- •Принципы систематизации
- •Эстетические категории, отражающие мир субъекта социально-духовной жизни
- •Б. Пастернак
- •Художник и духовная жизнь общества
- •Иррациональное и социальное
- •Эстетический вкус художника
- •Миф и современный художник
- •Художественный гений и талант
- •Вдохновение
- •Художник в технотронном мире
- •Книга и компьютер
- •Картина и видеоклип
- •Курицын в. Постмодернизм. Новая первобытная культура // Новый мир. 1992. № 2.
- •Малухин в. Пост без модернизма // Известия. 1991. 8 мая.
- •Кутырев в.А. Экологический кризис, постмодернизм и культура // Вопросы философии. 1996. № 11.
- •Гснис а. Мы уже не живем в эпоху героев и гениев // Лит. Газета. 1996. 30 окт.
- •Гносеология в системе философского мировоззрения. М., 1983.
- •Кудрявцев ю.Г. Три круга Достоевского. М., 1979.
- •Затонский д. Мир художника и реальность мира // Лит. Газета. 1981. 22 апр.
- •Киплинг р. Избр. Стихи. М., 1936.
- •Сикейрос Давид Альфаро. Меня называли лихим полковником. Воспоминания. М., 1986.
- •См.: Интернациональная литература. 1933. № 3.
- •Грасс г. Избавить друг друга от страха // Лит. Газета. 1983. 26 янв.
- •Волынский а. Предисловие // Виллари п. Джироламо Савонарола и его время. СПб., 1913. Т. 1.
- •Лосев а.Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978.
- •Цит. По: Яковлев е.Г. Искусство и религия. М., 1969.
- •Виллари п. Джироламо Савонарола и его время.
- •Цит. По: Дмитриева н.А. Пикассо. М., 1971.
- •Пушкин а.С. Избр. Соч. М., 1949.
- •Брэдбери Рей. И тут творятся чудеса... // Лит. Газета. 1986. 10 дек.
- •Фрейд 3. Недовольство в культуре // Философские науки. 1989. № 1.
- •Короленко в. Письма к Луначарскому // Новый мир. 1988. № 10.
- •Цит. По: Золотов а. Усилия мысли и гармония мира // Лит. Газета.
- •Социальные аспекты художественно-религиозной целостности
- •Художественный образ: эстетические и религиозные доминанты
- •Символ, идеал, канон
- •Буддийский релятивизм и эстетическая экзистенция
- •Философско-эстетическая альтернатива ислама
- •Христианская концепция человека и гуманизм искусства
- •Христианский канон и художественный стиль
преобразования
в науке и культуре. Выдающийся ученый
Фредерик Жолио-Кюри возглавлял
международное движение борцов за мир.
Однако
ученый, познавая определенные
закономерности природы или общества,
совершая научные открытия, как правило,
выражает свое отношение к миру в иных
формах. Примером могут служить Дарвин,
Ньютон, Бор, Эйнштейн, Вернадский,
посвятившие себя изучению законов
природы и выразившие свое отношение к
социальному миру не в образах, а в
нравственных оценках и озабоченности
будущим. Для художника же важно охватить
жизнь человека в целом, в его чувствах
и поступках. Художник творит образы, а
образ требует обобщения и предельной
чувственной убедительности.
Художник
универсален и чувствует биение пульса
своего времени, и потому творимое им
искусство не может не отражать богатства
духовной жизни общества. Специфика
искусства, отличающая его от других
форм общественного сознания и культуры,
заключается в том, что в нем через
исторически конкретную жизнь человека
отражается социально-духовная атмосфера
общества. Это не значит, что искусство
не связано с материальными, экономическими
отношениями. Но последние находят свое
воплощение в нем опосредованно, через
социально-духовную жизнь той или иной
исторической формации.
Такое
понимание искусства опирается на важное
методологическое положение Ф. Энгельса:
«Идеологии еще более высокого порядка
(чем политика и право. — Е.Я.),
т.е. еще более удаляющиеся от материальной
экономической основы, — пишет он, —
принимают форму философии и религии»
[6.312]. Исходя из этого положения, искусство
также можно отнести к идеологии или
форме общественного сознания, наиболее
удаленной от экономического базиса.
При этом следует иметь в виду, что такое
функционирование искусства характерно
для развитого классового общества, так
как в первобытном обществе складывающееся
художественное сознание (как и другие
формы сознания) непосредственно вплетено
в материальное производство и является
элементом мифологии. Однако, удалившись
от экономического
138
Художник и духовная жизнь общества
базиса,
искусство несет в себе элементы
первоначальной формы сознания и вместе
с тем в процессе своей эволюции осваивает
народное художественное мышление.
Эта
удаленность искусства от экономического
базиса порождает некоторую самостоятельность
в его развитии. «Относительно искусства
известно, — пишет К. Маркс, — что
определенные периоды его расцвета
отнюдь не находятся в соответствии с
общим развитием общества, а следовательно,
также и с развитием материальной основы
последнего, составляющей как бы скелет
его организации. Например, греки в
сравнении с современными народами, или
также Шекспир» [7.736]. Относительная
самостоятельность развития искусства
есть выражение того, что оно в конкретных
исторических условиях целостно отражает
жизнь общества, достигая вершин в
художественной культуре человечества;
в нем опосредованно отражается и
политическое, и правовое, и нравственное,
и философское, и религиозное сознание.
Такие
феномены культуры, как философия и
религия, наиболее близки художественному
сознанию. Философское осмысление
139
мира
специфически преломляется в
художественно-образном обобщении, в
целостности художественного мышления.
Религиозное же сознание близко к
искусству по форме отражения (но не по
гносеологическим и социальным целям)
— в ней, так же как и в искусстве, большое
значение имеют идеал и чувство.
