Літаратура

1. Аникин, В. П. Теория фольклора. Курс лекций / В. П. Аникин. – 2-е изд., доп. – М.: КДУ, 2004. – 432 с.

2. Виноградов В. В. О языке художественной литературы / В. В. Виноградов. – М.: Наука, 1959. – 312 с.

3. Ильиницкая, О. П. Система образов в романе Ч. Айтматова «Плаха» как средство воплощения авторской позиции / О. П. Ильиницкая // Проблема автора и авторской позиции в литературе: сб. науч. трудов. / ред. коллегия: М. Ф. Гетманец [и др.]. – Харьков, ХГПИ, 1990. – 140 с.

4. Палиевский, П. В. Внутренняя структура образа / П. В. Палиевский // Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер / ред. коллегия: Г. Л. Абрамович [и др.]. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1962. – 452 с.

5. Чарадзейныя казкі: у 2-х ч. / рэд. В. К. Бандарчык. – Мн.: Навука і тэхніка, 1973. – Ч. 1. -- 648 с. (

6. Чарадзейныя казкі: у 2-х ч. / рэд. В. К. Бандарчык. – Мн.: Навука і тэхніка, 1978. – Ч. 2. -- 696 с.

Сергей Лебедев

Лирический субъект и лирическое «я»

В новейшем литературоведении вопросам взаимоотношений авторского сознания и «героя» в лирике отводится важное место в кругу основных проблем науки о литературе. Вслед за признанными авторитетами – М. М. Бахтиным, Д. Е. Максимовым, Л. Я. Гинзбург, Н. Л. Степановым, Б. О. Корманом, С. Н. Бройтманом – внимание на этой теме сфокусировали і другие ученые, такие как Л. М. Биншток, Т. Л. Власенко, Д. И. Черашняя, В. И. Чулков и др. Названные исследователи характеризуют взаимоотношения автора и лирического субъекта как сложные, утверждая, что в лирическом произведении отражается не только авторская субъективность, но и мировоззрение «другого» (по терминологии М. М. Бахтина): для лирической поэзии «характерна не «моносубъектность», а «интерсубъектность», т.е. запечатление взаимодействующих сознаний (3, 141-153).

Наивно-биографические представления, казалось бы, остались в прошлом, и литературоведение вплотную приблизилось к построению единой более-менее универсальной, а главное, научной, концепции, описывающей субъектные формы выражения авторского сознания.

Однако даже беглый анализ статей в специальных и общих словарях рисует иную картину. Так, в «Литературном энциклопедическом словаре» (6), «Литературной энциклопедии терминов и понятий» (5), словаре Ю. Б. Борева (2) приведен лишь термин «лирический герой», который является частным случаем отражения авторского сознания в лирическом произведении, то есть видовым понятием, а не родовым. Редко в серьезных словарях можно встретить термин «лирический субъект», Например, «Современный словарь-справочник по литературе» определяет лирический субъект как «более или менее условное лицо, “я”, сознание которого непосредственно выражается в лирике, опосредованно передавая сознание автора» (8, 248)).

Не единожды подвергнутое критике в работах серьезных исследователей представление о лирике как непосредственном выражении эмоций автора и по сей день живет не только в массовом сознании, но и лежит в основе концепций некоторых ученых, являясь своего рода альтернативой магистральной линии в науке.

Проследить происхождение наивно-биографического понимания сути лирики несложно. Еще со времен Аристотеля утвердилось представление, что в лирике автор и лирический субъект слиты воедино. Вот его краткое высказывание в «Поэтике»: «Именно подражать в одном и том же и одному и тому же можно, (или) рассказывая о событии, как о чем-то отдельном от себя, как это делает Гомер, или же так, что подражающий остается самим собою, не изменяя своего лица, или представляя всех изображаемых лиц как действующих и деятельных» (1, 117). Второй «вид» подражания и стали впоследствии называть лирикой. Г. Н. Поспелов так трактует мысль Аристотеля: «писатель, “подражающий” жизни, воспроизводящий ее с помощью речи, говорит о ней от своего собственного лица и проявляет при этом свое “лицо”, т.е. свою заинтересованность в этой жизни, свое эмоциональное отношение к ней, свои переживания, вызванные ею» (7, 21). Таким образом, в данном Аристотелем определении отражено принципиальное свойство лирики: включенность субъекта в структуру произведения – за счет непосредственно выраженной точки зрения, отношения к изображаемому (для Аристотеля образцом эпоса были поэмы Гомера, в которых повествователь сознательно дистанцируется от описываемых событий). Это означает, что сознание автора непосредственно отражено в лирическом субъекте, т.е. последний прямо выражает авторское мировоззрение.

