Глава 1 природная колыбель лжи

Вопрос о том, существует ли в природе ложь до и помимо че­ловека, так или иначе занимает биологов уже несколько столетий. Между тем в самой природе лжи не существует — ложь существует до и помимо природы. Природа не развертывает лжи даже в том смысле, в котором она развертывает инобытие разума: лжи нельзя приписать какое-либо нарастание или убывание (эволюцию), как не имеет эволюционного вектора имитация или взаимная аттрак­ция полов.

/Можно было бы сказать, что измерение лжи предзадано живой природе как сила тяжести с той существенной разницей, что про­странство, в котором развивается жизнь, лишь толчками сопри­касается с квазипространством лжи. В этом случае ложь всегда выступает как параметр-ограничитель, т.е. жизнь наталкивается на нее и отбрасывается вспят^ Но все же за счет некоторого из­бытка энтелехии, за счет более плотного заполнения реальности, т. е. более высокого ранга осуществления/жизнь приходит в сопри­косновение с трансцендентным полем лжи. Зоны контакта можно опознать как элементарные структуры фальсификации, как про­валы целесообразности, заглаживание которых требует значитель­ных ресурсов времени и энергии/'

Следовало бы устранить некоторые недоразумения по поводу «приспособительного значения» лжи, для чего хотя бы вкратце рассмотреть явления имитации, мимикрии, паразитизма, считав­шиеся со времени Дарвина основными приемами естественного от­бора. Способность многих насекомых к наследственной передаче покровительственной окраски, способность некоторых бабочек (и того же хамелеона) «маскироваться», т. е. менять расцветку в за­висимости от фона, очень легко истолковать как бессознательную хитрость, как стратегию обмана, ведущую к успеху. Такая трак­товка предзадана телеологической способностью суждения, не­устранимым антропоморфизмом, имеющим наикратчайшую связь с состоянием сознания «теперь понятно». А. А. Любищев в приме­нении к биологии назвал подобный способ объяснения псевдотелиз- мом, подчеркивая его предварительный характер.⁶ Строго говоря, единственный способ выйти из телеологии—дать механизм объяс­нения, не нуждающийся в телеологии.

Объясняя мимикрию в широком смысле слова, А. А. Любищев писал: «Еще энтомолог Сэмюэл Скадщер предлагал выяснить в опыте зависимость судьбы насекомого от его расцветки. Он уди­влялся, почему гусеница гротескной формы и угрожающей окраски буквально кишит пожирающими ее паразитами, тогда как близкий вид гусениц для них несъедобен? Почему отбор растрачивает силы на такие детали, как рисунок гусеницы или взрослой бабочки, а не на борьбу с паразитами, от которых гибнет 99,9% гусениц? Когда опыт был наконец поставлен, выяснилось, что даже крайний слу­чай наиболее утонченной маскировки гусениц почти ничего им в целом не дает: птицы тратили от 7 до 40 минут на поиск первой гусеницы, но после обнаружения первой гусеницы остальные по­чти всегда отыскивались очень быстро, за секунды. Если учесть, что сам рисунок гусеницы не может сформироваться путем отбора быстрее, чем за десятки миллионов лет (а за это время много раз изменяется и фон и вся экологическая обстановка), то ясно, что мимикрия — наивный маскарад, который хищники легко разгады­вают».⁷

Приспособительный характер мимикрии, таким образом, явно оказывается под вопросом. И, напротив, механизм копирования фона может быть рассмотрен вне явлений адаптации — как ак­комодация, т.е. перенос изображения из окружающей среды на поверхность собственного тела, осуществляемый как ряд автоном­ных процессов безотносительно к приспособлению и, тем более, к «хитрости». Ю. В. Чайковский рассматривает маскировку и мими­крию как неселективные приспособления. Он пишет: «Проблема в том, чтобы понять механизм маскировки, например, камбалы: каким образом нижняя сторона тела передает информацию для рисунка на верхней его стороне. Это чисто физиологическая про­блема (а может быть, даже чисто физическая. — А. С.)... Поло­женная на разноцветные камешки, камбала постепенно исчезает из виду, это всем известно, но почти никто не видит здесь сход­ства с бабочкой, исчезающей среди сухих листьев».⁸ Вектор есте­ственного отбора оказывается лишним для постижения мимикрии. Еще важнее то, что различные виды совершают один и тот же промах — копируют своей верхней стороной нижнюю сторону ли­ста. Бесспорно, это — приспособление, но воспользоваться им му­дрено— надо перевернуться. X. Котт писал, что листотелка лишь иногда висит под ветвью или черенком листа. В остальное время она совсем не маскируется и напоминает лист, который торчит не туда. Ей остается только полагаться на неразборчивость птиц, не замечающих ее столь вызывающего поведения. Может быть, враги листотелки нападают снизу, из листвы? Но у нее нет спо­собности оставаться спиной вниз, да и зачем бы это? Если хищ­ник приблизится настолько, что сможет разглядеть листоподобные прожилки, то заведомо увидит торчащие из-под «листа» голову и заднюю часть насекомого.⁹ Зато если представить себе механизм перенесения рисунка из фона на поверхность тела как автономный самодостаточный процесс, то многие неясности сразу же устраня­ются. Действительно, если вид листа насекомым скопирован, то естественно, что копировалось то, что оно «видело» вблизи и снизу, а не то, что может видеть птица издали и сверху.¹⁰ Скорее всего, мы имеем здесь дело с распределением изначального набора «хороших форм», или «предполагаемых» контуров природы, — лишь в этом случае можно избежать лукавых вопросов: отчего это морозные узоры на стекле «маскируются» под буйную растительность? или почему рисунок хвоста известной науке рыбы удивительно напоми­нает выполненную по-арабски надпись «нет бога кроме Аллаха»?¹¹

Следовательно, представление о том, что мимикрия является бессознательной разновидностью хитрости, т.е. модусом лжи, ли­шено оснований. Ложь входит в природу иначе. Даже паразитизм трудно интерпретировать как «стратегию обмана».

