Несколько слов о философии вообще и об особенностях древнегреческой философии.

Классичность античной философии в частности проявляется в том, что в ней человеческое мышление “проговаривается” о себе с небывалой ясностью и отчетливостью. Сказав эти слова, я уже заявил о своем определенном понимании философии: да, для меня философия связана прежде всего и по преимуществу со способностью человеческой мысли к самовосприятию и самоосмыслению. При этом имеется в виду не доминирование в философии и философствовании “сухого” рационализма, а всего лишь то, что мысль способна наблюдать за самой собой и некоторые свои собственные движения в себе самой выделять, фиксировать, а затем они становятся исходными для любых ее последующих актов. То, что внутри человеческого сознания явлено с императивностью “последней” (на данный момент) очевидности, то есть то, в чем мысль в данный момент пребывает как в своей онтологической преднайденности, и есть “истинная мысль” или же мысль, тождественная бытию. Философия есть такое человеческое интеллектуальное занятие, которое стремится прояснить и сознательно расширить пространство такой очевидности. Философия предстает как стремление к расширению онтологических возможностей сознания. А это значит, что от философа к философу поле интеллектуальных возможностей мысли, а, значит, и поле онтологических прозрения человечества, а, значит, и глубина и богатство человеческой действительности существенно растут и расширяются. Но одновременно это означает и увеличение степени упорядоченности мысли, а посему и снижение возможности мыслительного произвола. Что все это значит - предмет особого разговора, а сейчас вернемся к античности. Еще античная мифология утверждала, что сознание способно обнять все, и если философия является внутренними прозрениями мысли, то, спрашивается, с чего она должна начинаться? Иными словами, с чего должно начинаться “мышление обо всем”? Мысль, сознающая себя и сознающая, что она может охватить все, начинаться должна с “начала”. Именно с этого и началась античная философия: первой ее проблемой был поиск “архе” - того, с чего все начинается или что лежит в основе всего. Но не будем забывать, что речь идет о внутренних прозрениях самого сознания, а это значит, что оно (сознание) не должно “потеряться” в вариантах представления о таком начале, то есть оно должно понять такое начало в качестве начала и себя самого. Это значит, что сознание должно найти основания для внутреннего приятия того или иного суждения о начале. А это значит, что сознание при этом должно быть доказывающим, аргументирующим, то есть должно исходить из некоторой последней для себя очевидности. Последняя очевидность - что это? Это такая определенность взора, которая не знает никаких преград, никакой инаковости и которая может быть распространена на все, что угодно, то есть беспредельно. Поэтому начало в античной философии сразу же предполагало всеобщий охват: “архе” - это то “одно”, из которого состоит (возникает) “все”. “Все из воды” - эта знаменитая фраза Фалеса Милетского демонстрирует одновременно и характеристики начала, и уверенность мысли в том, что она владеет “последней очевидностью”. При выдвижении подобных суждений мысль человека испытывает как бы некоторое опьянение: она ощущает себя всесильной, всеобъемлющей и, одновременно, беспредельно проясненной внутри себя самой. В подлинном смысле слова при этом мысль оказывается “просветом в бытии”, правда, просветом, открытым себе самому. Что такое мысль, испытывающая свою всевладность в отношении сущего, свою беспредельность, беспредпосылочность и то, что она, по словам Гегеля, всюду находится “у себя самой”? Наверное, это всего ближе к тому, что называется “свободной игрой духовных сил” человека. Античная мысль не только имела все это в качестве своих характеристик, но и как бы купалась во всем этом с полнотой и непосредственностью чувства, присущего всему юному и первоначальному.

