Глава V. Рr в Средние века

Средние века стали для европейского человека эпохой, осе¬ненной фигурами двух пророков - Христа и Мухаммеда, кото¬рые в период бедствий IX и 1-й половины Х века через две ми¬ровые религии призывали людей вернуться к Богу. Обновление духа христианства на фоне походов в Европу воинов Аллаха завершило этот процесс. Черное и белое духовенство все боль¬ше и больше охватывало население своей духовной культурой, хотело предложить людям храмы, более достойные Бога и свя¬тых, которым они молились и поклонялись. Эти храмы должны были пробуждать в них лучшие чувства, и прежде всего - благо¬честие, а также вызывать восхищение. Известный французский историк Жюль Мишле пишет: “Когда наступил год третий по¬сле тысячного, почти по всей земле, а особенно в Италии и в Галии, начали перестраивать здания церквей. Хотя в большин¬стве своем они были крепко построены и в перестройке не нуж¬дались, настоящий дух соперничества заставлял каждую хрис¬тианскую общину обустраивать свою церковь более пышно, чем у соседей. Можно было сказать, что весь мир стряхивал с себя ветхие одежды и облачался в белые одеяния церквей” (“История Франции”//Цит. по Поньону Э. “Повседневная жизнь Европы в 1000 году” - М.,1999 - с.22).

Под белым одеянием было скрыто зарождение нового мира. Мира соборов. Мира крестовых походов. Мира рыцарских традиций, которые требовали соблюдения мира Господнего и перемирия во имя Бога и хотя бы на время пробуждали в душе многих носителей меча чувство ответственности и долга. За¬рождался мир королей и монашеских орденов, мир университе¬тов и купцов.

Утверждение основ веры в этом мире требовало новых под¬ходов к их пропаганде, специальных людей, которые занима¬лись бы совершенствованием проповедей и всей системы доне¬сения до населения слова Божьего.

Даже само представление о мироздании специально отра¬жалось в подготовленных богословами монастырских картах и несло христианский догмат. Так, в средние века были распрост¬ранены карты Т-0 типа “Imago Mundi rotunda” (“Круглый об¬раз мира”) или “Карты Ноя”, поскольку в них изображалось де¬ление мира между сыновьями Ноя Симоном, Хамом и Иафетом. Наиболее ранние из этих карт иллюстрируют “Этимоло¬гии” Исидора Севильского. Эти карты условно изображали Землю в виде диска, разделенного на три части подобием буквы “Т”. Полукруг, образованный горизонтальной линией, считался Азией, из двух четвертей круга левая была Европой, а правая -Африкой. Вертикальная полоса должна была изображать Сре¬диземное море, горизонтальная - Танаис (Дон) и Нил... На пе¬ресечении располагался Иерусалим как центр мира.

Комментаторы этих карт отмечали, что христианство завое¬вало “области Аквилона (Север) и Запад”, но не “противоположные им восточные и южные части мира”. Именно это было предсказано положением Креста Господня: “в то время, как за спиной Распятого находился Восток и его кровожадные наро¬ды, перед Его глазами простирался Запад, готовый наполнить¬ся светом веры; и в то же время Его всемогущая десница, открытая для трудов милосердия, была протянута к Северу, познавшему сладость веры в святое слово, левая же рука ука¬зывала на Юг, кишащий варварскими народами”. Этот текст могла бы проиллюстрировать карта мира Т-0 типа. Говоря современным языком ПР-технолога, в тексте выражается стра¬тегическая схема позиционирования христианской идеи в средневековом мире, по которой Восток и Юг с их кровожадными и варварскими народами - стратегическая цель для христиани¬зации. Конечно, ни в коей мере нельзя упрощать христианский взгляд на мир, но представления ученых монахов о современ¬ной им планете изложены в исследуемом нами тексте достаточ¬но красноречиво и убедительно для верующих.

Влияние монастырей и их монахов на светскую жизнь в 1000 году было велико. И это было связано с реформой церкви, направленной на укрепление своего влияния в среде верующих. В бенедиктинском уставе того времени находим следующее важное предписание: “Утешать бедных, одевать нагих, помо¬гать несчастным, поддерживать сокрушенных сердцем”.

