Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Античность.doc
Скачиваний:
8
Добавлен:
01.03.2025
Размер:
496 Кб
Скачать
☆

384 Так называли. И как я ни расспрашиваю и ни стремлюсь узнать, что

именно он имеет в виду, он ничего не объясняет и насмехается надо мной,

делая вид, что размышляет сам с собой о чем-то, что ему известно. Пожелай

он только высказаться ясно, он и меня мог бы заставить согласиться и

говорить то, что говорит и он. Поэтому если ты в состоянии понять вещание

Кратила, я с удовольствием послушал бы тебя. Но с еще большим

удовольствием я узнал бы, что ты сам думаешь о правильности имен, если ты

не имеешь ничего против.

С. — О, сын Гиппоника Гермоген, есть старая поговорка: трудно узнать, и

чем состоит прекрасное; и наука об именах — дело не малое. Если бы я уже

прослушал у Продика рассуждение за пятьдесят драхм, прослушав которое

можно, по его словам, получить законченное знание об этом, то ничто не

помешало бы тебе сейчас же узнать истину относительно правильности имен.

Но этого я не прослушал, а всего лишь рассуждение за одну драхму, поэтому

и не знаю, в чем истина в этом вопросе. Однако я готов искать и с тобой и

с Кратилом совместно. Что он говорит, будто в действительности твое имя не

Гермоген, — тут, я подозреваю, он шутит. По-видимому, он думает, что ты

всегда в погоне за деньгами теряешь состояние. Но как я только что

говорил, трудно знать что-нибудь в этих вещах, и следует, выложив на

середину, рассмотреть, так ли обстоит, как говоришь ты, или как Кратил.

Участники диалога: Гермоген — Г. Кратил — К. Сократ — С.

Г. — А я, Сократ, после многих рассуждений и с ним и со многими, не могу

поверить, что правильность имени состоит в чем-либо ином, чем в договоре и

соглашении. Ведь мне кажется, какое имя кто чему установит, таково и будет

правильное имя; и если он потом переменит на другое, а тем, прежним, звать

больше не будет, то более позднее будет ничуть не менее правильным, чем

первое, подобно тому как мы меняем имена рабов: ведь никакое имя никому не

врождено от природы, но принадлежит на основании закона и обычая тех,

которые . этот обычай установили и так называют. Если же дело обстоит

иначе, то я готов и слушать и учиться не только у Кратила, но и у кого бы

то ни было другого.

С. — Возможно, ты и говоришь что-нибудь дельное, Гермоген.

385

Рассмотрим. Каким именем, говоришь, кто установил называть всякую вещь,

это и есть имя всякой вещи?

Г. — Мне так кажется.

С. — Называет ли частное лицо или община — безразлично?

Г. — Да, я утверждаю.

С. — Что же? Если я называю что-либо из существующего, например то, что мы

сейчас называем человеком, если я зову это конем, а то, что сейчас конем,

— человеком, то публично имя его будет человек, а частным образом конь? А

во втором случае частным образом — человек, а публично конь? Ты так

утверждаешь?

Г. — Мне так кажется.

С. — Ну, а скажи мне вот что. Называешь ли ты что-нибудь: «говорить истину

и ложь»?

Г. — Да, называю.

С. — Следовательно, одна речь может быть истинной, а другая ложной?

Г. — Разумеется.

С. — Итак, та речь, которая выражает сущее, как оно есть, — истинная, а

выражающая его таким, каким оно не является, — лож-ная?

Г. - Да.

С. — Значит, это возможно: выражать речью сущее и не-сущее.

Г. — Разумеется.

С. — А истинная речь такова ли, что в целом она истинная, а части ее не

истинные?

Г. — Нет, и части истинные.

С. — Большие ли части истинные, а малые нет, или все истинные?

Г. — Все, думается мне.

С. — А есть ли, по-твоему, меньшая часть речи, чем имя?

Г. — Нет, оно наименьшая часть.

С. — И значит, это имя, как часть истинной речи, говорится?

Г.-Да.

С. — Оно истинное, говоришь ты?

Г -Да.