Тесно
связано с искусством нравственное
сознание, которое близко ему по предмету:
оно, так же как и искусство, обращено к
целостному человеку. Уже в античности
было обнаружено их органическое
взаимодействие, выраженное в идее
калокагатии (прекрасного — доброго),
в мысли о том, что подлинное искусство
не может быть безнравственным. Все
дальнейшее историческое развитие
общества показало, что утверждение
принципов гуманизма в человеческой
жизни шло и идет через развитие и
взаимодействие прогрессивного
художественного и нравственного
сознания.
Политическое
же сознание обостряет в искусстве идеи
социальной ответственности, способствует
осознанию его целей и назначения в
общественной жизни.
Правовое
сознание воздействует на искусство
опосредованно, через политическое и
нравственное сознание, и еще более
опосредованно — через философское и
религиозное. Например, детектив,
испытывая влияние правового сознания,
все лее как жанр искусства остается в
пределах его предмета, так как нравственные
' и социально-политические проблемы
выражает в художественнообразной
форме, тем самым сохраняя целостность
художественного сознания. Именно
поэтому в искусстве трудно обнаружить
непосредственное отражение правовых
норм жизни общества.
Воздействие
науки на искусство происходит на уровне
совершенствования средств организации
художественного содержания и формы,
возникновения новых видов искусства
или жанров. Достижение научного знания
эпохи отражается в искусстве через
нравственное, философское, религиозное,
политическое сознание и не влияет на
его сущность как форму общественного
сознания (предмет, художественно-образное
отражение, художник). Влияние науки на
искусство осуществляется и через
культуру эпохи. Как отмечает П.П.
Гайденко, «научное познание представляет
собой один из аспектов культурного
творчества, в той или иной степени
всегда, а в определенные эпохи особенно
сильно влияющий на характер культуры
(и искусства в том числе. — Е.Я.)
и социальную
140
структуру
в целом» [8.5]. Так, научные открытия эпохи
Возрождения способствовали
совершенствованию форм художественного
мышления (например, линейная перспектива
в живописи), гуманистическая же сущность
искусства этого времени определялась
социально-духовной атмосферой,
углублением художника в свой предмет.
Движущиеся человечки братьев Люмьер
были чисто техническим изобретением
конца XIX в. Искусством же оно стало
тогда, когда возник кинематограф,
создавший новые формы художественного
мышления и органически вошедший в
систему искусств. С появлением телевидения
постепенно на стыке его технических
возможностей и художественного отбора
и обобщения рождается новая образность,
в которой тесно взаимодействуют
социально-коммуникативные и собственно
художественные процессы. Научные
открытия в области микромира и
проникновение в космос стимулировали
развитие такого жанра искусства, как
научная фантастика. Но Р. Брэдбери, С.
Лем, И. Ефремов стали значительными
писателями нашего времени потому, что,
опираясь на открытия и проблемы науки,
в своих произведениях размышляют о
судьбах земной цивилизации.
Естественно,
существует и обратный процесс воздействия
искусства на духовную культуру, частью
которой оно является, а также, в конечном
счете, и на социально-экономическую
жизнь общества. Этот диалектический
характер взаимодействия экономических
и духовных сторон человеческой жизни
был подчеркнут Ф. Энгельсом в связи с
борьбой против упрощенного понимания
социально- экономической жизни общества.
«Политическое, правовое, философское,
религиозное, литературное, художественное
и т.д. развитие основано на экономическом
развитии, — пишет он. — Но все они также
оказывают влияние друг на друга и на
экономический базис. Дело обстоит
совсем не так, что только экономическое
положение является причиной,
что только
оно является активным,
а
все остальное — лишь пассивное следствие»
[9.175].
Специфическое
функционирование искусства, как
говорилось выше (Эстетика: система
категорий, гл. IV) осуществляется через
его народно-мифологический и
социально-актуальный слой, взаимосвязь
которых создает ему условия для
существования социально-духовной
целостности.
Это
следует особо подчеркнуть в связи с
тем, что в современной западной эстетике
вообще снимается проблема целостного
141
рассмотрения
искусства, анализа логических и
исторических взаимосвязей его элементов.
Так, Л. Парейсон на V Международном
эстетическом конгрессе (Амстердам,
1964) в своем докладе «Традиции и
новаторство» отмечал., что современные
(т.е. модернистские) художники должны
наследовать традиции, но ближайшего
авангардистского искусства (импрессионизма,
экспрессионизма, кубизма, футуризма),
не обращаясь к более глубоким слоям
художественной культуры. Причем освоение
ближайшей традиции должно идти только
по линии формы [10.195—201].
Еще
в более парадоксальном, совершенно
разорванном состоянии оказывается
искусство в теоретических рассуждениях
М. Дюфренна. В своем выступлении на VII
Международном эстетическом конгрессе
(Бухарест, 1972) он пытался доказать
абсолютную независимость современного
искусства от культурного и художественного
наследия вообще. Это новое искусство,
«прославляющее жизнь с ее свободой,
силой, неожиданностью, искусство,
подобное невинной и дикой игре, как
дионисийский танец ребенка... — говорил
он. :—
Игра освобождает, крушит гнетущие
ценности, смеется над оскопляющей ее
идеологией, раскрепощает жизненную
энергию... возвращает человеку вкус к
...удовольствию... дикому и глубокому...»
[11.109]. В соответствии с этим и народное
искусство, по М. Дюфренну, есть не
результат накопления обществом
художественных ценностей, которые
осваиваются и органически входят в
современное искусство, а всего лишь
сиюминутно изобретенный праздник.
Отстаивая полную независимость искусства
от социальных проблем, М. Дюфренн
выступает против всякой причастности
искусства к политической борьбе. В
противном же случае, по его мнению, оно
перестает быть искусством, т.е. наносится
«ущерб собственно эстетическому
эффекту» [11.107].
Однако
если современное искусство не связано
с реальной политикой, Не отражает
социльно-актуальных проблем и не
осваивает исторически сложившихся
художественных ценностей, то такое
искусство не может быть в подлинном
смысле таковым.