Предписание благотворительности, широкой общественной деятельности требовало монаха, специально отвечающего за эти функции. И такой специалист по связям с общественностью был в каждом средневековом монастыре. Он являлся раздатчи¬ком милостыни. Его задачей было принимать бедных путеше¬ственников, несчастных паломников, странствующих священ¬ников и монахов, и в особенности бедняков, просивших пищи и приюта на несколько дней. Для этого предназначался специ¬альный дом, построенный вне стен монастыря и называвшийся странноприимным, или домом для бедных. Каждый, кто в нем останавливался, получал ливр хлеба, испеченного монахом, ответственным за пекарню, а когда уходил, брал еще пол-ливра. При приходе и при уходе его угощали вином в том же количе¬стве, которое полагалось монахам. Раздатчик милостыни дол¬жен был также с разрешения аббата приводить в трапезную бедных путешествующих пешком священников, если он встре¬чал их на дороге. Для них в специальной миске сберегалось то, что оставалось от ужина монахов, а также выделялось некоторое количество вина и был припасен хороший самшитовый посох.

Раздатчик милостыни должен был также знать о всех нужда¬ющихся в округе. Один раз в неделю он ходил в деревню и рас¬спрашивал людей. Если ему говорили, что где-то есть больной, лежащий в постели, он шел к нему в дом, спрашивал, что ему нужно, и с согласия аббата старался максимально удовлетво¬рить его просьбу. Если заболевала женщина, то вместо монаха в ее дом шли сопровождающие его слуги.

В монастырях, располагавших достаточными средствами, раздатчик милостыни каждый день раздавал пищу беднякам, жившим в округе.

Во время постов, в кануны праздников, сезонные посты ос¬татки хлеба и вина раздавались нуждающимся паломникам. В дни, когда монахи получали дополнительную пищу, раздатчик милостыни тушил мясо для бедняков и в случае необходи¬мости покупал его на средства, полученные с десятины. Любой паломник или бедный путник, который не мог вернуться в мо¬настырь ранее чем через год, получал подорожные в размере 1 динария. Если умирал кто-то их монахов, его доля пищи в течение 30 дней раздавалась как милостыня. Одежда монахов, после того как ее носили в течение года, также распределялась между бедняками. Эта обязанность лежала на монастырском экономе, чьи полномочия были шире. Он же раздавал монахам по 2 динария, которые каждый должен был в Святую субботу отдать какому-нибудь бедняку, предварительно омыв ему ноги.

У монахов не было недостатка в таких бедняках: большая группа из них жила прямо в монастыре. В летописи таких бед¬няков называли “получающими доход с церковного имущест¬ва”. Эти привилегированные среди несчастных каждый день получали вино и ливр хлеба, а также порцию бобов. 3 раза в не¬делю к этому добавлялись овощи со специального огорода, за который отвечал раздатчик милостыни.

По большим праздникам они получали мясо. На Пасху им давалась шерстяная ткань, чтобы они могли сшить себе одеж¬ду, а на Рождество они получали по паре башмаков. У них бы¬ла своя спальня, расположенная в здании странноприимного дома. Они должны были также присутствовать на вечерне. Это была своеобразная демонстрация благотворительности перед всем монастырем и общественностью (городской и сельской общинами). Поэтому если привилегированные “бедняки” не присутствовали на вечерне, им не давали вина. Если они засы¬пали во время службы, их ужин значительно сокращали. Это не могли быть хворые или дряхлые люди. Неизвестно, оставались ли они в монастыре пожизненно или их состав периодически обновлялся. На первый взгляд, эта форма средневековой благо¬творительности кажется несколько менее убедительной, чем другие. Однако она была вполне в духе времени - такого рода практику вводили у себя и светские феодалы. Мы видим, что в обществе того времени таким образом усердно поддержива¬лись христианские взгляды, в частности идея о том, что благо¬творительность - это долг тех, кто держит в своих руках блага этого мира. Разумеется, что не бедняки способствовали распространению христианства среди простого народа. Эту ПР-функцию исполняли другие: больные, которых лечили дома, нищие, получавшие подаяние в виде “пирогов”, и в особенности нуж¬дающиеся в помощи путники, для которых монастыри станови¬лись бесплатным постоялым двором.

Между собой монахи должны были соблюдать заповедь молчания; тем более красноречивыми становились они в обще¬стве тех, кому давали приют. Все, о чем они говорили с ними, разносилось их мимолетными гостями по городам и весям. Так формировалось общественное мнение по разным вопросам на всех уровнях общества того времени, в особенности в низших его слоях. И практически единственными, кто это делал, были монахи, приставленные к церквям в зависящих от монастырей деревнях. Епископы и сеньоры этим не занимались ввиду по¬вседневной занятости.