С. — А часть ложной речи не ложь ли?

Г — Да, я утверждаю.

С. —Значит, можно говорить имя, как ложь и как истинное, раз такова и

речь.

Г. — Почему же нет?

С. — И какое, по словам каждого, у чего-либо имя, это и есть | имя каждой

вещи?

Г. - Да.

С. — И сколько имен, по чьим-нибудь словам, у каждой вещи, столько их и

будет, и притом в то время, когда он это говорит?

Г. — Я, по крайней мере, не знаю, Сократ, другой правильности имен, кроме

той, чтобы мне называть каждую вещь одним именем, которое назначил я, а

тебе — другим, которое назначил ты. Так и у отдельных общин, как я

замечаю, для одних и тех же вещей имеются особые имена, и у одних эллинов

в отличие от других эллинов, и у эллинов вообще в отличие от варваров.

С. — Давай, Гермоген, посмотрим, представляется ли тебе, что так обстоит и

с сущими вещами, что их сущность для каждого человека особая, как говорил

Протагор, утверждая, что мера всех 386 вещей человек, так что какими вещи

представляются мне, таковы они для меня, какими тебе — таковы для тебя?

Или тебе кажется, что они сами по себе обладают некоей прочной сущностью?

Л. — В своих недоумениях, Сократ, я уже доходил до того, о чем говорит

Протагор; мне не очень-то кажется, что дело обстоит именно таким образом.

С. — Что? Ты уже дошел до того, что тебе не очень кажется, что

какой-нибудь человек дурен?

Г. — Отнюдь нет, клянусь Зевсом. Наоборот, со мной часто случается так,

что некоторые люди кажутся мне очень дурными, и притом весьма многие.

С. — Что? А тебе не казалось, что другие очень порядочны?

Г. — Очень немногие.

С. — Но все же казалось?

Г. - Да.

С. — Как же ты об этом думаешь? Не так ли, что очень порядочные очень

разумны, а очень дурные очень неразумны?

Г. — Мне именно так кажется.

С. — А возможно ли, если Протагор говорил истину, и истина в том, что как

что-либо каждому кажется, таково оно и есть, чтобы одни из нас были

разумны, а другие неразумны?

Г. — Отнюдь нет.

С. — И следующее, я думаю, тебе очень кажется — раз существует разум и

неразумие, то не очень возможно, чтобы Протагор говорил истину: ведь в

таком случае в действительности один нисколько не

был бы более разумным, чем другой, если то, что каждому кажется, и будет

для каждого истинным.

Г. — Так и есть.

С. — Но, я думаю, тебе также не кажется, согласно Евтидему, что для всех

без различия все всегда одинаково. Ведь и в этом случае одни не были бы

порядочными, а другие дурными, если бы для всех всегда были одинаковы

добродетель и порочность.

Г. — Верно говоришь.

С. — Следовательно, если не для всех без различия все всегда одинаково, а

с другой стороны, не для каждого каждая вещь существует по-своему, то

отсюда ясно, что вещи сами по себе обладают некоей прочной сущностью

безотносительно к нам и независимо от нас, не увлекаются нами вверх и вниз

сообразно нашему воображению, но сами по себе находятся в определенном

отношении к своей природной сущности.

Г. — Мне кажется, Сократ, что так.

С. — А если вещи таковы по природе, то не таковы ли и их действия? Не

являются ли одним из видов сущего и они, эти действия?

Г. — Разумеется, и они также.

С. — Значит, действия совершаются согласно их природе, а не 387 согласно

нашему мнению. Если бы мы, например, принялись резать что-либо из вещей,

то следует ли нам резать каждую вещь, как мы пожелаем, или — если мы

пожелаем резать каждую согласно природе того, что называется резать и

подвергаться разрезанию, и тем, чем естественно резать, то мы и будем

резать и добьемся успеха и будем правильно делать это, если же вопреки

природе, то мы ошибемся и ничего не сделаем?

Г. — Мне так именно и кажется.

