создавали стереотип русской армии. Ее численность вызывала ужас: 1 423 000 человек в мирное время и еще 3 115 000 при мобилизации составляли вместе с 2 000 000 территориальных войск и рекрутов 6 500 000 человек¹⁹⁴². «Каждый французский политик находился под огромным впечатлением от растущей силы России, ее огромных ресурсов, потенциальной мощи и богатства», — писал Эдуард Грей в апреле 1914 года из Парижа¹⁹⁴³. Он и сам придерживался тех же взглядов. «Русские ресурсы настолько велики, — сказал он как-то Пуанкаре, — что в конечном итоге Германия будет истощена даже без нашей помощи России»¹⁹⁴⁴.

Военный представитель России во Франции в период Первой мировой войны А. Игнатьев отмечал: «Жившая воспоминаниями о разгроме ее немцами в 1870 году, Франция 80-х годов видела в России свою спасительницу. Вот почему прием русской эскадры адмирала Авелана в Тулоне, первый приезд Александра III во Францию, грандиозный, ставший историческим, парад в его честь — все эти события медового месяца франко-русской дружбы врезались в памяти целых поколений, и воспоминания о них дожили до моих дней. Французский генералитет рассказывал мне об этом, захлебываясь от восторга»¹⁹⁴⁵. Игнатьев вспоминал, что его публичное появление сопровождали крики толпы: "Vive la Rus-sie! Vive les russes!" Так же как и на маневрах в Монтобане, в этих возгласах слышалась уже не простая овация, а слепая вера парижан в свою

454

могучую восточную союзницу¹⁹⁴⁶. В. Сухомлинов по этому поводу замечал: «Французским дополнением к нему (франко-российскому союзному договору — В.Г.) была идея реванша. В настоящее время ясно, что симпатии к России и к русскому народу при этом не играли роли — это была исключительно спекуляция на русском пушечном мясе...»¹⁹⁴⁷

— Цели Франции в войне обозначил сам Президент в своей возмущенной реакции на мирную программу социалистов на Лондонском конгрессе: «Право Франции на аннексированные провинции ставится в зависимость от плебисцита... Большая часть французского общественного мнения была глубоко возмущена этой неуместной демонстрацией... Эльзас и Лотарингия были оторваны у нас силой... для такого преступления не может быть никакой давности»¹⁹⁴⁸. Цвет французской нации отражал всеобщие настроения: «За своими стенами, — говорил В. Гюго, — Франция будет стремиться только к одному — восстановить свои силы, запастись энергией, лелеять свой священный гнев, воспитать молодое поколение так, чтобы создать армию всего народа, работать непрерывно, изучать методы и приемы наших врагов, чтобы стать снова великой Францией 1792 года, Францией «идеи с мечом». Тогда в один день она станет непобедимой. Тогда она вернет Эльзас-Лотарингию»¹⁹⁴⁹. В 1891 г. Э. Золя писал: «Мы должны есть, нас поедают для того, чтобы мир мог жить. Только воинственные нации процветают. Как только нация разоружается, она погибает. Война — это школа дисциплины, жертвенности и отваги»¹⁹⁵⁰. «Бергсон считал, что хотя полная победа союзников потребует «огромных жертв», их результатом вместе с «обновлением и расширением Франции будет моральная регенерация Европы. Тогда со стремлением к подлинному миру Франция и человечество смогут начать марш вперед, и только вперед, вперед к миру и справедливости»¹⁹⁵¹.