Другой формой средневековых ПР-технологий были симво¬лические инсценировки событий, описанные в Евангелиях, ко¬торые некоторые церкви добавляли к литургическим церемо¬ниям, дабы “укрепить веру неграмотного простонародья и нео¬фитов”. Эдмон Поньон в своей книге “Повседневная жизнь Ев¬ропы в 1000 году” описывает такую инсценировку по рукописи английского монаха бенедиктинца Этельуолда (около 965-975 гг.).

Вечером в Страстную пятницу два диакона подходят к алта¬рю, неся завернутый в плащаницу крест, изображающий распя¬того Христа в погребальных пеленах. Они помещают его в уг¬лубление алтаря, которое символизирует гробницу. На рассве¬те в день Пасхи один из монахов, одетый в стихарь, с пальмо¬вой ветвью в руке садится подле алтаря. Трое других подходят к нему, несут благовония и делают вид, будто ищут что-то. Они олицетворяют блаженных жен-мироносиц, пришедших умастить тело Иисуса и встретивших ангела. Между ними завя¬зывается известный разговор на латинском языке: “Кого вы ищете?” - “Иисуса из Назарета”. - “Его здесь нет...” После то¬го как три жены поют хорал “Аллилуйя, Господь воскрес!”, ан¬гел раскрывает гробницу, и все видят пелены, брошенные вос¬кресшим Иисусом. Жены-мироносицы развертывают их и по¬казывают присутствующим. Все заканчивается гимном “Te Deum landamus” (“Тебе, Господи, хвалим”), который запевает аббат.

Такая литургическая драма была своеобразным зародышем сценического изображения Страстей и Воскресения, которые, совершенствуясь, превратились в пышные “мистерии”, состоя¬щие из 30-40 тысяч стихов.

Театрализованные изображения Рождества и Крещения упо¬минаются в источниках, относящихся к несколько более позд¬нему времени. В одном из текстов XI века, сохранившемся в мо¬настыре Линзен в Лимбурге, описываются знамения пастухам, пришествие волхвов, которых Ирод бросает в темницу, но ко¬торые выходят оттуда и относят свои дары Божественному Младенцу, а затем, предупрежденные ангелом, возвращаются по другой дороге. Чтение пророчеств Ветхого Завета, возвеща¬ющих о приходе Мессии, уступило место живописному дейст¬ву, в котором можно было увидеть Моисея с рожками и боро¬дой, несущего скрижали Закона; Аввакума, грызущего коре¬нья; беременную Елизавету, мать Иоанна Крестителя, роль которой исполнял священнослужитель. Здесь были и Валаам верхом на ослице, которую изображал человек с длинными ушами на голове, стоящий на четвереньках и покрытый мохна¬той шкурой. Эта ослица, как и должно быть согласно Библии, владела человеческой речью и говорила на латинском языке.

Изображались также чудеса святого Бенедикта, Воскреше¬ние Лазаря и Обращение Святого Петра. Можно предполо¬жить, что неграмотные зрители по самой игре актеров в целом угадывали смысл, даже если спектакль не сопровождался ком¬ментарием на их родном языке.

Для людей, не знавших ни кино, ни телевидения, эти празд¬ники и их драматические представления были единственной возможностью развлечься. Если вспомнить, какое влияние на общественное сознание оказывают современные СМИ, то можно легко представить себе, какое реальное место могла зани¬мать в душах простого народа религия, которая столькими зву¬ками, движением, светом и красками скрашивала серую буд¬ничность его повседневной жизни. Для просвещенных людей к религии добавлялась еще риторика, которой учили в средневе¬ковых учебных заведениях, а затем обученные риторы упражнялись в риторике на светских раутах, опираясь на античное наследие Викторина, Вергилия, Стация, Теренция, Ювенала, Персия, Горация, Лукана, Цицерона, Марка Туллия. Поисти¬не “пусть Марк Туллий утешит нас среди моря забот, которое нас обступает”.