С. — Следовательно, если бы мы также принялись жечь, то разве следует жечь

согласно любому мнению, а не только правильному, т. е. так, как от природы

свойственно каждой вещи и быть сжигаемой и жечь, и тем, чем свойственно от

природы?

Г. — Да, так.

С. — И прочее таким же образом?

Г. — Разумеется. С. — А говорить разве не является одним из действий?

Л - Да.

С. — Итак, правильно ли будет говорить человек, говоря так, как, по его

мнению, следует говорить, или так, как от природы свойственно вещам

говорить и быть предметом речи, и тем, что свойственно, — если он таким

образом и такими средствами будет говорить, то добьется успеха и

действительно скажет, если же нет — то ошибется и ничего не сделает.

Г. —Да, мне кажется так, как ты говоришь.

С. — Однако частью действия «говорить» является «именовать»: ведь когда

говорят, при этом именуют.

Г. — Разумеется.

С. — Следовательно и «именовать» является также действием, раз «говорить»

было некиим действием относительно вещей.

Г -Да.

С. — А действия показались нам существующими безотносительно к нам и

имеющими свою собственную природу?

Г. — Так и есть.

С. — Следовательно и именовать следует так, как от природы свойственно

данной вещи именовать и быть именуемой, и тем, чем свойственно, а не как

мы пожелаем, раз надо привести все это в согласие со сказанным раньше, и

именно таким образом мы могли бы добиться успеха и действительно

именовать, и никоим образом иначе.

Г. — Да, мне кажется.

С. — Ну а то, что следовало резать, следовало, говорим мы, резать

чем-нибудь?

Г -Да.

С. — И то, что следовало ткать, следовало чем-нибудь ткать? И что

следовало буравить, следовало чем-нибудь буравить?

Г. — Разумеется.

С. — И то, что следовало именовать, следовало чем-нибудь именовать?

388 Г. — Так и есть.

С. — А что было то, что следовало буравить?

Г. — Бурав.

С. — А чем ткать?

Г. — Ткацкий челнок.

С. — А чем именовать?

Г. — Имя.

С. — Верно. Следовательно и имя является некиим орудием.

Г. — Разумеется.

С. — Итак, если бы я спросил: что за орудие ткацкий челнок? Не то ли,

которым мы ткем?

Г. -Да.

С. — А когда мы ткем, что мы делаем? Не разбираем ли мы спутанные уток и

основу?

Г. -Да.

С. — Следовательно, также ты сможешь сказать и о бураве и обо

всем прочем? -

Г.— Разумеется. С. — А можешь ли ты сказать также и об имени? Называя

именем, которое является орудием, что мы делаем? Г. — Не могу сказать.

С. — Не учим ли мы чему-нибудь друг друга и не разбираем ли, каковы вещи?

Г. — Разумеется.

С. — Значит, имя есть некое орудие поучения и разбора-сущности, подобно

тому как ткацкий челнок является орудием разбора для ткани.

Г. - Да.

С. — Но не есть ли ткацкий челнок нечто относящееся к ткани ?

Г. — Почему же нет?

С. — Значит, специалист по тканью будет прекрасно пользоваться ткацким

челноком — прекрасно, т. е. по-ткацки, — а специалист по обучению будет

прекрасно пользоваться именем — прекрасно, т. е. по-учительски.

Л - Да.

С. — А чьим произведением будет прекрасно пользоваться ткач, когда он

пользуется ткацким челноком?

Г. — Произведением столяра.

С. — А всякий ли столяр, или тот, кто владеет искусством?

Г. — Тот, кто владеет искусством.

С. — А чьим произведением будет прекрасно пользоваться сверлильщик, когда

он пользуется буравом?

Г. — Произведением кузнеца.

С. — Всякий ли кузнец, или тот, кто владеет искусством?

Г. — Тот, кто владеет искусством.

С. — Пусть так. А чьим произведением будет пользоваться занимающийся

обучением, когда он пользуется именем?

Г. — Этого я тоже не могу сказать.

С. — И этого ты не можешь сказать: кто передает нам имена, которыми мы

пользуемся?

Г. — В самом деле, нет.

С. — Не кажется ли тебе, что тем, кто передал нам их, является закон?