Во-первых, отношение паразита и хозяина далеко не всегда бы­вают односторонне выгодными. Так, симбиоз генетически восхо­дит к паразитизму и, собственно говоря, является его частным слу­чаем; ряд клеточных структур (скажем, митохондрии) являются бывшими паразитами клетки, постепенно ставшими ее составной частью благодаря переплетению геномов.

Во-вторых, часто бывает трудно определить, кто кем пользу­ется или кто кого «обманывает»; в известном смысле, всякий за­родыш есть «паразит» материнского организма. И все же вернее всего будет сказать, что явление паразитизма — одна из тех «ли­ний наименьшего сопротивления», по которой проходит разлом, вызываемый контактом с ложыо, фальсификацией; здесь обнару­живается как бы наименьшее «сопротивление материала», и вели­кий обманщик именно сюда безошибочно направляет острие своего сверхоружия.

Со времени исследований Дж. Мэйнарда Смита (J. Maynard Smith) и особенно Р. Л.Триверса (R. L.Trivers) стало ясно, что устойчивая «стратегия обмана» в природе невозможна, и следует говорить, скорее, о волнах фальсификации, которые набегают, на­пример, на поведение вида или популяции, вызывая цепь разруше­ний, а затем спадают.

Вот ход рассуждений Дж. Мэйнарда Смита. В тех популяциях, где самцы конкурируют за обладание самкой, всегда имеется со­отношение «ястребов» и «голубей» (примерно 7:5). «Ястребы» вступают в сражение за самку, «голуби» не вступают. Плюсом «ястребиности» является более гарантированный доступ к самке, минусами являются возможный ущерб, полученный в схватке, и потеря времени. Плюс «голубиности» состоит в отсутствии этих минусов. В итоге гены «голубиности» и «ястребиности» воспроиз­водятся в соответствующей пропорции. Но вот в популяции воз­никает новый тип поведения — тип «задиры» (bully). «Задира» принимает угрожающую позу, демонстрируя готовность к схватке, а дальше его поведение меняется в зависимости от того, кто ока­зывается перед ним: если «голубь» — «задира» имитирует атаку и получает доступ к самке, если «ястреб» — задира отступает без поединка. Поначалу геи «задиристости» получает огромное пре­имущество: с одной стороны, приоритет в приобретении самки по сравнению с любым «голубем», с другой стороны, отсутствие ра­нений и потерь времени на схватку. Ген «задиристости» начинает стремительно распространяться в генном пуле популяции. И все идет хорошо, пока «ястребы» и «голуби» преобладают. Но «задир» становится все больше и больше — и тут ситуация меняется. Пред­ставим себе встречу двух «задир»: приняв первоначально угрожа­ющую позу, они, однако, отскакивают, реагируя на «ястреба», но тут же включается реакция на «голубя» (раз соперник убегает) — и все повторяется сначала. Ситуация зацикливается — совокупные потери времени в популяции резко возрастают: притом сразу уве­личивается стрессовая нагрузка и на стабильные адаптационные типы поведения—на «голубей» и «ястребов». Вся популяция те­ряет в жизнеспособности и численно сокращается до тех пор, пока роковой ген не вымывается из пула путем естественного отбора.¹²

Эта упрощенная теоретическая модель демонстрирует типич­ные последствия фальсификации в природе, когда попадание од­ного лишь кванта лжи в восходящую струю жизни производит опу­стошения, сравнимые с катаклизмами от извержений вулкана и наводнений.

Р.Доукинс указывает целый ряд примеров проявления «стра­тегии обмана», в частности возникающую время от времени «битву полов» в перекладывании на партнера заботы о потомстве, имею­щую целью передать свой генный набор по наследственной эста­фете с минимальными ресурсными затратами (прежде всего вре­мени) и максимальным фронтом воспроизводства генома. Всякое временное преимущество, достигнутое в такой борьбе, неизменно оборачивается упадком жизнеспособности вида. Поэтому нет ни­каких оснований считать «стратегию обмана» типом приспособи­тельного поведения; но целый ряд приспособлений, защитных ме­ханизмов, напротив, может быть истолкован как «противообман- ные устройства», т. е. результат адаптации к стихийным вспыш­кам фальсификации, сотрясающим порой живую природу. Так, Р. Доукинс пишет: «Триверс рассматривает возможные варианты поведения самки, брошенной “своим” самцом. Для нее проще всего попытаться обмануть другого самца так, чтобы он принял дете­ныша за своего собственного. Это не столь трудно, если речь идет

о не родившемся еще зародыше. Ясно, что детеныш в этом случае несет половину генома от матери, и ни одного гена от своего “лег­коверного отца”. Естественный отбор жестоко наказывает подоб­ную мужскую легковерность и соответственно поощряет самцов, стремящихся избавиться от побочных детенышей. Вероятно, здесь содержится объяснение так называемого эффекта Брюс: мыши- самцы выделяют специальный секрет, который, воздействуя на обоняние беременной самки, вызывает у нее аборт. Причем лишь в том случае, если запах отличается от запаха предыдущего самца. Таким образом самец-мышь избавляется от “побочных детей” и го­товит самку к переносу собственных генов в предполагаемое потом­ство».¹³ В разной степени данный «эффект» проявляется у многих млекопитающих, не исключая человека: на самых ранних стадиях беременности «смена партнера» зачастую приводит к абортивной реакции (чем, в частности, объясняется чрезвычайно редкая бере­менность у проституток): т.е. в этом случае мы как раз имеем дело с простейшим «противообманным устройством».