Характерно описание Сидонием Аполлинарием брачного торжества Сигисмера, какого-то князя вестготов или бургундцев, вторгшихся в Италию: “Молодой князь, по языческому обычаю, шествует окруженный провожатыми, одеяние его из пурпура, чистого золота и молочно-белого шелка. Лицо его и волосы красноватого оттенка. Вид этих князей и их провожа¬тых внушает страх даже в мирное время. Ноги до лодыжек обу¬ты в мех. Колени, ляжки и икры голы. На них узкая одежда с пестрыми полосами, достигающая едва до колен, с рукавами, закрывающими только верхнюю часть рук у плеч, поверх этой одежды они носят военные плащи зеленого цвета, обшитые кругом пурпурной каймой. С плеч спускаются мечи на перевя¬зях, проходящих поперек обложенных выпуклостями кожаных поясов. Вооружение составляет для них украшение. В правой ру¬ке они носят копья и боевые секиры, левый бок защищен щи¬том, сверкающие металлические ободы которого и золотые (или позолоченные) шишки свидетельствуют о богатстве и страсти к щегольству”.

Такое описание варваров показывает, что эти “неразвитые”, по мнению римлян, народы стремились к созданию о себе воин¬ственного и одновременно поражающего воображение образа, с которым они вполне могли противостоять “цивилизован¬ным” римским жителям.

В более позднее время летописцы “варваров” пользовались библейскими текстами, чтобы показать всю мощь и великоле¬пие своих властителей. Так, описание двора царя Арихиса в “Хронике салернского инока” (VIII в.) повторяет III Книгу Царств, X, рассказывающую о встрече царицы Савской с Соло¬моном: “Когда прибыл посол Карла Великого, Арихис собрал многочисленное войско, чтобы с пышностью и почетом принять его, и с этой целью выстроил войска соответственно раз¬личию их одежды и вооружения. На лестнице своего дворца он расставил в два ряда мальчиков, державших на руке по ястре¬бу... Позади них были выстроены юноши с соколами...; некото¬рые из этих юношей играли в шашки. Непосредственно за ни¬ми стояли зрелые мужчины, у которых волосы были с просе¬дью, а позади них старики, среди которых на золотом троне восседал сам король”. В крайнем изумлении от такого велико¬лепия посол, обратясь к Арихису, воскликнул: “Мы не только видели то, о чем слыхали; но и увидели и то, о чем прежде ни¬когда не слышали”. На следующей день, увидев “всю мудрость Арихиса, и дворец, воздвигнутый им для себя, и пищу за сто¬лом его, и жилища для рабов и слуг, и одежды их, и виночерпи¬ев, посол сказал, исполненный удивления: "Я слышал у себя на родине о глубокой мудрости твоей и о твоем великолепии; но я не верил тем, которые мне об этом говорили, пока теперь сам не пришел и не увидел собственными глазами, что мне и поло¬вину всего не пересказали"”.

Конечно, летописец не воспользовался бы библейской ана¬логией, если бы Арихис и в самом деле не прославился своим великолепием.

...В середине XV века законодателем моды во всем выступал бургундский двор, издавна стремившийся превзойти во внеш¬нем блеске двор французских королей. Роскошь этого двора проявилась во всем, начиная с костюма и самых обыденных ве¬щей и заканчивая устройством какого-либо празднества или турнира.

В 1454 году Византия была взята турками. Нужно было во¬одушевить христиан на крестовый поход. Предпринять для этого грандиозную ПР-акцию задумал Филипп Добрый, устро¬ивший с этой целью большой пир, затраты на который превзо¬шли все доходы французского короля. Современники вспоми¬нали, что платье, которое было в тот день на Филиппе, на¬столько было разукрашено золотом, жемчугом и драгоценны¬ми камнями, что оценивалось не менее чем в 1 млн. талеров. Но главный смысл средневекового креатива заключался в накры¬тых для гостей трех столах. На первом возвышалась стеклянная церковь, внутри которой звонил колокол и находилось четверо певчих, а возле нее стоял корабль с распущенными парусами и полным экипажем. На втором столе был поставлен паштет, среди которого сидело 26 музыкантов, игравших во время обеда, а также укрепленный замок, в котором жила волшебница Мелюзина в образе змеи. Рвы, окружавшие этот замок, были наполнены душистой померанцевой водой. Затем была пред¬ставлена пустыня, а в ней тигр, борющийся с большим змеем, дикарь, садящийся на верблюда, и шут, влезающий на медведя.