Г. — По-видимому.

С. — Значит, занимающийся обучением, когда он пользуется именем, будет

пользоваться произведением законодателя?

Г. — Да, мне кажется.

С. — А законодателем кажется тебе всякий муж или тот, кто владеет

искусством?

Г. — Тот, кто владеет искусством.

С. — Значит, Гермоген, устанавливать имена — дело не всякого мужа, но

некоего творца имен. Это и есть по-видимому законодатель, 389 который реже

всех других мастеров встречается среди людей.

Г. — По-видимому.

С. — Подумай-ка, на что глядит законодатель, устанавливая имена; рассмотри

это на основании установленною раньше. На что

глядит столяр, делая ткацкий челнок? Не на то ли, чем тканье является по

своей природе?

Г. — Разумеется.

С. — Что? Если у него сломается челнок, пока он его делает, будет ли он

опять делать другой, глядя на сломанный, или на тот образ, который он имел

в виду, когда делал и тот челнок, который он сломал?

Г. — Последнее, мне кажется.

С. — Следовательно, этот именно образ мы вполне справедливо могли бы

назвать тем, что есть ткацкий челнок сам в себе?

Г. — Мне кажется.

С. — Следовательно, когда понадобится делать ткацкий челнок для плаща,

тонкого или толстого, льняного или шерстяного, или для какого бы то ни

было, надо, чтобы все они имели образ челнока, и не следует ли в то же

время в каждое изделие вложить наилучшую свойственную ему природу для того

или иного рода работы?

Г.- Да.

С. — И таким же точно образом с другими орудиями. Найдя свойственное по

природе орудие для каждой работы, надо вложить его в тот материал, из

которого делается орудие, — не такое, какое каждый сам захочет, а такое,

какое свойственно по природе. Надо уметь, по-видимому, в каждом отдельном

случае влагать в железо подходящий по природе бурав.

Г. — Разумеется.

С. — И в каждом отдельном случае подходящий по природе ткацкий челнок — в

дерево.

Г, — Так и есть.

С. — Ведь, по-видимому, от природы для каждого вида ткани был особый

челнок и прочее таким же образом.

Г. -Да.

С. — Итак, дорогой мой, не следует ли и тому законодателю уметь

свойственное от природы каждой вещи имя влагать в звуки и слоги и, глядя

на то самое, что является именем, создавать и устанавливать все имена,

если он хочет быть настоящим установителем имен? Если же не каждый

законодатель влагает в те же слоги, то из-за этого не надо испытывать

сомнение: ведь и не всякий кузнец влагает в одно и то же железо, делая для

одних и тех же целей одно и то же 390 орудие; до тех пор пока он

воспроизводит один и тот же образ, хотя бы на другом железе, орудие

оказывается хорошим, делают ли его здесь или у варваров. Не так ли?

Г. — Разумеется.

С. — Следовательно, таким же образом ты будешь считать и законодателя,

здешнего или варварского, пока он будет воспроизводить образ имени,

подходящий для каждой вещи, в каких бы то ни было

слогах, отнюдь не худшим законодателем, будь он здесь или где-нибудь в

другом месте?

Г. — Разумеется.

С. — Так кто же тот, кто распознает, подходящий ли образ ткацкого челнока

вложен в какое бы то ни было дерево; сделавший его столяр или тот, кто

будет им пользоваться, ткач?

Г. — Более вероятно, Сократ, что тот, кто будет пользоваться.

С. — А кто тот, кто будет пользоваться произведением мастера лир? Не тот

ли, кто сумел бы наилучшим образом руководить изготовлением инструмента, а

когда он будет изготовлен, знал бы, хорошо он изготовлен или нет?

Г. — Разумеется.

С. — Кто именно?

Г. — Кифарист.

С. — А кто будет пользоваться произведением корабельного мастера?

Г. — Кормчий.

С. — А кто мог бы наилучшим образом руководить произведением

законодателя и судить об уже изготовленном и здесь и у варваров^

Не тот ли, кто будет им пользоваться?

Г.-Да.