Рассмотрим, наконец, гнездовой паразитизм, представляющий собой несомненную «стратегию обмана», реализацию одного из мо­дусов лжи, а именно—подлога. Ближайшей и самой известной «обманщицей» является кукушка. Что же она, так сказать, с этого имеет? Вот что пишет Ю. В. Чайковский: «Всем известно, что обыкновенная кукушка — гнездовой паразит, т. е. откладывает яйца в чужие гнезда. Поскольку она—одна из самых обычных птиц, ее отличительные черты принято считать полезными, т. е. результатом приспособления. Но к чему она приспособилась? По сравнению с обычными птицами ее существование выглядит рез­ким дискомфортом: кукушонок в чужом гнезде до предела напря­гает силы, выбрасывая хозяйских птенцов, отчего нередко сам гиб­нет, кукушка вынуждена откладывать в 2-3 раза больше яиц, чем другие — и это несмотря на то, что она имеет неограниченный пи­щевой ресурс (волосатые гусеницы, которых избегает большинство птиц). Разумеется, это возможно только в силу большой экологи­ческой прочности данного вида—кукушка неприхотлива к пище и к климату, не имеет серьезных врагов и селится всюду».¹⁴

Как видим, «преимущества», извлекаемые кукушкой из своей «стратегии», более чем сомнительны. Зато неожиданно интерес­ные результаты обнаружились в эксперименте, проведенном Аль­варесом, Армасом де Рейном и Сегу ром. Они подсадили птенца ласточки в гнездо сороки, где уже находилась кладка яиц. Яйца оказались выброшенными из гнезда. Птенец ласточки, подобно кукушонку, выталкивал из гнезда яйцо за яйцом! Р.Доукинс по этому поводу замечает: «Может ли такое поведение представлять собой антикукушечную адаптацию? Благоприятствовал ли есте­ственный отбор сохранению гена в генетическом пуле ласточки, вызывающего борьбу с кукушкой ее же оружием? Установлено, во всяком случае, что кукушка не подбрасывает свои яйца ласточ­кам».¹⁵

По сути дела, экспериментаторам удалось обнаружить еще одно «противообманное устройство» — факт огромной важности. Ку­кушка подкладывает свое яйцо в уже наличную кладку яиц. Един­ственный способ избежать обмана—вылупившиеся первыми птен­цы должны вытолкнуть яйцо из гнезда ... Этот инстинкт ока­зался настолько важен, что продолжает сохраняться у видов, ко­торые последнюю сотню тысяч поколений никто не эксплуатирует. Неслучайно, гнездовой паразитизм кукушки носит весьма изби­рательный характер. Возможно, когда-то волна фальсификации прокатилась через отряд пернатых, вызвав катаклизм, угроза по­вторения которого и сегодня является слишком страшной.

Далеко не все виды птиц пережили вспышку лжи, и вполне вероятно, что первыми вымерли обманщики (ведь уже нет того вида, против которого был направлен инстинкт птенца той же ласточки). Да и сама кукушка, как видим, продолжает существо­вать благодаря первоначальному запасу экологической прочности. А.С.Мальчевский убедительно доказывает, что «подлог» требует больше усилий и затрат, чем постройка собственного гнезда и выси­живание птенцов, и резюмирует: «Однако природа распорядилась так, что другого пути у кукушки уже нет».¹⁶

/Йтог таков: в природе не существует ни одного субъекта лжи, есть только лишь ее агенты — носители процессов фальсификации, как бы передаточные звенья. И «обманщики», и «обманутые» суть в равной мере жертвы спорадических контактов биосферы с ква­зипространством лжи. В живой природе можно обнаружить ада­птацию к каждому из этих контактов в виде некоторых «противо- обманных устройств», выявление и классификация которых еще предстоит биологии. (Ясно, что подлинная «история видов» воз­можна лишь с учетом этого параметра, едва ли не решающего для объяснения, например, вымирания.) Но в природе нет ни одного примера овладения фальсификацией — «для этого надо, однако, родиться людьми» (Ю. Мориц)...

Человек — первый и единственный пока субъект, сумевший об­жить, обуздать квазипространство лжи и сделать его измерения измерениями собственного сознания. Родовые признаки сознания «сапиентного» типа — способность генерировать ложь и неразру- шаемость ложью. Мы уже видели, какие разрушения в природе производят вспышки стихийной фальсификации. Нетрудно пред­ставить, какие возможности в этом отношении таит в себе ста­бильный источник лжи, ее постоянный генератор/ «В чистом ви­де» действие сверхоружия можно продемонстрировать на примере экспериментальных неврозов, остающихся объектом изучения фи­зиологии с начала XX в. У животного с помощью подкрепле­ния вырабатывается реакция ожидания на условный раздражи­тель,— допустим, звук метронома с частотой 2 удара в секунду. А с помощью разряда электрического тока у него вырабатывается реакция избегания на условный раздражитель — звук метронома, допустим, с частотой 10 ударов в секунду. Затем эксперимен­татор начинает сближать частоты — и животное впадает с силь­нейший стресс, получивший название экспериментального невроза (можно использовать и световые сигналы, и вообще любой раз­дражитель, поддающийся дифференцировке).¹⁷ Фундаментальное значение этого факта осознано пока немногими. Но вот что пишет, нанример, Б.Ф.Поршнев: «...открытие экспериментальных нев­розов представляется мне вершиной достижений павловской фи­зиологической школы и самым неоспоримым доказательством ее истинности — проникновением в глубокие механизмы работы мозга. Ведь это уже не просто метод наблюдения фактов, их эксперимен­тального воспроизведения или измерения их хода хирургическим или химическим вмешательством, это возможность сломать мозго­вой барьер без малейшего прикосновения к нему. Экспериментатор лишь предъявляет животному безобидные сигналы, вроде звуко­вого метронома, вспыхивания электрической лампочки и т.д., но располагает их в таком порядке, что животное неизбежно “сойдет с ума”, дав явные проявления этого в своем внешнем поведении. Это подлинная власть над природными процессами!»³³ Пафос ученого вполне оправдан, ибо и в самом деле трудно найти более яркий символ могущества человека, владеющего супероружием: на од­ном конце цепи пытливый экспериментатор, плавно и задумчиво смещающий рукоятку, а на другом конце цепи — корчащаяся в му­ках безумия природа. /Что там когти, клыки или какая-нибудь вивисекция перед этим самым гуманным (точнее, самым гумано- идным) оружием, перед первой производной самой способности со­лгать! Никакие «противообманные устройства» не выдержат и сотой доли такой нагрузки! Ужо палеоантроп начал свое побед­ное восхождение к разуму (пробивание нехитрой защиты) с ими­тации позывных «Я свой», которая позволила вклиниться в пище­вую цепь хищников, а также с продуцирования сигнала «тревога», словом, с размыкания контура первосигнальной коммуникации, в пустоту, точнее, в квазипространство лжи. Именно в этом про­странстве поставлены первые опоры разума—его фундамент/ Ход антропогенеза еще далеко не ясен. По сей день самым глубоким его исследованием остается книга Б. Ф. Поршнева «О начале чело­веческой истории». Поршневу принадлежит множество открытий, которые здесь не место перечислять, но которые тем более важны для рассмотрения «колыбели лжи», что их автор исходил совсем из других предпосылок.