К концу обеда появился великан в одежде гранадских мав¬ров, который вел увешанного дорогими шелковыми покрыва¬лами слона, на спине которого возвышался замок. В замке сто¬яла пленная женщина в монашеской одежде, представлявшая собой символ христианской церкви. Вместе с другими 12 жен¬щинами она умоляла собрание в длинной рифмованной речи о своем освобождении. После этого был принесен фазан, на шее которого висела дорогая цепь, украшенная камнями. Каж¬дый из присутствовавших поклялся Богом, девою и фазаном победить неверных. Однако, по мнению современников, к со¬жалению, эти клятвы остались только на словах, так как боль¬шая часть сотрапезников позабыла о них еще раньше, чем закончился этот праздник.

Средневековая социальная дифференциация требовала внешних отличий различных сословий. Они отражали корпо¬ративные особенности объединений. Ремесленные цехи, напри¬мер, имели свои эмблематические знаки. У каждого цеха было свое знамя, вокруг которого собирались во время торжеств или для защиты города от неприятеля. Сегодня эти знамена можно увидеть во время торжеств в Сан-Марино или в Амстердаме. В Болонье до сих пор существуют вооруженные цехи, созданные для сохранения общественного порядка еще около 1271 года. Они назывались “Ломбарды”, “Общество Папы” и “Общество Грифона”. Знамя “Ломбардов” было красным с вышитым изображением правосудия, знамя “Общества Папы” - белое с красным львом-меченосцем, а на знамени “Общества Грифона” красовалось изображение грифона. В Венеции в 1332 году од¬ним из местных вельмож был создан союз “Де ла Кальца”, со¬стоящий из небольшого круга молодых знатных венецианцев, которые видели свою цель в устройстве концертов, театраль¬ных представлений, маскарадов и т.д. Их отличали малиновый полукафтан, панталоны, пунцовые с внутренней стороны и ли¬ловые в серых полосах - с наружной, пышные на бедрах и с раз¬резами, отороченными галуном. В этот союз принимались только состоятельные люди, поэтому его члены всегда отлича¬лись необыкновенно богатой и роскошной одеждой.

Дворянские рода стремились оградить себя от недворян и отличаться между собой. Для этого помимо гербов использова¬лись фамильные цвета, которые каждый род избирал для своей одежды и вооружения. Уже по этим цветам, часто не имевшим никакого отношения к цветам гербов, можно было отличить один дворянский род от другого. Подобно тому как в англо¬французской войне сын Эдуарда III принц Уэльский был изве¬стен и внушал страх под именем “Черного Принца”, так и мно¬гие из дворян получали подобные прозвища, особенно если они отличались какими-либо особыми качествами или были изве¬стны своей силой и богатством. В таких случаях их сторонники носили фамильные цвета. Графы Фландрии носили темно-зеле¬ный цвет, графы Анжу - светло-зеленый, графы Блуа и Шампа¬ни - пунцовый и голубой, герцоги Бретонские - черный и бе¬лый, герцоги Лотарингские - желтый, а герцоги Бургундские -красный. Однако однажды выбранный фамильный цвет рода сохранялся не всегда. Иногда он заменялся каким-нибудь дру¬гим: например, в роду графа Савойского “красный граф” заме¬нился “зеленым”.

Иногда средневековый креатив был не очень удачным. В XIII в. в Базеле, например, два знатнейших патрицианских ро¬да, Шалеры и Менхены, объединившись, чтобы дать отпор сво¬им врагам, знаком для своего знамени избрали зеленого попу¬гая на белом поле, вследствие чего были прозваны “Обществом попугая”. Враждебная партия, выставившая своим значком красную звезду в белом поле, получила название “Общество звезды”. Такие же знаки носили слуги этих родов, а нередко и бедные граждане, принимавшие по доброй воле сторону како¬го-нибудь влиятельного патриция, чтобы обеспечить себе его покровительство.

