- •Нарратология: основы, проблемы, перспективы
- •Введение
- •Глава I. Нарратология и нарратологи Античные истоки: нарратив в контексте риторики и поэтики
- •Современное содержание понятия нарратива
- •Множественность теорий нарратива
- •Прагматика нарративов
- •Функции нарративов
- •Нарратология как критика
- •Основные понятия нарратологии
- •«Нарратив», «история», «событие»: разногласия в понимании
- •Глава II. Нарратология между структурализмом и постструктурализмом
- •Структурализм: двусмысленный проект
- •Ж. Женетт: повествование как лингвистический артефакт
- •Сложности с приложением повествовательных моделей
- •Постструктурализм: обманчивость новизны
- •Текстуализм — контекстуализм: от эстетической невинности к идеологической вине
- •Критический потенциал контекстуалистской нарратологии
- •«Чья наука?»: повествование в контексте социальной репрезентации
- •Глава III. Нарративы в историческом знании: между history и story
- •Последнее слово — за документами
- •«Новая история»: стремление к объективности или борьба за власть?
- •«Эффект реальности» по Барту
- •Особенности реализма историков
- •Текст и контекст истории
- •Заключение
Глава III. Нарративы в историческом знании: между history и story
Название одной из относительно недавних монографий по истории сформулировано в виде вопроса: как итальянский путешественник стал американским героем? Речь в ней идет о Колумбе и приурочена она была к широким торжествам по случаю пятисотлетия открытия европейцами Америки.[103] Праздновалась эта дата несколько лет в начале девяностых — на пике движения политической корректности. Понятно, что образ великого мореплавателя, какой веками рисовала традиционная историография, не мог уже устроить широкие слои общественности. Традиционно этот образ символизировал торжество идеалов западной цивилизации, безудержность ее развития, убедительность и оправданность ее расширения. Но как быть с десятками тысяч индейцев, истребленных по мере того, как выходцы из далекой Европы обживались на новом континенте? Как быть с трудом бесчисленных рабов, привезенных из Африки, для того, чтобы привести жизнь белых людей на этом континенте в соответствие с европейскими стандартами? Соответственно, в какой контекст помещать этот эпизод, радикально изменивший направление истории? Какую историю об этом рассказывать? Было ли это на самом деле открытием? А может быть, скорее, вторжением, завоеванием? Было ли то, что последовало за высадкой Колумба «даром одной цивилизации другой или геноцидом индейцев»?[104] Обилие известных сегодня фактов дела не облегчает, ибо то, что сам Колумб сделал и как события развивались впоследствии, можно понять, только поместив факты в контекст, то есть только придумав историю, которая, отобрав некоторые из них, непротиворечиво их соединяет. Интерпретаций одного эпизода может быть бесконечно много, и компромисс между сторонниками самых из них несопоставимых нередко бывает невозможен.
Парадокс в том, что, несмотря на всеобщую убежденность в том, что путешествие свое Колумб действительно предпринял, что какие-то контакты между его людьми и «местными» имели место, единственное, в чем нам это начало современной американской истории дано, это те или иные тексты. Нас, кстати, даже в отношении тезиса об открытии Колумба как начале современной американской истории могут поправить сторонники исторической справедливости, подчеркнув, что для американских индейцев «их» история Америки началась неизмеримо раньше, что, поэтому, начиная ее отсчет с открытия Колумба, мы искажаем истину и «протаскиваем» эгоистический взгляд белых людей. Но нам сейчас важно подчеркнуть другое. Кажется, мы с достаточной отчетливостью могли бы представить реальность момента прибытия колумбовых кораблей: вот истомленные матросы с тоской вглядываются в океанскую даль, вот что-то показалось вдалеке, вот первая шлюпка шоркнула о неведомый берег. Тем не менее все, все картины, которые разворачиваются в нашем воображении, какой бы массой подлинных деталей они не были сопровождены (имена членов команды, чем они питались во время долгого пути, политические обстоятельства снаряжения колумбовой экспедиции и прочее, и прочее), даны нам только через те или иные истолкования этого эпизода. К примеру, опять же к юбилею вышли книги, в которых этот эпизод изложен, как он сохранился в памяти порабощенных европейцами народов — из поколения в поколение передавались в племенах легенды, пока не были записаны антропологами. Но стоит только представить количество опосредований, перетолкований, просто ртов и ушей, через которые эти предания прошли, прежде чем появиться в составе толстой книги, как становится более понятным тот феномен, по поводу которого сегодня ломается столько копий.
История, говорим мы сегодня, — прежде всего язык, дискурс, текст. Если любому пониманию реальности предшествует формирующее влияние языка — одного из многих, неизбежна множественность исторических реальностей — языковых игр и их интерпретаций. Радикализм этого тезиса обернулся для историографии в последние тридцать лет интенсивным обсуждением языка в самых разных его видах и проявлениях: языка символов и жестов, языка как репрезентации, языка источников и языка историков, устной и письменной речи, пределов репрезентации уникальных исторических событий. «Поворот к языку» — возможно, главный итог интеллектуальной истории ХХ века — привел к пониманию того, что прямой доступ к исторической реальности невозможен: она всегда уже истолкована, представая перед нами в тех или иных вариантах языковой репрезентации. Одни историки восприняли «лингвистический поворот» как оправдание неизбежности многоголосия мнений, другие — как подтверждение интерпретативной стороны истории, третьи — как санкцию на инструментальный подход к знанию, наконец, для четвертых важны его моральные и политические измерения, связанные с демонстрацией отношений власти, содержащихся в системах знания. Но факт множественности исторических интерпретаций не отменил проблемы, которая в позапрошлом веке была сформулирована в виде дилеммы: история — это наука или искусство? Иначе говоря, пусть интерпретаций много, но не исключено, что какие-то из них работают лучше, чем другие? Если соревнующиеся между собой версии прошлого неизбежно порождают релятивизм, то нельзя ли хотя бы артикулировать принципы, лежащие в основе исторической интерпретации?