В данном контексте интересен такой вопрос: каким же образом человеку удалось избежать расплаты? Почему фальсификатора не накрыло возвратной волной, почему не сработали реактивные силы возмездия? Иначе говоря, как ему удалось избежать судьбы других «невольных» обманщиков?

Можно предположить, что, как у кукушки, у человека была прочная «стартовая площадка», т.е. экологическая ниша, кото­рая смогла выдержать расшатывание, вызываемое «стратегией об­мана». Такая прочная, даже сверхпрочная экологическая ниша действительно была у палеоантропа, вступившего в антропогенез. Речь идет о некрофагии — поедании падали. Минимальное коли­чество конкурентов в пищевой цепи (гиена и шакал), сравнитель­ное изобилие пищи в эпоху махайродов и саблезубых тигров созда­вали на «стартовой площадке» максимально благоприятные усло­вия для слома первосигнальной регуляции без немедленного нака­зания со стороны естественного отбора/НеГпретендуя на фактиче­скую реставрацию антропогенеза, даже в самых общих чертах, на­метим только этапы, связанные с управлением «стратегией обма­на»— делом крайне рискованным и требующим очень своеобраз­ной и строгой техники безопасности укрытия лжи. Ведь нераз- рушаемость человека продуцируемой им ложью, способность вос­производить все многообразие ее модусов—уже итог этого пути, которому предшествовало множество трагических коллизий. Чего стоит полное исчезновение промежуточных звеньев, заставляющее предположить смертельную борьбу более «продвинутых» фальси­фикаторов с пытающимися удержаться консервативными! Оружие может совершенствоваться лишь пробивая все более эффективную защиту; ясно, что вопрос о дивергенции палеоантропов и неоантро­пов приобретает здесь решающее значение.

Антропологи давно уже обратили внимание на феноменальную «необъяснимую» скорость расселения предков человека по пла­нете/ Вот что пишет тот же Б. Ф. Поршнев: «Эта дисперсия че­ловечества по материкам и архипелагам земного шара, если срав­нить ее с темпами расселения любого другого биологического вида, по своей стремительности может быть уподоблена взрыву. За эти полтора-два десятка тысячелетий кроманьонцы преодолели такие экологические перепады, такие водные и прочие препятствия, ка­ких ни один вид животных вообще никогда не мог преодолеть.

Нельзя свести это расселение людей по планете к тому, что им недоставало кормовой базы на прежних местах: ведь другие виды животных остались и питаются на своих древних ареалах вплоть до наших дней — корма хватает. Нельзя сказать, что люди рас­селялись из худших географических условий в лучшие — факты показывают, что имело место и противоположное. Им не стало “тесно” в хозяйственном смысле, ибо общая их численность была тогда невелика.

Но им стало, несомненно, тесно в смысле трудности сосуще­ствования с себе подобными. Старались ли они отселиться в осо­бенности от палеоантропов, которые биологически утилизовали их в свою пользу, опираясь на мощный и неодолимый нейрофизиоло­гический аппарат интердикции? Или они бежали от соседства с теми популяциями неоантропов, которые сами не боролись с ука­занным фактором, но уже развили в себе более высокий нейро­физиологический аппарат суггестии, перекладывающий тяготы на часть своей или окрестной популяции? .. /Судя по тому, что рассе- леиие ранних неоантропов происходило в особенности по водным путям — не только по великим рекам, но и по океанским течениям, на бревнах, — люди искали отрыва сразу на большие дистанции, передвигаясь при этом или одиночками, или небольшими группа-

14

ми».

Можно и не задавать риторический вопрос: что же явилось причиной панического разбегания через горы, болота, через моря и океаны на бревнах... куда угодно, хоть на край земли, лишь бы подальше от себе подобных? Земля не имеет краев, и спастись от трудностей сосуществования можно было лишь «ложью ложь поправ» (вспомним вывод Мальчевского о кукушке: природа рас­порядилась так, и другого пути у нее уже нет). Б. Ф. Поршнев рас­сматривает попытки «спасения непониманием» — эхолалию, пер­северацию, тенденцию к многоязычию—как возможную защиту от неодолимого внушения (ср. у Брюсова: «чем дальше в глубь веков, тем больше языков»). /Можно по-разному относиться к кропотливо реконструируемой в трудах Поршнева цепочке «вызо­вов» и «ответов»: «интердикция — суггестия—контрсуггестия — контр-контрсуггестия (убеждение)»,— важно, однако, то, что об­ретение разумйости в своем филогенезе, безусловно, было чередо­ванием «хитросплетений и контрхитросплетений», размножением модусов лжи и трудной нейтрализацией каждого из них соответ­ствующей техникой безопасности укрытия лжи; требующиеся здесь колоссальные энерго- и ресурсозатраты многократно превосходили давление естественного отбора.