С. — Не будет ли им тот, кто умеет ставить вопросы?

Г. — Разумеется.

С. — И он же будет уметь давать и ответы?

Г -Да.

С. — А того, кто умеет ставить вопросы и давать ответы, зовешь ли ты

диалектиком, или как-нибудь иначе?

Г. — Нет, но именно так.

С. — Значит, дело столяра — делать руль под руководством кормчего, для

того чтобы руль был прекрасен.

Г. — Несомненно.

С. — А дело законодателя — имя, пользуясь руководством мужа-диалектика,

для того чтобы имена были установлены прекрасным образом?

Г. — Так и есть.

С. — Видимо, Гермоген, установление имен не ничтожное дело, как ты

думаешь, и не дело ничтожных и первых появившихся людей? И Кратил говорит

истину, утверждая, что имена присущи вещам от природы и что не всякий

является мастером имен, но только тот, кто глядит на имя, от природы

присущее каждой вещи, и может вложить его образ в буквы и слоги.

С. — А обозначается ли то же самое одними слогами или 393 Другими — не в

этом дело; и не в том, что добавлена или отнята буква, пока остается в

силе сущность вещи, обнаруживающая себя в имени.

Г. — Как ты говорить?

С. — В этом нет ничего хитрого. Это вроде того, что мы, как ты знаешь,

говорим имена букв, а не самые буквы алфавита, кроме четырех — б, и, о,

со; а все прочие гласные и согласные мы, как ты знаешь, когда говорим о

них, окружаем другими буквами, делая таким образом имена; до тех пор пока

значение буквы обнаруживает себя, оставаясь вложенным в имя, — называть

тем именем, которое будет обнаруживать нам это, оказывается правильным.

Возьмем букву бэта. Ты видишь, что прибавление з, т и а ничуть не

повредило тому, чтобы целым этим словом была обнаружена природа той буквы

алфавита, которую хотел обозначить законодатель; так прекрасно сумел он

установить имена для букв.

399

С. — Прежде всего надо отметить себе относительно имен, что мы часто

вставляем буквы, а некоторые изымаем из того слова, которым мы что-нибудь

называем, а также меняем тон. Например, любезный Зевсу (ДифСХоф — для

того, чтобы это из речения стало именем, мы удаляем вторую йоту и вместо

острого среднего слога произносим тяжелый. В других случаях мы, наоборот,

прибавляем буквы и произносим слоги с более тяжелым тоном, как острые.

Г. — Верно говоришь.

С, — То же произошло и с именем человека, как мне кажется. Из речения оно

стало именем с изъятием одной буквы, альфы, и переходом конца слова в

тяжелый тон.

Г. — Как ты говоришь?

С. — Вот так. Это имя — человек (аудрожос;) — означает, что прочие живые

существа не рассуждают и не размышляют по поводу того, что они видят, и не

рассматривают. Человек же и рассматривает (avaSpev) и обдумывает то, что

он видит (бясояе). Отсюда — только человек, единственное из живых существ,

был правильно назван человеком (avftpconoc;) — рассматривающий то, что он

видит (avadpwv, а бложе).

409 Г. — А что такое луна?

С. — Это имя, по-видимому, доставляет неприятности Анаксагору.

Г. — Почему?

С. — Оно, по-видимому, издавна означало то, о чем он недавно говорил: что

луна получает свет от солнца.

Г. — Как именно?

С. — Сияние (aeXac;) и свет (<рй>с;) — ведь одно и то же?

Г. - Да.

С. — И этот спет в луне всегда является новым (veov) и старым (evov), если

только анаксагоровцы говорят истину. Ведь солнце, все время обходя вокруг

луны, передает беспрестанно новый свет, а старый остается от прошлого

месяца.

Г. — Разумеется.

С. — И многие называют ее Селанеей

Г. — Разумеется.

С. — Потому, что она всегда имеет новый и старый свет veov ко! evov aeC).

Из всех имен ее вернее всего следовало бы называть Селаэнонеоаэя

(Ss^aevoveodeia) , но она сжато называется Селанея

Г. — А что такое огонь и вода?