Вместе
с тем любое искусство развивается и на
конкретной национальной почве.
Исторические судьбы, уровень развития
данной нации определяют национальное
своеобразие взаимодействия
народно-мифологического и
социально-актуального слоев.
142
В
конечном счете мировая художественная
культура складывается из достижений
демократических традиций искусства
каждого народа, каждой нации на основе
их свободного развития и взимообогащения.
Таким
образом, искусство в процессе исторического
развития обогащается и углубляется,
приобретая новое содержание.
Говоря
об искусстве, важно выделить еще один
аспект, связанный с рассмотрением его
предмета. Предметом искусства является
человек в единстве своей социальной и
духовной жизни, которое конкретно
выражается в его интеллектуальном,
эмоциональном и физическом бытии.
Следовательно, в предмете искусства
человек выступает как целостность,
элементы которой органически
взаимосвязаны. Гипертрофирование
одного из элементов этой целостности
приводит к деформации искусства, к
уходу от его истинного предмета. Так,
для натурализма характерна абсолютизация
телесного и эмоционального (наиболее
ярко это выражается, например, в
эротическом искусстве), для формализма
же свойственно изображение оторванных
от чувства и разума абстракций. И в
первом и во втором случае разрушается
целостность, т.е. неполно отражается
предмет искусства.
Наглядно
процесс становления неповторимости
художника через проникновение в
народно-мифологический слой и актуализацию
социальных задач можно проследить на
переломном этапе творчества Пабло
Пикассо, когда он, выходя из розового
периода своего творчества, обращается
к поискам своего, индивидуального
художественного осмысления
действительности. «Сначала у него, —
отмечает известный искусствовед Н.А.
Дмитриева, — временами возникают среди
«классических» фигур угловатые,
упрощенные по формам, резко вырубленные,
сильно моделированные и вместе с тем
развернутые на плоскости. Кажется, что
художник движется от мира классики
дальше и дальше в глубь веков — к
архаике, а затем к еще более древним
пластам культурных эпох» [12.18].
И
вот весной 1907 г. появляется его картина
«Авиньонские девицы», в которой
проникновение художника в прошлое
соединяется с поиском новых форм
художественного мышления, соответствующих
эпохе. В этой картине «видны следы
влияния и метаний разного рода,
предчувствие кубизма в незавершенном
синтезе «средневекового», «древнего»
И
«первобытного».
Крайняя
143
фигура
слева, поставленная в профиль, имеет
нечто от египетских и ассирийских
рельефов. Две центральные фигуры
исполнены мистического лиризма и
приводят на память росписи романских
храмов Каталонии... А от правых фигур,
с их мертвыми вывернутыми головами,
посаженными на терракотово-розовые
тела, уже веет жутью дикарских ритуалов...»
[12.19]. Эта картина в известном смысле
была поворотным моментом в творчестве
Пикассо. Поиски синтеза повели его
дальше — от кубизма к созданию
неповторимого эпического стиля
художественного обобщения, наиболее
ярко воплотившегося в «Гернике», в
которой актуальнейшая социальная
проблема нашего времени выражена через
органический сплав древнейших, античных
и современных форм художественного
мышления.
Неповторимость
и богатство художественных образов в
искусстве проявляются через его видовое,
родовое и жанровое многообразие, т.е.
через исторически конкретную
художественную культуру, единичным и
реальным носителем которой является
художественное произведение. Произведения
искусства находятся и вне, и в сознании
индивида: вне его они существуют.в
искусстве как форме общественного
сознания, в нем — как функционирование
этой формы в определенной исторически
сложившейся художественной культуре,
в ее видовом своеобразии через конкретное
и воспринимаемое индивидом художественное
творение.
Диалектика
всеобщего, особенного и единичного в
жизни искусства обусловлена его
идеально-материальной природой, так
как искусство, будучи образом человеческого
духа, в художественном произведении
существует предметно, материально. И
именно через это свое единичное бытие
художественное произведение, воздействуя
на сознание индивида, функционирует в
видах искусства как особенное и живет
как общественное сознание, т.е. как
всеобщее, как искусство вообще, выражая
непрерывность существования художественной
культуры человечества. Как верно
замечает В.А. Конев, «непрерывность
истории искусства и обеспечивается
произведением искусства» [13.87]. При этом
важно отметить, что многообразие
произведений искусства обусловливает
не только историческое существование
искусства, но и неповторимость
художественной культуры. Так, Л.Н.
Толстой писал: «Герой... которого я люблю
всеми силами своей души, которого
144
старался
воспроизвести во всей красоте его и
который всегда был, есть и будет
прекрасен, — правда» [14.59].
Принцип
же правдоподобия в искусстве часто
ведет к выраженному в той или иной
степени натурализму.
Полнота
бытия искусства обусловлена этим
правдивым отражением действительности
в художественном образе, который есть
не только воплощение объективной
реальности, но и выражение субъекта
творчества — художника, который
впитывает в себя социальные, нравственные,
философские, политические, научные, в
определенных исторических условиях
религиозные искания этого общества,
т.е. все духовное содержание своей
эпохи. Об этом говорят и сами художники.
«Скорее выбираю не героя, — отмечал В.
Пикуль, — а эпоху. Через мысли и поступки
героя стараюсь развернуть картину
эпохи» [15]. Это наиболее наглядно выражено
в эпических, романных формах художественного
творчества.
Бальзак
в «Человеческой комедии», Э. Золя в
«Ругон-Макка- рах», 1'олсуорси в «Саге
о Форсайтах», Л. Толстой и Ф. Достоевский
в своих романах, М. Шолохов в «Тихом
Доне», А. Дейнека, М. Сарьян, Г. Коржев в
сериях своих картин концентрированно
выражают главные тенденции и нравственные
поиски общества своего времени, открывают
нам все богатство духовного мира
человека, его искания, надежды, страдания,
трагедии, его веру в возможность
совершенной жизни. Но не только таким
жанрам художественного творчества
доступен этот мир. И в малых формах
подлинного искусства, как море — в
капельке воды, отражается этот духовный
континуум человечества. Так, Ярослав
Сме- ляков в 1962 г. написал стихотворение
«Винтик»:
Угрюмый
вождь, вчерашний гений,
Немногословен
и устал,
Тебя
в одном из выступлений Обычным винтиком
назвал.