Плата за обладание «обоюдоострым», т.е. имеющим абсолют­ную проницаемость, оружием оказалась весьма велика. Если «от­нять» у человека сознание, то получится даже не животное, а не­что, лишенное самой минимальной жизнеспособности. Ведь у че­ловека разрушен практически весь аппарат первосигнального це­лесообразного поведения/— у него, единственного из всех живот­ных, отсутствует даже энергетически оптимальная поза отдыха (правильно отдыхать приходится вновь учиться), у его организма смехотворно низкий КПД физических возможностей (самый луч­ший спортсмен использует мускулатуру не более чем на 40%),¹⁸ у него разрушены схемы двигательной координации... Кстати, про­цессы дискоординации можно наблюдать воочию — они щедро со­провождают продуктивное мышление. Мысль окутана целым обла­ком паразитарных движений, которые отщепляются порциями, ко­гда интеллект в работе,—всевозможные «потирания рук», «чеса­ния в затылке», вскакивания, похаживания, подпрыгивания и дру­гие двигательные «монстры», несть им числа.

Всякий, кто интимно знаком с процессом творческой мысли, наверняка усмехнется, глядя на роденовского «Мыслителя» — весьма сомнительным кажется вообще наличие у него умствен­ных способностей. Куда достовернее Пушкин, подпрыгивающий у стола, восклицая: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!». Или А. Тарковский, который пишет:

... Взглянули бы, как я под током бьюсь И гнусь, как язь в руках у рыболова,

Когда я перевоплощаюсь в слово...

(Напомним, что речь идет не о медитации, как специально культи­вируемом состоянии, не о каком-либо гигиеническом упражнении для интеллекта, а о продуктивном мышлении, о нормальной работе сознания — о том, о чем С. Аверинцев говорил: «Превыше всего я ставлю человеческий разум, решающий конкретную задачу».¹⁹)

/Глубочайшие нарушения обнаруживаются у человека и в си­стеме его сигнализации, в частности — болевой сигнализации. Сме­щенность и искажение «болевого отражения» человеком внешнего мира давно вышли за пределы допусков естественного отбора. Возьмем такой характерный факт: множество вредных, разруши­тельных для организма процессов — курение, переедание, гиподи­намия и др. — не предваряются и не сопровождаются болевой сиг­нализацией; имеется, во всяком случае, очень большой лаг, в пре­делах которого процессы саморазрушения не встречают болевой коррекции. Сознанию в первую очередь потребовался доступ к бо­левой палитре — поэтому здесь вытеснение было особенно сильным и бескомпромиссным. Многие состояния сознания надо «непосред­ственно переживать»—досадовать, огорчаться, печалиться, стра­дать и т.п., — и для этого доступ к болевой палитре должен быть свободен, а ее «естественная сигнализация» предварительно фаль­сифицирована и стерта/ Отдельные компоненты болевой регуля­ции после разрушения целого могут быть даже эстетизированы (сладострастие, мазохизм)...

Здание разума воздвигнуто буквально на руинах, на развали­нах системы целесообразно-естественного поведения, после предва­рительного проведения «взрывных работ». Множество поведенче­ских стереотипов, прежде контролируемых инстинктами (у живот­ных), теперь требуют нового освоения, «разучивания по нотам».

Заметим, что производимые разрушения и опустошения в про­цессе обретения сознания вовсе не диктуются требованиями «вся­кого возможного разума» — они лишь raison d’etre этого сознания, уникального устройства, реагирующего на отсвет, на рефлексию. Из структур рефлексии только незначительная часть представля­ет собой подобия, «двойники», большинство же структур рефлек­сии является (и должно являться) химерами. /«Порядок мысли не предписывается событиями, — утверждает А. Валлон. — Вымы­сел—это необходимый шаг мысли, как только она начинает стре­миться к очищению от необработанного восприятия. Обратной стороной игры у ребенка является постоянное желание вымысла. Если ребенок воображает кусок бумаги вкусным блюдом, рассто­яние между двумя объектами представляет собой стимул его удо­вольствия— игрушки, которым он оказывает предпочтение, часто наиболее бесформенны—те, в которых условия реальности пере­стают преобладать. Внутренняя модель одерживает верх над дан­ными органами чувств».²⁰

Мысль человека должна обладать свободой в упорядочении своей эмпирии; естественный ход вещей для нее — некая ловушка, в которую нельзя попадать слишком рано, до обретения и необра­тимого освоения способности солгать, до формирования видеоло- гической структуры «этого сознания».

Как заметил однажды Г. Спенсер, «человечество может пойти прямо, лишь исчерпав все обходные пути», на которых оно подвер­гало осмыслению, надо полагать, всякую видимость, провоцирую­щую сознание к осуществлению себя. Потому понятие осуществле­ния является столь неоднозначным—это и отыскание сущности за видимостью (через нее), и проецирование видимости в сферу сущего, и последующее укоренение ее там, т.е. о-существление видимости; раз-мещение того, что лишено действительного места; некая топографическая привязка миража, возможная благодаря, с одной стороны, могучему напору осуществления («энергии заблу­ждения», о которой говорил В. Б. Шкловский) и, с другой стороны, податливости причинно-следственного универсума (природы) уси­лию фальсификации (если только оно хорошо рассчитано и кон­центрировано— как заповедь, сверхзадача или социальный заказ/ Реальность узнается не как ближайшее содержание или источник мысли, а по максимальному сопротивлению усилию представле­ния или постижения; отсутствие такого сопротивления как раз и создает ощущение нереальности («как во сне» или «как в бреду»). Предмет неподатлив — вот его отличительная черта, он — против. Изнутри мысли это единственное встроенное различие действи­тельного и иллюзорного (химерного) — противодействующего (Ge- genstand) в отличие от сопутствующего (Nebenstand).