С. — Что такое огонь — недоумеваю. Видимо, или муза Евтифрона покинула

меня, или это очень трудный вопрос. Итак, посмотри, какую хитрость я

придумал для всего того, относительно чего я недоумеваю.

Г. — Какую именно?

С. — Я тебе скажу. Ответь мне: можешь ли ты сказать, в соответствии с чем

огонь (лир) называется именно так?

Г. — Клянусь Зевсом, не могу.

С. — Так посмотри, что я подозреваю относительно этого. Я замечаю, что

много имен греки вообще, — и особенно те, которые живут под властью

варваров, — переняли у этих последних.

Г. — Так что же?

С. — Если искать, назначены ли эти имена удачно, на основании ; греческого

языка, а не на основании того языка, из которого происходит это имя, то,

как ты сам знаешь, можно впасть в недоумение.

Г. — Наверное.

С. — Смотри, как бы это имя тшр (огонь) не оказалось варварским. 410 Его

нелегко связать с греческим языком, и кроме тою известно, что и фригийцы

называют огонь таким же образом лишь с маленьким отклонением; так же как и

слова вода (ъбсор), собаки (къуес;) и многое другое.

С. — А имя справедливость (eiKCtioovivii) назначено от понимания 412

справедливого (6iKmov> ouveaic;) . Само же имя справедливое (6£ка-vov) —

трудное. И, по-видимому, до известного предела достигнуто соглашение, а

дальше идут разногласия. Те, кто считают, что все находится в состоянии

движения, предполагают, что большая часть существующего такова, что она

может только менять место, — но есть нечто пронизывающее все это,

благодаря чему и происходит все происходящее; и это есть нечто очень

быстрое и очень тонкое. Ведь иначе оно не могло бы пройти через все

существующее, если бы не было очень тонким, так что ничто не может быть

ему преградой, и очень быстрым, так что ко всему прочему оно относится,

как к чему-то стоячему. И так как оно управляет всем прочим, проходя через

него (Siaiov), то оно и было правильно названо этим именем — справедливое

(бСкаюу) , приняв в себя для благозвучия звук каппы (к) .

С. —Сюда относится и рассмотрение того, что значит искусство

Л — Да, разумеется.

С. — Не обозначает ли оно обладание умом (ё^ц vou) , если отнять ] т и

вставить о между х и v и между v и г|?

Г- — Очень неудачно, Сократ.

С. — Разве ты не знаешь, любезнейший, что первые установленные имена уже

искажены теми, кто хотел придать им более возвышенный характер, прибавляя

и изымая буквы ради благозвучия и всячески их переворачивая, а также от

приукрашивания и от времени. Например, в слове зеркало (католтроу) разве

не кажется неуместной вставка р? Это, думается, делают те, кто вовсе не

заботятся об] истине, но создают искусственное произношение, так что,

многое вставляя в первые имена, они наконец доводят до того, что ни один

человек не понимает, чтб же значит данное имя. Например и Сфинкса они

вместо Фикс (Ф{£) называют Сфинкс (2(piy£), и многое другое.

Г. — Так и есть, Сократ.

С. — Но если позволять и вставлять в имена и изымать из них чтб кому

захочется, то будет много произвола, и можно будет всякое имя прилагать ко

всякой вещи.

421 Г. — А если кто-нибудь спросил бы тебя, Сократ, об этих именах:

«идущее» (lov) и «текущее» (peov) , и «связывающее» (8oCv) — в чем их

правильность?

С. — Чтб бы мы ответили, хочешь ты сказать? Не так ли?

Г. — Да, разумеется.

С. — Мы только что придумали нечто такое, чтобы казалось, что мы сказали

нечто дельное.

Г. — Что именно?

С. — Сказать, что то, чего мы не знаем, происходит от варваров. Возможно,

что кое-что из этого действительно является таковым, а может быть первые

имена не поддаются исследованию вследствие своей древности; ведь из-за

того, что их всячески переворачивали, нет ничего удивительного, если

древнее слово ничем не отличается от варварского.

Г. — В твоих словах нет ничего нелепого.