Неторопливый
и суровый,
Решавший
как народу быть,
Он
даже думал этим словом Тебе по-своему
польстить.
В
его державном представленьи Ты был
действительно таким.
Не
чудом жизни, не явленьем,
А
только винтиком одним... [16]
10-693
145
В
нем раскрыты самые существенные черты,
вся духовная атмосфера, царившая в
нашей стране не в столь удаленном
историческом времени.
В
определенных исторических условиях
искусство не только впитывает в себя
духовную жизнь общества, обнаруживает
ее тенденции, но и становится главным
носителем этой жизни, выражает ее
социальные, философские, нравственные,
политические, идеологические ориентиры.
Это возникает тогда, когда эпоха требует
титанов мысли и дела. И она порождает
их в первую очередь в сфере художественной
культуры, т.е. здесь возможно развитие
культуры ренессансного типа. В этих
условиях возникает социальная
необходимость и критического реализма
в искусстве как художественного
мышления, отражающего реальные
противоречия, как мышления, преодолевающего
период застоя, бездуховности и
бюрократизма. В 1957 г. (в период «оттепели»)
Дьердь Лукач в работе «Критический
реализм в социалистическом обществе»
[17.76] писал, что критический реализм
является условием выявления волюнтаристских
извращений и открытия сложных путей
построения нового общества.
Сегодня
задача заключается в том, чтобы
переосмыслить все богатство и многообразие
художественного мышления в свете
глобальных проблем современного
человечества. Мир подлинного искусства
настолько богат, что не умещается в
рамки отдельных методов, поэтому важно
найти определяющую доминанту его
значений. Такой содержательной доминантой
подлинного искусства есть гуманизм,
но гуманизм не абстрактный, а выражающий
конкретно-исторические тенденции в
адекватной художественной форме.
Гуманизм в искусстве есть всегда
художественно-образное обнаружение
глубинных прогрессивных тенденций
общественного развития. И ничто не
может помешать подлинному художнику
обнаружить эти тенденции, так как
художник органичен своему произведению,
оно неотделимо от него, и достоинства
произведения всегда определяются
глубиной художественного постижения
этих тенденций.
Возможны
разнообразные формы выражения в
искусстве этих тенденций: от предельно
реалистических до предельно символических
и даже абстрактных. Распространение
абстракционизма в нашей живописи не
было результатом только простого
подражания западному и американскому
модернизму, это был протест
146
против
бюрократического застоя в нашем обществе
и бездушия псевдореализма, нагло и
лицемерно лгавшего человеку. Так же
как и в США, где начиная с 1947 г. он был
реакцией на социально-экономический
и духовный кризис послевоенного
американского общества. И у нас, сорок
лет спустя, в абстракционизме, подчас
в уродливых формах, выразилась реакция
на уродливые стороны нашей жизни.
Особенно на бюрократически-админи-
стративный «социализм», для которого,
как еще отмечал Д. Лукач много лет назад,
называя его бюрократизмом, выросшим
из сталинского культа личности,
характерно требование от масс аскетизма
и жертв во имя великих идей, не предъявляя
этого требования к себе [18.79]. Как здесь
не вспомнить великого Генриха Гейне:
Они
тайком попивают вино,
Проповедуя
воду публично!
В
этих условиях отвергался любой художник,
стремящийся найти новые формы, выражающие
сложные, подчас трагические процессы
общественной жизни. В таком положении
оказался Вадим Сидур, который в своем
творчестве органически сочетал традиции
не только национального, но и мирового
народно-мифологического художественного
мышления с актуальными проблемами
нашего времени. Он подчеркивал, что
лично для него «...формальное новаторство
никогда не было главной целью. Но я
всегда старался говорить на языке
своего века...» [19.23]. Более того, он
адекватно направлению и содержанию
своего творчества определял его цели.
«В центре моей модели мира всегда стоял
и стоит человек и наиважнейшие, на мой
взгляд, проблемы его бытия»
, —
говорил он, тем самым четко выразив
свои гуманистические позиции.
Именно
поэтому для него был неприемлем
антигуманизм крайних модернистских
течений западного искусства. «В моделях
мира многих западных художников, —
отмечал он, — начисто отсутствует
человек, а мир без .человека мне
неинтересен»
. И
тем не менее этот художник подвергался
не только остракизму, но и прямому
унижению и преследованию со стороны
командной бюрократии Союза художников
СССР.
Некоторые
исследователи предлагают для определения
нашего искусства термин «открытый
реализм» [21.2]. Но в нем исчезают
147
ю*
содержательное
начало, направленность на развитие
духовных ценностей искусства. Этот
термин мало приемлем, на наш взгляд,
как и предложенное в свое время Роже
Гароди понятие «реализм без берегов».
Искусство активного гуманизма шире
этих понятий по объему и содержанию,
так как включает в себя все значительное
в нашем художественном процессе:
красочный оптимизм Аристарха Лентулова,
и суровый стиль Виктора Попкова, и
поэтические поиски Рудольфа Хачатряна,
и искусство равновесия страха Вадима
Сидура — все то, что способствует
осознанию гуманистических целей
преобразований в нашем, обществе.
Именно
поэтому искусство активного гуманизма,
впитывая в себя достижения всего
прогрессивного мирового искусства,
решает самые благородные задачи, стоящие
перед человечеством. Ведь сущность
активного гуманизма заключается в
освобождении человека от всех форм
экономической, социальной и духовной
эксплуатации, есть реализация всех
творческих потенций личности, безграничное
развитие ее духовных возможностей и
потребностей.