Из всех модусов лжи чистое рефлексивное воспроизводство «су­щего как такового» требует наибольших затрат. Этот предельно вырожденный модус лжи обычно и называют истиной. Ввиду крайней удаленности от первоисточника этого сознания он тре­бует мощных усилителей, постоянного «взнуздания» и напомина­ния о себе; поэтому «требование истины» должно быть предзадано в самой императивной форме, в форме долженствования. Требо­вание «истинности» звучит как непрерывный массовый речитатив, почти как заклинание. Создается впечатление, что стоит ослаб­нуть этому хоровому требованию — и для удержания строгого ре­флексивного «соответствия действительности» не останется дру­гих стимулов... Всякая культура щедро насыщена абсурдом — без определенного процента абсурда она просто не могла бы существо­вать как нечто самостоятельное вне природы, как реальность бо­лее высокого ранга. Нужна определенная глубина фальсификации для стартовых условий конденсации разумности этого сознания.

И то, что мы находим в «предыстории», — всеобщая распро­страненность человеческих жертвоприношений, ритуальный кан­нибализм, «добровольный и повсеместный автотравматизм», как изящно выразился М. Фуко,—суть необходимые «выбросы» реак­тора фальсификации. Так, обряд инициации, который перестал быть всеобщим лишь с появлением первых цивилизаций, в самых мягких формах предполагал прижигания, татуировки, фелляцию, выбивание передних зубов, а обычно — избирательное калечение и убийство самых стойких юношей.²¹ Лишь отчасти «выбросы» реактора фальсификации устраняются запаздывающими прави­лами техники безопасности укрытия лжи (но ведь и выходная мощ­ность реактора все время растет)./ Понятно, что избежать утечки лжи, этой сверхтекучей субстанции (или псевдосубстанции), есть задача труднейшая. Это оружие не удается держать всегда только острием «от себя»; и невозможно подсчитать, сколько культур по­гибло от перенасыщения абсурдом, от самоотравления ложью — «поддавшись Танатосу», как сказал бы Фрейд/

Чтобы экспериментатор мог оставаться спокойным и невреди­мым, повергая в ужас все живое простым перемещением рукоятки реактора фальсификации, надо 4тобы фальсификация не произ­водила разрушений и по эту сторону пульта. Следовало пройти весь путь филогенеза, чтобы освоить правила техники безопас­ности укрытия лжи, придания ей видимости истины, огражде­ния плацдармов-заповедников, недоступных для лжи и, наоборот, полигонов для совершенствования оружия (искусство) и т.п.— словом, правила «врожденной», обретаемой вместе с речью, вме­сте с социализацией видеологической перспективы сознания. Не только филогенез, но и онтогенез дает яркие примеры, когда не- разрушаемость ложью еще не выполняется, не достигнута, т. е. тот или иной модус лжи еще не освоен.

В фильме Э. Сколы «Семья» есть примечательный эпизод. Взрослый дядя от нечего делать затевает странную игру с маль­чиком трех лет. «Д где наш Джованни? Куда девался наш ма­лыш?»— вдруг вопрошает он и принимается ходить по комнате, оглядываясь по сторонам. «Вот я!» — радостно кричит Джованни. Но дядя не обращает на него внимания и продолжает поиски. Джо­ванни начинает быстро бегать за ним, стараясь забежать вперед и заглянуть ему в лицо, все время повторяя: «Да вот я, дядя, вот же я! Вот здесь!» В его голосе появляется тревога. Однако взро­слый упорно ищет, отворачиваясь и «не видя», заглядывает под стол, под кровать./Он спрашивает даже у присутствующих взро­слых: «Вы не видели нашего мальчика? Где он может быть?» А взрослые, отрицательно качая головами, отвечают: «Не знаю... Не знаю... Не знаю...» Мальчик буквально вцепился в штанину шутника и непрерывно повторяет: «Вот я, вот я, вот Джованни!» Наконец шутник спрашивает у мамы: «Ты не видела Джованни?» И мама пожимает плечами: «Нет!» Вот тут малыша охватывает ужас. Он пронзительно кричит: «Мама! Это я, мама!» Далее на­чинается истерика, стучание головой об пол, безутешные рыдания. Взрослые долго не могут успокоить мальчика^

Так, как «сыграл эту сцену» ребенок, не удастся сыграть ни одному взрослому артисту, но лишь потому, что малышу и не надо было ничего играть—игра-подстрекательство, затеянная с ним дя­дей, представляет собой абсолютно точно рассчитанный прием (то же сближение частоты колебания маятника),/который у детей в пределе приблизительно от 1,5 до 3,5 лет безотказно провоцирует «экспериментальный невроз».

Такой тип ловушек можно назвать ловушками зоны патологи­ческой невидимости. Пока Я не упрочено в своей полной достовер­ности, пока не окрепнет его сложная видеологическая структура, оно поддерживается (и выстраивается) тем, что видимо другими, и прежде всего «близкими другими». Уже шестилетний ребенок не попадет в ловушку зоны патологической невидимости (хотя может попасть в другие ловушки), поскольку овладел элементарными структурами лжи. Он воспримет такие поиски себя именно как игру, как шутку. Но лишь потому, что уверен — на самом деле его зримость гарантирована. Ибо даже взрослый, если в нем не ви­дят «дорогое и единственное Я», говоря словами Бахтина, а видят все время только некую функцию — «покупателя, клиента, послед­него в очереди» и т.д., — может попасть в ситуацию Джованни и тоже закричит: «Мама!» — или, скажем: «Вот же я, Господи! Ты видишь меня?»

