- •Нарратология: основы, проблемы, перспективы
- •Введение
- •Глава I. Нарратология и нарратологи Античные истоки: нарратив в контексте риторики и поэтики
- •Современное содержание понятия нарратива
- •Множественность теорий нарратива
- •Прагматика нарративов
- •Функции нарративов
- •Нарратология как критика
- •Основные понятия нарратологии
- •«Нарратив», «история», «событие»: разногласия в понимании
- •Глава II. Нарратология между структурализмом и постструктурализмом
- •Структурализм: двусмысленный проект
- •Ж. Женетт: повествование как лингвистический артефакт
- •Сложности с приложением повествовательных моделей
- •Постструктурализм: обманчивость новизны
- •Текстуализм — контекстуализм: от эстетической невинности к идеологической вине
- •Критический потенциал контекстуалистской нарратологии
- •«Чья наука?»: повествование в контексте социальной репрезентации
- •Глава III. Нарративы в историческом знании: между history и story
- •Последнее слово — за документами
- •«Новая история»: стремление к объективности или борьба за власть?
- •«Эффект реальности» по Барту
- •Особенности реализма историков
- •Текст и контекст истории
- •Заключение
Последнее слово — за документами
Когда историки формулируют проблему таким образом, они неявно исходят из следующей посылки: история как совокупность объективных процессов, событий и практик — одна, это только ее интерпретаций — много. Грань между историей — history и историей — story, между историей — архивом и историей — литературой размывается, побудив англоязычных, по преимуществу, философов и историков углубиться в дискуссии о связи повествования и исторической науки. Почти одновременно появившиеся в 1960-х гг. работы А. Данто, У. Гэлли, обосновавших существенную роль повествования в работе историка, были немедленно подвергнуты критике за слишком «литературный» взгляд на дисциплину, которая должна была быть объективной и научной. Среди тех, кто выступил в защиту повествовательной концепции истории, были историк Дж. Хекслер и философ Л. Минк. Профессиональную историю, иначе говоря, преследует призрак объективизма и реализма: пусть интерпретация моя неокончательна, думают многие, но зато я излагаю фактическую информацию, и это — главное мое достижение, ибо главной своей задачей я считаю добавить хоть немного к той копилке фактов, с которыми согласны все историки. Посылка о том, что историография исследует «реальное», раз свершившееся и более неповторимое, прошлое тем лучше, чем она точнее ему соответствует, отвечает традиционному корреспондентному пониманию истины. Оно сопровождается резким различением между исследователем и предметом его исследователя, между фактом и ценностью, наконец, между историей и вымыслом.[105] Американский историк и литературовед Доминик Ла Капра называет такое стремление историков сопоставлять конкурирующие интерпретации, сверяясь с фактами, но не подвергая рефлексии нарративные структуры, «документальной историей».[106] В ней основу исследования составляют твердо установленные факты, извлеченные в ходе критического отбора источников. И цель такого рода историографии — дать нарративные или «насыщенные» описания документально зафиксированных фактов. Возможна и другая методология — выдвинуть на основе доступных данных гипотезу, проверить ее и объяснить. Историческое воображение в этой парадигме «стреножено»: к нему можно прибегнуть, только когда в данных есть пробелы или когда на явление нужно посмотреть свежими глазами. Причина, по какой эта история называется «документальной», проста: «Все источники, фактически, рассматриваются с узко документальной точки зрения, то есть с точки зрения фактических и референциальных утверждений, которые могут быть выведены из них, давая информацию о конкретных временах и местах».[107]
Если постструктуралистские авторы, и Ж. Деррида прежде всего, толкуют о неразрешимости, в частности, о неразрешимости вопроса о том, какая интерпретация лучше, то, по логике традиционных историков, факты составляют основание принципиальной разрешимости этого вопроса. Они поэтому сдержанно возражают радикально настроенным коллегам в том ключе, что абсолютно не сопоставимых интерпретаций быть не может, как и противоречащих друг другу: раз интерпретации основываются на одних и тех же фактах, то они, вероятнее всего, будут друг друга дополнять. Иначе говоря, множественность интерпретаций для традиционных историков отнюдь не означает множественности видов прошлого, множественность истории. Они верят в то, что их наука постепенно приближается к единой истине прошлого. Ниже мы обратимся к проблеме исторической и культурной репрезентации Холокоста, чтобы продемонстрировать, с какими затруднениями связано следование такого рода установкам. Здесь же укажем на замечательное исследование Ф. Анкерсмита «Нарративная логика», в котором он убедительно продемонстрировал, что стандартные теории истины (не только корреспонденции, но и когеренции, не только прагматическая, но и перформативная) не позволяют описать, как работает историческое narratio[108]. Рассмотрев сложную взаимосвязь narratio, языка и теории, Анкерсмит пришел к такому выводу. Историческая очевидность, какой бы фактически подтвержденной она ни была, приходит к историку уже интерпретированной, уже как ре-презентация прошлого, так что отношения текстов историков к реальности всегда проблематичны. Мы можем только говорить о том, насколько те или другие тексты убедительны, связны, подробны, и, как это нередко бывает, основываясь на неполных или вообще на неточных фактах, историк способен породить вполне убедительную, культурно значимую и мировоззренчески привлекательную интерпретацию прошлого. Больше того, именно момент конфликтности и несопоставимости различных интерпретаций прошлого и обусловливает их значимость в настоящем. Тогда споры о том, какая из них лучше, помимо эпистемологических предпосылок, имеют в своей основе и политические интересы. Возвращаясь к упомянутой выше проблеме принципов, лежащих в основе исторической интерпретации, можно сказать, что само предпочтение эстетических (убедительность, «суггестивность» интерпретации) либо онтологических критериев (соответствие фактам) может быть вызвано теми или другими философскими аргументами и политическими пристрастиями.[109] По мнению Р. Ф. Бенхофера, «даже если одному критерию предпочитают другой, выбор между ними невозможен на основе простой «истины» и одних хорошо документированных фактов, ибо... истории — усложненные слои текстуальности, и фактический аспект — только их одна (малая?) часть».[110]
Так или иначе, но эволюция исторического знания в ХХ веке отмечена сосуществованием в нем взаимоисключающих по отношению к нарративу установок. Антинарративный пафос характерен для Школы Анналов и социальной истории. Доказательство имплицитной нарративности всех форм исторического письма предпринято в рамках постструктуралистских по духу концепций. И та и другая установка, зародившись во Франции, получила затем широкое распространение в иных регионах.