С. — Итак, я утверждаю нечто правдоподобное. Однако, мне ка-гкется, наше

состязание не допускает отговорок, и необходимо постараться обдумать этот

вопрос. Так вот подумаем, если кто-нибудь все время будет спрашивать о тех

речениях, на основании которых составлено имя, а потом станет выведывать о

тех, на основании которых составлены эти речения, и будет продолжать так,

не переставая, то не кончит ли отвечающий тем, что откажется отвечать?

Г. — Мне кажется, да.

С. — А когда отвечающий, отказавшись отвечать, по праву прек- 422 ратит

свои ответы? Не тогда ли, когда дойдет до тех имен, которые являются как

бы элементами других и речей и имен? Ведь в таком случае неправильно,

чтобы эти имена оказались составленными из других имен. Например, мы

сейчас сказали, что хорошее (ayadov) составлено из удивительного

(ауасттбу) и быстрого (ftoov), а о быстром мы могли бы сказать, что оно

составлено из других, а эти последние еще из других, но если бы мы взяли

имя, которое уже не составлено из каких-нибудь других имен, то мы

справедливо сказали бы, что мы уже дошли до элементов, и для нас нет

необходимости возводить их к другим именам.

Л — Мне кажется, ты говоришь правильно.

С. — А те имена, о которых ты сейчас спрашиваешь, не оказываются ли они

элементами, и не следует ли рассматривать, в чем заключается их

правильность, другим способом?

Г. — Вероятно.

С. — Да, вероятно, Гермоген; ведь оказывается, все прежние восходят к ним.

Если же дело обстоит так, как мне кажется, то опять-таки подумай вместе со

мной, чтобы я не болтал вздора, рассуждая о том, какой должна быть

правильность первых имен.

Г. — Ты только говори, а уже я, насколько у меня хватит сил, буду

рассуждать вместе с тобой.

С. — Что есть одна правильность всякого имени, и первого и последнего, и

что ни одно из них не отличается от других в отношении того, что оно есть

имя, — об этом ты, полагаю, думаешь согласно со мной.

Г. — Разумеется.

С. — Но правильность только что рассмотренных нами имен состояла в том,

чтобы обнаруживать, какова каждая существующая вещь.

Г. — Почему же нет?

С. — Этим свойством должны обладать в одинаковой мере и первые и

последующие имена, раз они будут именами?

Г. — Разумеется.

С. — Но последующие, по-видимому, оказались в состоянии достигнуть этого

благодаря более ранним?

Г. — Видимо.

С. — Пусть так. А первые, под которыми не лежат еще никакие другие, каким

образом они будут делать для нас возможно более ясным все сущее, раз они

будут действительно именами? Ответь-ка мне на следующее: если бы у нас не

было ни голоса, ни языка, а мы желали бы объяснить друг другу вещи, разве

мы не пытались бы, как теперь делают глухонемые, изъяснять их руками,

головой и другими частями тела?

Г. — А как же иначе, Сократ?

423 С. — Думается, если бы мы желали показать высокое и легкое, то мы

подняли бы руки к небу, подражая самой природе вещи, а если нижнее и

тяжелое, то опустили бы руку к земле. И если бы желали показать бегущую

лошадь или какое-нибудь другое животное, то ты знаешь, мы сделали бы наши

тела и внешний вид возможно более похожими на них.

Г. — Мне кажется, неизбежно было бы так, как ты говоришь.

С. — Так, думается, происходило бы показывание чего-нибудь — по-видимому,

наше тело подражало бы тому телу, которое оно хочет показать.

Л-Да.

С. — А раз мы хотим показывать голосом, языком и ртом, то разве

показывание каждой вещи этими средствами получится не тогда, когда с их

помощью будет происходить подражание чему бы то ни было?

Г. — Да, неизбежно так, мне кажется.

С. — Значит, по-видимому, имя есть подражание голосу того, чему имя

подражает, и тот показывает, кто подражает голосом тому, чему он

подражает.

Г. — Да, мне кажется.