Когда Филипп Добрый при бракосочетании с Изабеллой Португальской в Брюгге в 1430 году установил орден Золотого Руна и праздновал его учреждение в Милле в 1431 году, он вме¬сте с кавалерами нового ордена учредил своеобразный ритуал, одевшись в ярко-красный кафтан, подбитый и опушенный бе¬личьим мехом. Поверх этого кафтана, доходившего до ступней, была наброшена длинная мантия из тонкого красного сукна, вышитая золотом и окаймленная мехом. Голова его была по¬крыта широким валиком в виде тюрбана, с которого свисала вниз двойная лента одинакового с плащом цвета, а на руках были надеты белые вышитые перчатки. По краям мантии были вышиты символы ордена, изображавшие золотые андреевские кресты, между которыми располагались кремни, сделанные из голубой эмали, а также искры огнива и знаки руна, изготовлен¬ные из золота. Поверх плаща вокруг шеи висела цепь, состав¬ленная из тех же символов, расположенных таким образом, что кремни чередовались с огнивами, образуя звенья. На одном из камней был начертан лозунг: “Pretium labore non vite” (“Статус труда - немного жизни”), на нем же висело руно.

Жалование золотой цепью средневековым государем како¬го-то из своих подданных также было своеобразным ритуалом. Такая награда была определенным знаком почета, налагала из¬вестные обязательства на жалуемого и называлась оковами. Так, Людовик XI после победы при Кенуа повесил на шею хра¬брого Рауля де Ланнуа тяжелую золотую цепь ценой в 500 тале¬ров, сказав при этом: “Друг мой, вы слишком безрассудны в сражении. Вас следует посадить на цепь, поскольку я не хочу лишиться вас, желая, чтобы вы еще не раз послужили мне”.

Цепь, выступавшая вначале как царская регалия, стала впоследствии предметом роскоши и моды.

Мода регламентируется с древних времен. В середине XIII ве¬ка, например, Филипп IV счел необходимым издать поста¬новление, определявшее длину носков обуви: у дворян - не бо¬лее двух футов, у граждан - не более одного фута, а у прочих классов - шесть дюймов. Башмаки с такими длинными носка¬ми назывались во Франции “пулен”, а в Англии - “кракоуз”, по названию города Кракова, который считался родиной этой мо¬ды. Несмотря на запреты, длина носков нередко переходила все границы. Даже среди духовенства такая обувь распространи¬лась настолько, что собором в Анжере (около 1365 года) духов¬ным лицам категорически запрещалось носить подобную обувь. Еще раньше, в 1350 году, Иоанн II издал особые поста¬новления, касавшиеся башмачного ремесла в Париже, что име¬ло влияние на производство обуви, но не могло изменить преследуемой моды. Не остановил ее распространение и штраф или пошлина в 5 флоринов, который наследник Иоанна, Карл V, установил за ношение такой обуви. Только в царство¬вание Карла VI ее популярность несколько ослабла, но лишь затем, чтобы впоследствии вновь усилиться.

Во Франции и в Германии мода на длинноносую обувь про¬существовала до конца XV века. Около 1460 года постановле¬нием городского совета в Нюрнберге была определена мера длины носков, а в 1470 году Бернский совет запрещал под угро¬зой штрафа в 3 фунта носить носки длиннее нижнего сустава пальцев рук. В 1473 году по особому ходатайству бамбергского епископа длинноносая обувь была окончательно запрещена в Нюрнберге. Однако, несмотря на эти меры, включая папскую буллу 1480 года, Регенсбургский городской совет в 1485 году был вынужден пойти на некоторые уступки, постановив, что “носки обуви могут быть длиной в два пальцевых сустава, но не больше”. Иностранцам разрешалось носить их и большей длины, но только до тех пор, пока они донашивают привезен¬ную с собой обувь. Носки женской обуви не должны были быть длинней одного пальцевого сустава. Даже после окончательно¬го исчезновения этой моды (около 1501 года) в Штутгарте по¬считали необходимым включить в школьный устав запрещение ученикам носить длинноносую обувь.

Щегольство особенно сильно преследовалось властями в Германии. Это было направлено прежде всего на то, чтобы со¬хранить внешние сословные отличия, которые в эпоху Возрождения начали размываться в связи с ростом благосостояния купеческого сословия и горожан. После рассмотрения на двух сеймах в Аугсбурге в 1530 и 1548 гг. Карлом V был принят но¬вый полицейский устав, направленный прежде всего на то, что¬бы каждое сословие имело свое отличие и не распространялись пороки зависти, ненависти и недоброжелательного отношения, нарушающие христианскую любовь. Устав четко регламенти¬ровал, что можно, а что нельзя носить крестьянам, купцам, го¬рожанам, дворянам, докторам, господам, рейтарам, военным, публичным женщинам и евреям. Произошло его заимствование в Швейцарии.