Философия начиналась с “начала”, ну, а что было началом философствующей мысли? Опять-таки, быть может, никакая иная философия, кроме античной, не дает нам возможности увидеть все это почти зримо. В частности, ей была присуща очень интересная черта, получившая в специальной литературе наименование наивного реализма. Наивный реализм сознания проявляется очень просто, хотя он впоследствии и задает исследующей мысли много неразрешимых проблем: это мысль, которая не в состоянии оторваться от наличной действительности, еще не зная никакой иной. Она боится потерять опору, а находит ее только в том, что можно видеть, обозревать, ощущать. Поэтому мысль наивного реализма стремится выговориться обо всем (древние греки, как известно, были ужасные болтуны!), а, с другой стороны, она стремится все представить в виде некоторой действительной реальности и даже свои собственные акты превращает в нечто реально сущее. Именно поэтому греки умели представить все вещи в их истинном свете, “хотя бы это и был тусклый свет” (ранний Маркс). Детской психологии присуща подобная черта: в раннем возрасте ребенок только тогда чувствует себя спокойно, когда в его поле зрения находится кто-то из близких и знакомых людей. Детское сознание еще настолько неустойчиво, настолько себя не знает и в себе не уверено, что может ощущать себя существующим лишь в привязке к кому-то или чему-то. Греческая мысль боялась пустоты настолько, что в классической Греции было запрещено употребление понятия абсолоютного ничто (“ук-он”). Предполагалось, что допущение возможности разрешения сущего в полную пустоту выбивает почву из-под любого смысла, из-под моральности как таковой. Но при этом мысль наивного реализма не знает внятной (а иногда никакой вообще) границы между сущим и собственными актами. Вследствие этого ее прочтение, с одной стороны, дарит исследователю небывалые откровения мысли, а, с другой, - ставит в тупик из-за осознания невозможности отделить ментальное от реального. Правда, выход из этой ситуации существует, и он, на мой взгляд, совершенно оправдан: саму эту мысль со всеми ее особенностями следует принять как реальность, рассматривать ее в ее своеобразной цельности и самодостаточности. Возникает, правда, один важный вопрос: если мышление наивного реализма не может оторваться от налично данного, то может ли оно вообще рассматриваться как мышление, а тем более - как мышление философское? Заметим в связи с этим, что не только древнегреческое мышление, но и любое мышление вообще, окончательно выйти за пределы реальности как таковой не может, поскольку при этом оно оказалось бы нереальным мышлением. В мышлении всегда присутствует реальность; весь вопрос заключается в том, что за реальность становится реальностью философского мышления в Древней Греции. Подойдем к прояснению данного вопроса как бы несколько со стороны. Фэн Ю-лань, известный на Западе исследыватель древнекитайской философии, объяснял ее возникновение следующим образом: во времена династии Чжоу произошло постепенное ослабление внутренней силы чиновничей иерархии, и те чиновники, которые остались вне государственной службы, употребили свои умения и навыки на новом поприще - они стали проповедниками. Но при этом проповедывали они как бы теорию тех методов деятельности, которыми раньше они владели практически¹. Конечно, было бы здорово, если бы всякие серьезные сокращения чиновничьего аппарата приводили к интеллектуальным взлетам в обществе! И все же в суждениях Фэн Ю-ланя имеется важная и оправданная мысль. Обратимся к ситуации в Древней Греции. Исходной интеллектуальной почвой для появления философии, как и многих иных специализированных направлений духовной деятельности, здесь была греческая мифология. Она имела свои особенности, которые в конечном итоге привели к появлению героического эпоса, важнейшей чертой которого было то, что в нем действовали герои - люди, соединявшие в себе характеристики человека и Бога, то есть, соединявшие Небо и Землю. Основой бытия героя героем было действие, совершение подвига. Вот это и значило, что параметры бытия, сущего, реальности были переведены в параметры деятельности. Но деятельность героев, как это было очень скоро выяснено эпосом, деятельность, не знающая пределов, с одинаковым успехом может быть как созидательной, так и разрушительной. Акт, действие и является той реальностью, которая оказывается для мышления, с одной стороны, всеохватывающей, а, с другой стороны, однородной, единой и позволяющей свести к единству и все существующее. Мысль только тогда осознает себя в своей особенности, когда она начинает ощущать себя в качестве деяния, а деяние - в качестве осуществляющегося замысла. Но и мысль, и деяние не могут состояться без предметного наполнения, то есть без того, что их ограничивает и определяет. Философствование конституируется в качестве таких актов мысли, которые знают или желают знать свои собственные пределы. Поэтому вряд ли можно согласиться без всяких оговорок с суждениями о том, что философия возникает в борьбе и в преодолении мифологии. Скорее наоборот, философия возникает как возврат к мифологии от героического эпоса; уместно напомнить, что Аристотель называл тех, кто любит мифы, “в некотором смысле” философами; вспомним также, сколько внимания уделяли греческие философы критике последнего именно за то, что, двигаясь по линии обожествления действия, героический эпос не знал его пределов, оставляя вне своего внимания вопросы морали и объективированной онтологии. Именно это становится отправным пунктом для философских медитаций. Таким образом, деяние, приложенное к космологической онтологии и нормам человеческого совместного жительства, становится первой реальностью древнегреческой философской мысли, ее основанием и своеобразной субсистенцией (если употребить тут понятие средневековой философии). Здесь важно зафиксировать два момента: сама мысль - это вид деяния, а не вещества и не субстрата, а, кроме того, познающая мысль направлена на осмысление деяния и, значит, она познает деяние в двойном смысле - то как свой особый предмет, то себя самое как деяние. Следовательно, философская мысль - это рафинирование, очищение и прояснение сути деяния; в этом и заключается рациональный смысл объяснения истоков древнекитайской философии Фэн Ю-ланем.