И.
Кант в свое время писал: «Эстетический
энтузиазм возвышен, так как он есть
напряжение сил через идеи, вызывающие
такой порыв
души
[выделено мною. — Е.Я.), который действует
гораздо сильнее, чем побуждение,
получаемое от чувственных представлений»
[22. 275].
Современные
исследователи художественного творчества
также подчеркивают доминирование
духовного в этом процессе: «Более
фундаментальным во взаимодействии
физического и духовного напряжений
представляется духовное.
...О
художественной энергетике... уместно
говорить лишь тогда, когда имеет место
духовное переживание создаваемого
художественного образа. Оно приобретает
специфический, интегральный
художественно-эстетический характер»
[29.119]. Отражая также духовный мир
общества, художник оказывает вдохновляющее
воздействие на человека именно потому,
что оно поднимает его до великих идей
своего времени, воздействует не только
на его эмоции, но и на все богатство его
личности, побуждая к действию.
Подлинное
искусство отражает свою эпоху на самых
глубинных уровнях; само творчество
поднимает художника даже над собой.
«...В художественном творчестве, —
говорит Элем Кли
148
мов,
— все гораздо сложнее (чем в критике.
— Е.Я.),
нередко произведение оказывается выше
своего создателя, талант — выше разума»
[24.4].
Именно
работая на «сверхразумных» уровнях,
мастер раскрывает через идеи
универсальность и всеобщность своего
творчества, поднимая человека к высшим
духовным ценностям.
Поиски
духовного в искусстве (Василий Кандинский
и Казимир Малевич)
Великий
квадрат не имеет углов.
Аао
Цзы
В
поисках духовного в современном
искусстве особое место принадлежит
Василию Васильевичу Кандинскому
(1866—1944). В 1910 г. он пишет свою первую
абстрактную акварель «Озеро», а в 1911
г. создает свою основную теоретическую
работу «О духовном в искусстве», в
которой на многие годы определяет пути
развития ряда направлений европейского
и американского искусства. Говоря о
духовности, Кандинский подчеркивает,
что она связана с выражением внутреннего
мира человека, который наиболее адекватно
раскрывается в беспредметных формах,
так как предметность — это искушение
бездуховным материализмом. Следует
сразу же заметить, что здесь он явно
имеет в виду вульгарный материализм
позитивистского толка. Его дальнейшие
размышления убедительно показывают
именно такое понимание им материализма.
Говоря об отношениях между материей и
духом, он пишет: «Не являются ли, быть
может, различия, полагаемые нами между
материей и духом, только разностепенностью
[выделено мною. — Е.Я.]
только материи и только духа» [31.18], т.е.
отмечает относительность границы между
материальным и идеальным.
Процессы
взаимодействия материи и духа были
раскрыты В. Вернадским в теории «ноосферы»
и нашли свое выражение в идее
«пневматосферы» П. Флоренского.
Как
видим, Кандинский оказывается на уровне
диалектического мышления своего
времени, отвергающего вульгарный
материализм. Он настаивает на том, что
картина, как материальный объект,
передает настроение художника и вызывает
настроение зрителя и что «подобное
произведение удерживает душу от ог
149
рубления»
[33.16]. Наиболее действенны здесь, на его
взгляд, абстрактные образы, ибо они
«внутренне наименее материальны»
[33.18]. Наименее материальны, но не
нематериальны, ибо духовное воздействие
картины невозможно вне его материального
бытия. Но что же наиболее духовно
воздействует на человека? В первую
очередь, считает Кандинский, это краски.
Так,
например, после восприятия красного
«...глаз начинает беспокоиться, не может
долго выдержать воздействия и ищет
углубления и покоя в синем и зеленом...
Рождается потрясение духа» [33.17]. Может
быть, интуитивно Кандинский здесь
следует древнейшей традиции культур
Китая, Индии, Японии, В
которых
цвет имеет огромное значение для
выражения чувств человека.
Так,
в живописи и ритуальных жанрах древних
и современных Индии и Китая цвет
изображаемого и маски танцора есть
характеристика той или иной эмоции.
Например, красный цвет в масках танцора
обозначает гнев, напряженность, и его
восприятие действительно должно
вызывать беспокойство, в то время как
прозрачно-зеленый вызывает положительные
эмоции, приближающиеся к чувству любви
[34.174].
Потрясение
духа рождает «второй главный результат
наблюдения краски, т.е. ее психическое
воздействие. Туг появляется на свет
психическая сила краски, рождающая
вибрацию души. А первая элементарная
физическая сила превращается в путь,
по которому краска достигает души»
[34.18].
Как
же абстрактная картина проникает в
глубины человеческой психики, в глубины
человеческого духа? С помощью чисто
живописной композиции, говорит
Кандинский, которая через краски и
форму порождает музыкальное звучание
живописи (свой контрапункт). Оранжевый
цвет, например, звучит как «Ода к
радости», как сила, пробуждающая в
человеке богатство его бытия.
Не
менее сильно воздействует форма. Круг,
квадрат, треугольник в сочетании с
краской рождают композицию картины,
которая звучит в зависимости от: 1)
увеличения или уменьшения и 2) сдвинутости
и направления формы [29.19]. Для нас важно
выяснить, как реализуются в искусстве
эти принципы эстетики Кандинского.
Так, треугольник, направленный кверху,
по его мнению, звучит спокойнее и
устойчивее, нежели поставленный косо.
150
Как
известно, Кандинский глубоко изучал
иконопись и народный лубок, впитал в
себя важнейшие художественные принципы
того и другого, творчески развил их.
Взглянем
на «Троицу» Андрея Рублева и мы увидим,
что ее композиция построена не только
по кругу, что в ней использован и принцип
треугольника. Склоненные головы и
фигуры правого и левого ангелов к фигуре
центрального ангела, несколько
возвышающегося над ними, создают
композицию треугольника, направленного
кверху; вершина его уходит за пределы
иконы, тем самым вызывая чувство
возвышенной духовной умиротворенности,
равновесия, устойчивости и покоя.