Существует своя топография и хронология зон патологической невидимости, о которой психология, исследующая все вплоть до корреляции расовой толерантности с приростом IQ (коэффициент умственного развития), предпочитает не говорить ни слова. Мо­жет, потому, что это пока запрещено правилами техники безопас­ности для Л-сознания.

Во всяком случае, принципиально важны для понимания он­тогенеза сознания специфически детские опыты обращения с ло­жью— прежде всего первая явная ложь. Понимание того, что можно солгать — всегда открытие, которое сопровождается дет­ски наивной верой в невидимость лжи, настойчивыми попытками отпора «принудительной визуализации» и, наконец, воистину га­млетовским вопросом: «откуда взрослые узнают, что Я вру?» Ре­бенок и не догадывается, что для того чтобы укрывать ложь в не­видимости, т. е. там, где ей и положено быть, требуется вся мощь интеллекта и что обучение этому искусству есть не что иное, как траектория становления сознания/ Очень интересна в этом отно­шении книга «Разделенное Я» (The Divided Self) американского психиатра Р.Лэйнга, который, докапываясь до сущности шизо­френии, пересматривает традиционную нозологическую характе­ристику dementia ргаесох — «лживость», переформулируя ее как «неумение справиться с ложью»..²² Взаимоотрицание состояний Я, которые в норме не разрушают друг друга, а просто сменяются, то пребывая в невидимости, то визуализируясь (ср. у Р.Музиля: «Нормальный человек отличаете^ от безумца тем, что страдает всеми маниями сразу»), в психической аномалии перестают вдруг чередоваться, становятся неуправляемыми. Всякая попытка ши­зофреника солгать оказывается несостоятельной, все его роли или версии неуклюжи и примитивны. Мало ли кто считает себя Напо­леоном, Мессией или неотразимым красавцем — все это не такая уж аномалия! Правда, человек без видимых психических откло­нений, «решивший—с кого сделать жизнь», не станет подавать виду, что подгоняет себя под избранный идеал, а будет заниматься трудной работой сознания, т.е. соблюдать его видеологическую раскладку. Без этого коммуникация «субъект — субъект» невоз­можна (а значит, невозможен и сам субъект).

Тем, что в юридических актах несовершеннолетние и умали­шенные приравнены друг другу, выражается лишь простой факт равного несоответствия их сознания требованиям техники безопас­ности укрытия лжи.

/Бее еще остаются неисследованными онтогенетические этапы освоения квазипространства лжи, наслоения видимых и невиди­мых «поверхностей». Например, такт — один из высоких моду­сов лжи. Есть принципиальный стадиальный рубеж между ре­бенком, который еще может заявить гостю: «Мама говорит, что Вы так много едите, что на Вас не напасешься», и ребенком, ко­торый так уже не скажет. Преодоление этого рубежа в опреде­ленном смысле важнее, чем усвоение обратимости операций (спо­собность, зафиксированная Пиаже), ибо оно относится не к ин­струментарию, не к технике, а к топике сознания и поэтому но­сит универсальный для всех культур характер. В период осво­ения высоких модусов лжи — такта, деликатности, вежливости, чуткости — изменяется родительская тактика. На смену перво­начальной дидактической формуле «нельзя говорить ложь» при­ходит более продвинутая формула «нельзя говорить то, чего не­льзя говорить». Традиционная педагогика, не используя видеоло- гического метаязыка, с помощью набора эмпирических примеров так или иначе задает видеологическую раскладку: что следует иметь в невидимости, что нужно иметь в виду, а что—на виду (т.е. какой «делать вид»). Настоящая культурность предлагает владение всем спектром модусов лжи. Она несовместима с яв­ной ложью — вообще все низкие модусы полностью экранированы. Поэтому, между прочим, «светский» человек узнается по способ­ности владеть собой, по умению блокировать утечку лжи. Запас сверхнормативной невидимости позволит ему сгладить («не заме­тить») возникшую неловкость, не задать нескромный вопрос, кото­рый может спровоцировать ложь низкого модуса или «голую прав­ду» (и то, и другое разрушительно для коммуникации]/ О. Уайльд справедливо считал, что «самое трудное искусство—быть есте­ственным». Точно так же самое трудное искусство, или самая сложная техника, для «так устроенного сознания» — это техника воздержания от лжи, правдивость. Выше ее в этическом изме­рении— только праведность, или искусство никогда не говорить (не продуцировать) ложь. Но, по существу, сверхвысокие модусы праведности могут быть реализованы лишь при условии подыгры­вания или в особо маркированном социальном пространстве, где исключена «ложь во спасение», утешение и т.д. Например, для правосудия, и не случайно, эпитет «праведный» чаще всего сочета­ется со словом «судия». Наконец, принципиальная неспособность солгать находится вообще за пределами нормальной психики или человеческого разума как нечто абсолютно трансцендентное.

Таким образом, пристройка невидимого этажа к «Дому Бытия» успешное обживание «зоны миражей» стоили человеку, как видим, многих жертв. Разрушения, произведенные возвратными волнами фальсификации, следует считать платой за созидание или, точнее, за пересоздание мира. Причем, нет никаких оснований полагать, что самая страшная жертва уже принесена, ибо в расширяющемся фронте фальсификации техника безопасности по-прежнему нахо­дится в небрежении—она не успевает откладываться в видеологи- ческой культуре сознания, в соотношении видимого и невидимого.