Философию роднит с мифом интерес к вселенскому мироустроению, ко всему, что может выявиться и войти в человеческое усмотрение, интерес, наконец, к возможностям сознания, к всегда чарующей свободной игре его сущностных сил, к возможностям посредством сознания войти во взаимодействие с неявными, но могущественными основаниями всякого налично данного. Но, пройдя дорогами планированного деяния и осущественного замысла, философское мышление становится осознанным, самоконтролированным, целе- и смысло-устремленным. Поэтому оно приобретает характеристики дискурсивного мышления, мышления авторски осознанного и обозначенного, аргументированного и направленного на постижение неочевидного, невидимого, трансцендентного.

Названные характеристики и особенности философского мышления, безусловно, сохраняют свою значимость и по сегодняшний день (как, видимо, сохранят ее и во все те времена, в какие будет существовать философия). Люди, перебывающие вне притягательной силы философии, часто предъявляют ей претензии такого рода, что, мол- де, в философии много туманного, сомнительного, но при этом еще больше претенциозности, стремления выдать себя за универсальную отмычку ко всем и всяческим тайникам бытия. Нет дыма без огня, и что-то подобное в философии действительно присутствует. Ее предмет часто размывается настолько, что она вообще теряет какую-либо определенность. Обращение к истокам философии дает нам возможность очертить в ее предмете нечто более определенно и однозначно. Философия безусловно озабочена постижением мироздания, но не в смысле астрономии, космологии, астрофизики и пр., а в смысле усиленного внимания к той кромке, где на стыке сознания и чего-то внесознательного рождается феномен бытия, вырисовывается и вычерчивается мировой универсум, как явление, принадлежащее одновременно миру духа и миру сущего. Философия имеет свою территорию: это место встречи сознания и бытия, место их взаимного перехода, а, может быть,- место их взаимного обнаружения и порождения. Атом сознания, атом духа просто неустраним из всего того, на что обращается взор человека. Но что есть это “что”? Как и почему оно возможно? Почему оно именно таково? Каковы возможности и пределы нашего с ним экспериментирования как умственного, так и физического? Какие выводы и уроки вытекают из такого экспериментирования для человека? Что такое человек? Почему он таков и может ли быть иным? - Вот тот “куст” вопросов, которые возникают в качестве первых философских вопросов. Их кантовский вариант (“Что я могу знать?”, “Что я должен делать?”, “На что я могу надеяться?”, “Что такое человек?”) свидетельствует лишь о большей дифференциации философской мысли, а не о принципиальном изменении предмета философии. Хайдеггеровский вариант - “Почему вообще есть сущее, а не наоборот - ничто?”¹ сводит названные вопросы к их смысловому эпицентру. Думаю, что более философия ни на что не претендует; занимая позицию в точке универсального превращения, то есть в точке единственно известного нам мирового метаморфоза, философия пытается из наблюдений за этим метаморфозом сделать выводы как относительно того, что есть мысль, как она “устроена”, как “работает”, так и относительно того, как и каким выстраивается мир в поле нашего интеллектуального видения. Единственное преимущество философии заключается в том, что она нашла, отыскала тот “вселенский перекресток”, с которого изучающему взгляду открываются перспективы, в лучах которых совершается то, что совершается вообще.