Не
возник ли у Кандинского образ треугольника
как символ духовного в минуты созерцания
шедевра древнерусского искусства?
«Большой, остроконечный треугольник,
— говорит он, определяя свои исходные
теоретические и творческие принципы,
— обращенный кверху, — вот каков вид
духовной жизни. Весь треугольник
движется медленно, почти незаметно,
вперед и вверх...»
[33.17].
И
принцип сдвинутости формы Кандинского
также связан с древнерусской культурой.
В «Троице» Андрей Рублев, «желая обратить
особое внимание зрителя на чашу,
являющуюся идейным центром изображения,
и на среднего ангела... сместил
[выделено мною. — Е.Я.]
чашу и руку, на нее указующую, несколько
вниз и вправо от центра иконы, а голову
среднего ангела несколько влево от
основной вертикали построения»
[28.61—62], создав тем самым особое звучание
темы милосердия и любви.
Действие
же отдельных красок, говорит Кандинский,
есть основа гармонизации различных
красочных тонов. Однако гармония не
есть нечто внутренне непротиворечивое,
она возникает из «противоположения
тонов, особенно синего и красного,
дающего богатство цветов от фиолетового
до пурпурного» [29.25] [выделено мною. —
Е.Я.].
А как известно, в византийской и
православной культуре эти цвета имели
особое символическое значение.
Так,
«на уровне византийской цветовой
символики пурпур объединял вечное,
небесное, трансцендентное (синее,
голубое) с земным (красное). Соединяя в
себе противоположности
[выделено мною. — Е.Я.
], пурпурный цвет приобрел в культуре
антиномического мышления особую
значимость» [30.103 —104].
151
Красочная
полихромность и естественная упрощенность
форм народного лубка также оказали
большое влияние на его поиски новых
способов художественного мышления.
Вот
это глубочайшее освоение предшествующих
культур Кандинский и подчиняет решению
новых художественных задач, когда
«сведенная к минимуму предметность
должна быть в абстракции понятна как
сильнейшим образом действующая
реальность» [31.88].
Как
видим, и здесь Кандинский следует
величайшим достижениям художественной
культуры, переосмысливая, преобразуя
и развивая их в своей художественной
практике и органически слитой с ней
эстетической теории.
И
наконец, на ближайший художественный
опыт, лежащий в основе эволюции своего
творчества, указывает Кандинский. Это
творчество прерафаэлитов, Россетти и
Берн Джонса, символис- тов-романтиков
Беклина и Штука, «одинокого» Сегантини
— искателей «внутреннего во внешнем»
[29.18] и Сезанна, который «...умел сделать
из чайной чашки одухотворенное
создание...»
.
Опыт Сезанна особенно важен для
Кандинского, так как «...он подымает
«naturemordte»
на
высоту, где внешне «мертвые» вещи
внутренне оживают... все это ему
необходимо для образования внутренне
живописно звучащей вещи, имя которой
картина» [29.18]. Необходим ему и опыт
Матисса, для которого (еще в предметном
бытии) были важны только краска и формы
[31.201].
Такое
органическое соединение в своем
творчестве народномифологического
слоя культуры с решением социально
актуальных задач художественного
развития позволило Кандинскому
возглавить основные тенденции развития
искусства нашего времени. Но ему как
художнику и мыслителю никогда не были
присущи успокоенность и чувство
завершенности поисков, ибо «не все
видимо и доступно, или — лучше сказать
— под видимым и доступным лежит невидимое
и недоступное» [31.128], которое должно
быть обнаружено «внутренним взором»
художника и стать «зародышем его
творения» [31.183].
К
идее «внутреннего взора» как принципу
творчества Кандинский пришел в процессе
длительных поисхсов и размышлений. Еще
в начале своего творческого пути, увидев
картину Клода Моне «Стога сена», он
писал: «Смутно чувствовалось мне, что
в этой
152
картине
нет предмета...» [33.19], и это ощущение
привело его к мысли о том, что источник
творчества следует искать в своем
внутреннем мире, который может быть
обнаружен внутренним взором. В
соответствии с этой идеей Кандинский
избирает и свой индивидуальный метод
работы.
Искусствовед
А.А. Сидоров, хорошо знавший Кандинского,
в одной из бесед с автором данной книги
рассказывал, как тот работал над
картиной. Он садился перед чистым
холстом с закрытыми газами, перед ним
лежала палитра с набором уже приготовленных
красок. Долго сидел, погрузившись в
себя, затем протягивал чистую кисть к
палитре и, не открывая глаз, брал ею
произвольно попавшуюся краску и наносил
мазок на холст. Затем открывал глаза и
начинал вдохновенно и энергично
работать: внутренний взор обретал
реальность. Этот метод работы В.В.
Кандинского очень близок к принципам
творчества художников дальневосточного
региона, опиравшихся на учение даосизма
и особенно дзэн-буддизма.
«По
преданиям, великие художники Дальнего
Востока, — пишет Г. Померанц, — на
несколько суток застывали в созерцании,
и только наполнившись до предела
творческой энергией, начинали рисовать.
Страницы о психологической подготовке
художника в наставлениях по живописи,
издававшихся в Китае, носят на себе...
отпечаток дзэн» [34.40]. И затем художники,
работающие в манере се-и [выражение
идеи. — Е.Я.]
и дзенга, в стремительном движении
кисти создавали свои картины. Этот
процесс вербально практически был
невыразим, лишь в самых общих абстрактных
символах можно было его писать.
Лао
Цзы так говорит об этом: «О туманное! О
неясное! В нем заключены образы. О
неясное! О туманное! В нем заключены
вещи. О бездонное! В нем заключены
семена!» [34.41].