Экспериментатор, заставляющий содрогнуться природу и вво­дящий в вибрацию все более плотные слои сущего, ставит экспе­римент и над собой. Пока защита экспериментатора выдерживает, и его неразрушаемость ложью срабатывает, сохраняя ему разум­ность и умножая могущество. Но возникает еще один космоло­гический аспект проблемы, не замечаемый пока ни прогностикой программы CETI, ни современной фантастикой. Аспект, между прочим, точно угаданный Достоевским в рассказе «Сон смешного человека». Главный герой этого фантастического рассказа засы­пает, и ему снится странный сон: будто светлый ангел перенес его через звездные дали и космические пространства в идеальный мир, где не было скверны. Там жили точно такие же люди, на такой же Земле, но жили счастливо и праведно: они не знали ни зависти, ни преступлений, ни... короче говоря, в нашем контексте — ни одного из модусов лжи, т. е. неспособны были солгать. Герой восхищается счастливыми обитателями, тем более, что его сразу принимают, он погружается в эту жизнь, но скоро... приводит ее к разладу — к войнам, преступлениям, к алчности и зависти, — причем ничего не делая «специально», просто живя «по-человечески». Одно это ока­залось достаточным для подрыва всего фундамента безгрешности. «Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! Как это могло совершиться — не знаю... Знаю только, что причиною грехопаде­ния был я. Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собою всю эту счастливую, без­грешную до меня землю. Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи. О, это, может быть, началось невинно, с шутки, с кокетства... может быть, с атома, но этот атом лжи проник в их сердца и понравился им».²³

Фантастический рассказ Достоевского написан с поразитель­ной силой и звучит как пророчество. Действительно, внесение од­ного лишь атома, а точнее, кванта лжи, некоей критической массы, способно запустить цепную реакцию фальсификации, не оставля­ющую камня на камне от грандиозных построек девственно-невин­ного разума. Важна и другая деталь. /Всякий факт этого созна­ния, всякий эпифеномен разумности, — «кокетство» и даже «про­сто шутка», —является полновесной модуляцией изначальной спо­собности ко лжи и несет в себе всю полноту разрушительных по­следствий. Любая двусмысленность, проникая через барьер ино- разумности, дезорганизует его имманентную работу/ А человече- ство изощренно создает культ двусмысленностей, находя в нем усладу и остроту. Остроумие — вот проба «холодного оружия» лжи, высокоценимая провокация по отсеиванию аутсайдеров, если угодно — непрерывная закалка неразрушимости сознания его соб­ственными квазипродуктами/ Роль универсального смехового на­чала, о котором писал Бахтин, состоит, может быть, еще и в том, что смех действительно колеблет основания, на которых разум утверждает всякое нечто, но тем самым проверяется «глубина са­мозащиты» — все рухнувшие под напором осмеяния постройки до­стойны такой участи. Надо, значит, строить прочнее. Смех легко прорывается и за границы безопасности — в те зоны, где сознанию предписано воздерживаться от полноты модуляции лжи: смеются ведь и над инвалидами, и над детьми, и над «всем святым». В та­ких случаях разрушения могут быть слишком велики — но все же не запредельны для «этого разума». А вот для иных мыслимых типов разумности подобные провоцирующие структуры вызывают не смех, как нечто безобидное и даже обновляющее, а детонацию оснований, приводящую к гибели (быть может, то, что Христос ни­когда не смеялся, как раз и служит лучшим доказательством его неземной, небесной природы...).

Так что надо признать, что результат контакта, описанный До­стоевским,— самый мягкий из всех возможных. Выход из богопод­ражательного модуса, из состояния безгрешности и стремительное уподобление провоцирующему агенту, воспроизведение его резуль­татов, т.е. перерождение по образу и подобию «генератора хи­мер и миражей», по своей маловероятности приближается к чуду. Куда более вероятны агонизирующее самовыражение и аннигиля­ция. Ведь даже контакты европейцев с аборигенным населением Америки и Сибири, разница между которыми была лишь в моду­сах лжи, т.е. в уровне техники безопасности укрытия лжи, при­вела к достаточно разрушительным последствиям — по подсчетам ученых, только от спровоцированного европейцами алкоголизма вымерли десятки народов богоподражательного модуса и столько

1. же находятся на грани вымирания.

Иными словами, совершенно очевидно, что контакт с челове­чеством смертельно опасен для сознания, неспособного солгать. Возможно, что в масштабах «всего космоса» кроме угрозы К⁵1 — перехода от расширения Вселенной к сжатию, свертыванию, для любой иноразумной природы существует угроза №2 — встреча с людьми, вспомним компьютерные вирусы — те же кванты лжи, запускаемые в иформаторий искусственного интеллекта; обезвре­дить их может только человек, и если он не сделает этого, то все ЭВМ, коммутированные в сеть, выходят из строя. Вспомним уже привычную для фантастики ситуацию блокирования самых умных «роботов» с помощью какой-нибудь хитрости («двусмысливости») вроде «А и Б сидели на трубе».

Сравнительно недавно кибернетика обнаружила интересный парадокс. Если автомат решает задачу типа «выхода из лабирин­та» стохастически, с помощью датчика случайных чисел, то он затрачивает т ходов на решение. Но если автомату активно про­тиводействует человек, то решение задачи оказывается проще — автомат затрачивает п ходов, причем п < т. Существуют, стало быть, стратегии, причем произвольного вида, любой степени изо­щренности, когда противодействие человека не только не мешает, но и способствует «сопернику» в выполнении задачи. Материа- лизированные стратегии такого рода получили название дриблин­гов. Вот что пишет В. А.Лефевр, один из пионеров структурного подхода к рефлексии: «Дриблинги, оптимизирующие свою работу в результате противодействия человека, можно интерпретировать как устройства, превращающие опасения в явь».²⁴

Так что, как ни верти, но во Вселенной опасней человека зверя нет/Приходится утешаться традиционным богословским способом, а именно: усмотреть в этом знамение о «законной» правопреем­ственности человечества на иериод богооставленности...