С. — Ну, а мне, друг мой, клянусь Зевсом, не кажется, что я удачно

говорил.

Г. — В чем же дело?

С. — Ведь если так, то мы вынуждены были бы согласиться, что те, кто

подражает скоту, петухам и прочим животным, именуют то, чему они

подражают.

Г. — Верно говоришь.

С. — Итак, кажется ли тебе, что это хорошо?

Г. — Нет, не кажется. Но каким подражанием, Сократ, может быть имя?

С. — Прежде всего, как мне кажется, подражание будет именем не в том

случае, когда мы подражаем вещам так, как мы подражаем музыкой, хотя мы и

в этом случае подражаем голосом; затем когда мы подражаем тому именно,

чему подражает музыка, — в этих случаях, мне кажется, мы не будем

именовать. Я хочу сказать следующее: есть у вещей и звучание и внешний

вид, а у многих и цвет?

Г. — Разумеется.

С. — По-видимому, искусство именовать состоит не в том, что кто-нибудь

подражает всему этому, и не в этих подражаниях. Это уже музыка и живопись,

не так ли?

Г. - Да.

С. — А что же это такое? Не кажется ли тебе, что у каждой вещи есть

сущность, подобно тому как есть и цвет и то, о чем мы сейчас говорили?

Прежде всего, у самого цвета и звука, разве нет у того и у другого некоей

сущности, так же как и у всего прочего, что достойно такого названия —

«бытие»?

Г. — Да, мне кажется.

С. — Что же? Если бы кто-нибудь мог подражать этой самой принадлежности

каждой вещи, ее сущности, буквами и слогами, то разве он не показывал бы

этими средствами, что представляет собой каждая вещь? Разве нет?

Г. — Да, разумеется.

424

С. — А что ты сказал бы о том человеке, который может это

сделать, как ты о тех прежних сказал, что один из них музыкант,

а другой живописец? А об этом — кто он?

Г. — Это и есть, думается мне, Сократ, то, чего мы давно ищем — он был бы

творцом имен.

С. — Если это верно, то, по-видимому, уже следует поразмыслить о тех

именах, о которых ты спросил, — течение (роф, идти (levai) и задержка

(а/еок^). Схватывают ли они своими буквами и слогами их существо так,

чтобы подражать их сущности, или нет? Г. — Да, разумеется.

С. — Посмотри-ка, единственные ли это первые имена, или есть и много

других.

Г. — Думается, есть и другие.

С. — Вероятно. Но какой может быть способ разобрать, откуда начинает

подражать подражающий? Так как подражание сущности происходит посредством

букв и слогов, то не правильнее ли всего , сначала разделить буквы,

подобно тому как занимающиеся ритмами сначала разделяют значение букв

алфавита, затем слогов, а потом уже переходят к рассмотрению ритмов, но

никак не раньше? Г. -Да.

С. — Итак, не следует ли и нам сначала отделить гласные, затем из

остальных, по видам, безгласные и притом беззвучные — ведь так выражаются

знатоки этого дела, — а также те, которые, не будучи гласными, не являются

и беззвучными; и среди самих гласных все те, которые имеют отличный друг

от друга вид? И после того как мы все это разделим, хорошо бы разделить и

все то сущее, чему надо назначить имена, если только есть нечто, к чему

все восходит, подобно тому как это было у букв алфавита, на основании чего

можно узнать самые вещи, и есть ли у них определенные виды, так же точно,

как и у букв алфавита? Хорошо рассмотрев все это, надо уметь соотнести

каждую вещь по сходству, придется ли отнести одно к одному, или многое к

одному, смешав это многое, подобному тому как живописцы, желая отобразить

что-либо, наносят на картину иногда только пурпур, иногда другую краску, а

бывает и так, что смешивают много красок, как, например, когда они

составляют краску телесного цвета, или что-нибудь другое в этом роде,

думается, сообразно тому, как, по их мнению, всякое изображение нуждается

в той или иной краске. Так и мы будем соотносить буквы алфавита с вещами —

и одну к одной, где это нам покажется нужным, и многие,

создавая то именно, что называют слогами, и соединяя между собой