Современный исследователь В. Е. Хализев утверждает, что «магистралью лирического творчества является поэзия не ролевая, а автопсихологическая: стихотворения, являющие собой акт прямого самовыражения поэта. Читателям дороги человеческая подлинность лирического переживания, прямое присутствие в стихотворении, по словам В. Ф. Ходасевича, “живой души поэта”» (10, 314). Схожей точки зрения придерживается и немецкий исследователь В. Кайзер: «Лирика проявляет себя как монологическое самовыражение «я». При этом за автором остается право решить, хочет ли он сделать лирическую речь выражением своего собственного непосредственного «я», либо вложить ее в уста определенной фигуры» (9, 293).

На чем основывается отождествление изображающего сознания (автора) и изображенного («героя»)?

Сущность лирики обусловливает особенности ее субъектной организации. Так, лирический субъект парадоксальным образом совмещает в себе индивидуальность и обобщенность. В эпосе герой объективируется как характер, т.е. как субъект действующий. Проявляя себя в мире вещей, событий, вступая во взаимоотношения, эпический субъект неизбежно обретает конкретные бытийные черты, в то время как лирика избегает индивидуализации лирического субъекта, который «лишен <…> всякой экстенсивной, пространственно-временной конкретности <…>. Сама местоименная безымянность его обозначения придает воплощенным в нем переживаниям высокую степень обобщенности, и даже гораздо большую, нежели обобщенность эпических персонажей» (7, 71). Индивидуализация же лирического субъекта достигается за счет его всеобъемлющей субъективности восприятия. В отличие от эпоса, в лирике непосредственное выражение мировосприятия не только не обесценивает произведение, но, напротив, усиливает лирическую составляющую, создавая эффект особой эмоциональности и исповедальности. «Лирическая поэзия, – пишет Л. Я. Гинзбург, – далеко не всегда прямой разговор поэта о себе и своих чувствах, но это раскрытая точка зрения, отношение лирического субъекта к вещам, оценка» (4, 8). Именно выпяченная субъективность отношения к бытию, создающая впечатление «нечаянно подслушанного» внутреннего монолога, рождает концепции понимания лирики как изображения поэтом своего внутреннего мира.

В лирике на первом плане «единичные состояния человеческого сознания» (10, 308): субъект в лирике не действует, но испытывает состояние, погружен в него. Это требует особого дара эмпатии, вживания в мыслимые состояния, умения, по выражению А. Фета, «чужое вмиг почувствовать своим» (ср. стихотворение О. Мандельштама «На розвальнях, уложенных соломой…»). В культуре распространено древнейшее по своему происхождению представление (которое, очевидно, берет начало от магических обрядов) о поэтическом творчестве как о священнодействии, когда устами поэта вещают неземные силы. Лирический поэт, подобно пифии, впадает в некий экстаз (что во многом объясняет феномен «ролевой лирики»: «Ассаргадон» В. Брюсова, «Я Гамлет. Холодеет кровь…» А. Блока и др.). Переживание некоего состояния лирическим субъектом сопровождается повышенной эмоциональностью, ищущей выражения в произведении (характерны стихотворения В. Жуковского «Невыразимое» и А. Вознесенского: «Можно и не быть поэтом / Но нельзя терпеть, пойми, / Как кричит полоска света, / Прищемленная дверьми!»). Однако наивно полагать, что в лирике отражены «живые» эмоции – лирика, основанная на сугубо личном опыте поэта, его индивидуальных чувствах, не найдет отзыва у читателей: «самый субъективный род литературы, она, как никакой другой, устремлена к общему, к изображению душевной жизни как всеобщей» (4, 8).

С развитием творческого сознания и форм его воплощения субъектная структура лирики усложняется, и объяснительную силу концепция лирики сугубо как «самовыражения» имеет лишь для синкретических произведений древнейших форм лирики. Нередко лирический субъект может становиться непосредственным объектом внимания автора, а значит, и оценки, приближаясь тем самым к герою в эпосе.