И
у Кандинского есть аналогичное описание
своего подсознательного состояния
творчества:
Синее,
синее поднималось, поднималось, падало.
Острое,
тонкое свистело и втыкалось, но не
протыкало.
Во
всех углах загремело.
Густо-коричневое
повисло будто на все времена.
Будто,
будто... [33.5]
Таким
образом, и здесь Кандинский следует не
только традициям европейской культуры,
но и цивилизации Дальнего Востока с ее
153
теорией
и практикой глубинного опыта,
предполагающего три ступени творческого
процесса: 1) ощущения глубины как
беспредметного чистого света (энтаз);
2) игры фантастических образов (экстаз)
и 3) игры предметного мира, освещенного
изнутри (констаз) [34.39].
Удивительно
то, что сам художник, разделяя свои
произведения на импрессии, импровизации
и композиции, в своей конкретной
художественной практике как бы
воспроизводит три эти ступени творческого
акта. Так, «импрессия оставалась во
власти первых впечатлений и, как правило,
сохраняла какие-то реальные формы»
[35.3],
но уже явно тяготела к беспредметному
построению живописных пятен. Например,
желтых, красных и черных в «Концерте»
(1911). Таким образом, художник здесь
двигался к ощущению глубины как
беспредметного начала, т.е. к энтазу.
Импровизации же «в большей мере
подчинялись свободной фантазии
[выделено мною. — Е.Я.],
подводили художника к интуитивному
внутреннему движению, выдвигали задачу
организации .художественного образа»
[35.3],
т.е.
переводили творческий акт на уровень
экстаза — игры фантастических образов
(например, «Импровизация 20»). И наконец,
композиция, как высшая для Кандинского
форма живописного творчества, «включала,
как правило, несколько мотивов, которые
сопоставлялись друг с другом, образуя
некое драматическое действие. ...Они
[«Композиция» 6 и 7. — Е.Я.]
производят впечатление каких-то
грандиозных картин мира, картин
Вселенной... На глазах рождаются и гибнут
миры, а сквозь господствующий во
Вселенной хаос прокладывает себе путь
вселенская гармония» [35.3].
Художник поднимается здесь до констаза,
к выражению игры предметного мира,
освещенного изнутри.
В
своем творчестве Кандинский как бы
поэтапно (через импрессии, импровизации
и композиции) воспроизводит целостность
творческого акта, осуществляет
восхождение к полному выражению
«глубинного опыта». Его принцип
«внутреннего взора» оказался адекватен
как глубочайшим традициям мировой
культуры, так и выражению новых тенденций
и поисков искусства нашего времени и
его эстетики.
Другой
замечательной фигурой русского авангарда
стал Казимир Северинович Малевич
(1878—1935),, создавший теорию
154
супрематизма,
которая была воплощена не только в его
творчестве, но и в деятельности многих
его последователей во всей стране
(особенно в Витебский период — 1918—1920
гг.), а сегодня и во многих странах
Западной Европы и Америки [45].
Определяя
его сущность, он писал: «Супрематизм
есть чисто живописное искусство красок,
самостоятельность которого не может
быть сведена к одной» [37.23]. Но прежде
чем прийти к супрематизму, Малевич как
художник прошел путь от импрессионизма
и фовизма к кубизму и футуризму, а от
них — к крестьянскому стилю (к которому
он вернется в 1927 г.) и лишь затем к
супрематизму. По существу, это был путь
изучения и реализации на практике
ближайшего художественного опыта, т.е.
наследование тех достижений (отбрасывая,
на его взгляд, их недостатки), которые
были до него.
«Я
повел работу методом насыщения кубизмом,
устраняя все другие воздействия»
[38.38], — говорил он в 1926 г., анализируя
один из этапов своего движения к
супрематизму и создавая в связи с этим
теорию прибавочного элемента. В его
идее прибавочного элемента, по существу,
заключен принцип обязательного
наследования ближайшей и более глубокой
традиции. «Прибавочный элемент существует
во всех художниках, во всех системах,
направлениях и эпохах» [38.40]. Таких
систем, на его взгляд, пять: импрессионизм,
сезанизм, кубизм, футуризм и реализм.
Их освоение и отбрасывание чуждого
своим исканиям во многом определило
его открытие супрематизма [38.38]. И говоря
о реализме XIX в. в 1916 г., он подчеркивал:
«Реализм XIX века гораздо больше, чем
идеальная форма эстетических переживаний
эпохи Возрождения и Греции» [37.6].
Так,
на протяжении всех этапов своих
творческих поисков Малевич не просто
наследовал ближайший опыт, он понимал
значение более отдаленной традиции.
Огромную роль в этой творческой эволюции
играло народное искусство, которое
художник освоил через иконопись. «Я
понял крестьянина через икону» [39], —
говорил он. И действительно, его картины
крестьянского периода (особенно второго)
полны удивительного свечения локальных
красок. В них гармоническое слияние
достижений иконописи и народного
красочного лубка порождает неповторимый
феномен художественного открытия,
творческого чуда.
155
В
результате этих исканий Малевич находит
свой неповторимый путь в искусстве —
супрематизм. В 1913 г. он пишет свой первый
«Черный квадрат» на белом фоне (тоже
квадратном). «...Я преобразился в нуле
форм и вышел за нуль к творчеству, т.е.
к супрематизму, к новому живописному
реализму — беспредметному творчеству»
[37.27].
Следует
отметить, что понятие «реализм» Малевич
употребляет не в традиционном смысле,
его «новый живописный реализм, именно
живописный, так как в нем нет реализма
гор, неба, воды... И в искусстве супрематизма
формы будут жить, как и все живые формы
натуры» [37.28]. Интерпретируя этот принцип
Малевича, современный базельский
искусствовед Феликс Филипп Ингольд
пишет: «Опираясь на русское понятие
«живопись» (греч. zoographia),
означающее
искусство живого, Малевич хочет — в
противоположность «мертвописи» —
...реабилитировать живописный образ в
соответствии с его древнегреческим
обозначением (zoo):
вместо
того чтобы толковать его как статическое
отображение, он придает ему непрерывную
процессуальность и потенциальность,
постулирует собственную жизнь образа...»