Помимо собственных амбиций и миссионерского пыла, националистические и реваншистские настроения французов были отчасти обусловлены эскалацией военных приготовлений Германии. Французское руководство считало силовое разрешение противоречий с Германией неизбежным и путем разжигания национальных чувств целенаправленно готовило нацию к войне. «Ослепленный полувековой идеей реванша за позор поражения 1870 года, оглушенный воинственными речами своего президента Пуанкаре, под барабанный бой и звуки фанфар, французский народ был брошен на войну...»¹⁹⁵²

— В основу военной доктрины во Франции была принята наполеоновская теория «элан виталь» — «жизненного порыва»*. «Новый Поле-

* Сущность плана XVII, согласно известному авторитетному английскому военному историку Лиддел Гарту, состояла в следующем. «План этот был основан на отрицании исторического опыта и здравого смысла». (Пуанкаре Р... С. 710. прим.)

455

вой устав, введенный правительством в октябре 1913 года, начинался громогласным и высокопарным заявлением: «Французская армия, возвращаясь к своей традиции, не признает никакого другого закона, кроме закона наступления». За этим следовали восемь заповедей, составленных из таких звонких фраз, как «решающая битва», «наступление без колебаний», «неистовость и упорство», «сломить волю противника», «безжалостное и неустанное преследование» со всем жаром верующего, уничтожающего ересь»¹⁹⁵³. Военная теория объявлялась ложным учением, в приказах утверждалось: «Никогда французская армия не будет рыть окопы, она будет всегда решительно атаковать и не унизит себя до обороны»... Начальник оперативного бюро Генштаба Гранмезон поучал: надо атаковать внезапно и стремительно, «сразу, без оглядки пускать в бой все средства». «Важнее воспитать в себе дух, необходимый для победы, нежели разбирать способы ее достижения»¹⁹⁵⁴. «Пуанкаре старался подогревать чувства воинственного патриотизма факельными шествиями войск...»¹⁹⁵⁵

В самомнении французам было никогда отказать нельзя, и «в 1912 году французские солдаты все еще продолжали носить те же голубые шинели, красные кепи и красные рейтузы, как и в 1830 году, когда дальность ружейного огня не превышала двухсот шагов и когда армии, сходившиеся на близкие дистанции, не испытывали необходимости в маскировке... Армия с таким же гордым упрямством не хотела отказаться от красных рейтуз, как и принять на вооружение тяжелые орудия...* Во время слушания дела в парламенте бывший военный министр Этьен... (восклицал): «Отменить красные рейтузы?... — Никогда! Ле панталон руж се ля Франс!» («Красные рейтузы—это Франция»!) «Эта глупая и слепая привязанность к самому заметному из всех цветов, — писал впоследствии Мессими, — будет иметь жестокие последствия»¹⁹⁵⁶.

— С началом войны немецкая армия быстро подавила бельгийскую. В Бельгии немцы развернули настоящий террор против гражданского населения. «Процедура везде была почти одинаковой. Жителей собирали на главной площади, мужчин в одной стороне, женщин — в другой. Затем отбирался каждый десятый, второй или все, в зависимости от каприза офицера, командовавшего экзекуцией. Их отводили на ближайшее поле или на пустырь за железнодорожной станцией и расстреливали...»¹⁹⁵⁷ Как только немцы входили в город, его стены начинали белеть заранее отпечатанными объявлениями: «Любой, подошедший ближе двухсот метров к аэроплану или воздушному шару, будет застрелен на месте. Владельцы домов, в которых найдут спрятанное оружие, бу-

* Французский генералитет полагал, что тяжелая артиллерия замедлит темпы наступления, отказались и от телефонов, поскольку провода в ротах и батареях мешали бы стремительному продвижению. Связь осуществлялась в основном, через посыльных, радио было не в почете.

456

дут расстреляны. Все, кто укрывает у себя бельгийских солдат, будут отправлены на постоянные каторжные работы в Германию. Деревни, в которых будут совершены враждебные акты, будут сожжены. Если же подобные акты произойдут на дороге между двумя деревнями, к жителям обеих деревень будут применены те же меры»¹⁹⁵⁸. Но Франция, поглощенная реализацией своего реваншистского, наступательного «плана XVII», не могла прийти на помощь Бельгии, а Англия еще пребывала в размышлениях относительно своей роли в войне...