[45.27].
Как
видим, реализм Малевич (так же как
Кандинский и многие другие современные
художники, искусствоведы, философы)
понимает не в миметическом смысле, не
в смысле визуального воспроизведения
предметов среды, а как выражение
внутренних состояний художника (которые
так же реальны, как и предметная среда)
и выявление сущностных сил объективной
реальности через свободно возникающую
форму.
Так
же интерпретирует это понятие, например,
западноевропейская художественная
группа «Новый реализм», возникшая в
1960 г. Ее организатор и теоретик Пьер
Рестани считает, что «новый реализм
подчеркивает сущность конкретной акции
и возможность использования нового
средства выражения» [41.86].
У
нас тоже появился свой «новый живописный
реализм» (даже по названию абсолютно
совпадающий с термином Малевича),
который открыла Татьяна Назаренко. Она
«не просто недюжинный яркий талант —
она разработала и утвердила в нашем
искусстве новый тип живописного
реализма» [42.2]; она «на редкость одаренный
и плодовитый композитор-повествователь.
В любой из ее ...картин... есть сюжетное
развитие» [42.2]. Вот вам еще один вариант
реализма, который очень далек от
156
принципов
Малевича и группы Пьера Рестани, но
близок к традиционному пониманию, его
сути. Таким образом, реализм, как видим,
теряет всякие качественные границы,
становится безбрежным (Роже Гароди) и,
следовательно, перестает быть исторически
конкретным методом художественного
мышления. Что едва ли правомерно, потому
что все богатство и многообразие
художественного творчества, подведенное
под одно понятие, превращается из
многоцветного поля культуры в серую
массу, в схоластическое толкование
этого понятия в духе средневековых
«реалистов» и « номиналистов».
Но
все же супрематизм Малевича оказался
оригинальным открытием в современном
искусстве. Его «квадрат живой, царственный
младенец» [45.28], родившийся из нуля форм,
стал таким открытием, стал предельно
обобщенным символом бытия, уходящим
своими корнями в европейскую и русскую
традиции и в более глубокие мифологические
слои мировой художественной культуры.
Ведь «западноевропейская и русская
живопись тяготеют к формам, близким к
квадрату... тогда как восточное (например,
японское) искусство, наоборот, предпочитает
использовать очень сильно вытянутые
формы» [43.146].
А
в древнейшей китайской культуре белый
квадрат понимался как живопись без
живописи, как абсолютная форма, выражающая
сущность нулевого пути дао (сюйдао),
как способ раскрытия не выразимого
иначе совершенства универсума Вселенной.
Как
уже говорилось выше, в этой культуре в
процессе творчества ощущение глубины
как беспредметного чистого света
(погружение в энтаз) является одним из
условий обнаружения космических законов
бытия.
Может
быть, поэтому уже после рождения
«царственного младенца» Малевич в
1917—1918 гг. создает ряд работ «Белое на
белом», в которых «вещи исчезли как
дым... и искусство идет к самоцели —
творчеству, к господству над формами
натуры» [37.3] для того, чтобы прорваться
к космическому универсуму.
Действительно,
до 1919 г. Малевич очень серьезно относился
к идеям космизма, боролся с тяготением,
преграждающим, на его взгляд, путь к
подлинно художественным открытиям. И,
возможно, именно интуитивно (а интуиция
для него имела огромное значение, хотя
и понималась им как «новый разум,
сознательно творящий формы» [37.23] ) он
открыл для себя эту древ
157
нюю
идею абсолютной формы. И потому «квадрат
не подсознательная форма. Это творчество
интуитивного разума... Лицо нового
искусства!» [37.28].
Но
это лицо нового искусства несло в себе
глубочайшие традиции и открытия «другой»
мировой художественной культуры.
И
еще одно поразительное открытие совершил
Малевич, озаренный предощущением,
говоря словами А. Блока, неслыханных
перемен и невиданных мятежей.
В
той же древнейшей китайской культуре
существует изобразительный символ
миробытия (широко известный сегодня и
каждому европейцу), несущий в себе идею
диалектического единства светлого и
темного начал, нераздельно слитых и в
то же время противоборствующих, но не
разрывающих идеальной гармонической
формы круга этого бытия. [Обозначение
этих начал как женского (Инь) и мужского
(Ян) лишь символическая метафора,
свойственная мышлению этой древней
культуры.] А наличие белой точки в черном
поле и черной в белом — наглядное
выражение еще одной диалектической
идеи: черное не может быть только черным,
в нем всегда есть доля света, и наоборот.
Плавные переходы границ темного и
светлого начал (равных по своему объему,
а значит, и силе) в предельно гармонической
идеальной форме круга символизируют,
вместе с кругом, вечность и неизбывность
мира, отбрасывая идею энтропии как
невозможную.
В
квадрате Малевича также существует
эта символика борьбы светлого и темного,
но его острые формы (а не плавно
закругляющиеся) несут в себе
дисгармоническое ощущение тревоги.
Здесь нет равновесия — черное надвигается
на зрителя, разрастается, стремясь
заполнить собой белое поле и, поглотив
его, взорвать.
Такое
истолкование «Черного квадрата»
подсказывается его пространственной
организацией, явно тяготеющей к принципам
обратной перспективы, которая «выполняла
функцию вовлечения в икону; чтобы видеть
ее в целом, верующий принужден был все
более и более погружаться в глубь
композиционного построения» [44.20].
«Черный квадрат» также вовлекает
зрителя в свое пространство, погружает
его в мир борьбы светлого и темного
начал. И в этом мы видим еще одно
доказательство органической связи
поисков Малевича с традицией предшествующей
художественной культуры. Напомним, что
ближайший 1914 год — трагический
158
