Понятия созерцания и рассудка

Следует учесть, что не всякое созерцание есть познание. Познание в строгом смысле слова есть технология, алгоритм действий, процедура, осуществляемая по законам, точнее, отражающая законы развития познаваемого предмета. Но не всякий предмет для своего знания требует алгоритмичности, технологичности. Простые предметы (простые системы) могут быть освоены и без познания, с помощью простого накопления знаний, при способствовании созерцания. Простые формы деятельности могут быть организованы как непосредственные, несистематические отношения общества к природе. Земледелие, скотоводство, простые формы общежития однозначны в своей структурности. Они могут быть освоены быстро «новым» человеком, имеющим стихийно развитые навыки. Отсюда способность человека, назначенного общим собранием («вече») военачальником, выполнять функции земледельца по выращиванию культур. То же и со скотоводством, примитивным флотоводством и армией. Познание здесь еще «запеленовано» в деятельности. А чувственные образы носят непосредственный характер, мало отличный от рефлекторных установок животных. Первоначальный общественный интерес сконцентрирован на межчеловеческо-межиндивидуальных отношениях: семейно-брачных, сословных, поколенческих.

Примитивные алгоритмы деятельности формируются на основе накопленного опыта от одного поколения рода к другому. Это мифологический тип созерцания мира, основа которого – «мудрость древних». Таковым является миф как первая историческая форма человеческой организации и одновременно – первая историческая форма знания. Он господствует до сих пор (в виде родовой: тейповой и иной идеологии), когда отношения человека к человеку оторваны от отношений человека к природе и технокультуре (если таковая имеется). Он зиждется на первопринципе (архетипе) «свои - чужие», не предполагая глобальной морали, эстетики, интеллекта. «Свое» – всегда самое правильное, красивое и умное. И наоборот, «чужое» – всегда, по крайней мере, при прочих равных: плохое, некрасивое, глупое. То же самое и в производстве, основанном на кастовом знании, иногда с технологическими тайнами, навыками, знанием от первопредков, от «архэ′» (αρχή).

Познание возникает с появлением общественной необходимости в абсолютном (независимом от единичного исполнителя) знании. И, как мы указывали, первоначально основывается на потребности знаний законов небесной и, чуть позднее, земной механики. На смену господства созерцательно-чувст-венной картины мира пришла механическая, элементарная естественно-научная. Произвольные, покрытые толстым слоем чувственного налета архаичные представления о закономерностях мира, с присущими им суевериями, мистикой, самодурными капризами мифотехнологов уступают место простым арифметическим алгоритмам, основанным на наблюдении и систематике (статистике). Рычаг, структура и другие простые понятия, считавшиеся в период античности и средневековья чудом, получили простейшее естественно-научное объяснение.

Пример тому – гносеология Ф.Бэкона. Он четко делит простые, локальные знания на ощущения и их статистику – методы обработки, предлагает способы усиления чувств и алгоритмы систематики полученных с их помощью результатов – таблицы сходства, различия и сопоставления. На основе этих представлений формируются простые понятия, законы. Классическая форма последних – законы ньютоновской механики. Классификация, систематика, статистика наряду с простейшим описанием – это первые формы рационального объяснения мира. Оно есть выражение многообразных, изменчивых явлений в устойчивых, «однообразных» понятиях.

Последние характеристики: устойчивость и однообразность достигаются путем не столько наблюдения и систематики его результатов (чувственной проверки истинности), сколько с помощью опыта. Последний позволяет в познании природы сличить структуру предмета («устойчивость») с его функцией («изменчивостью»), понятия как образа предмета с самим предметом. Опыт, понятый как любая практическая форма контакта с действительностью, выступает как гарант истинности представлений о ней, в том числе и в духовных сферах, включая философию. Эта форма познания называется рассудком.

Ограниченность

рассудка

и бесконечность

разума

Задача рассудка устранить противоречие, сохранив тождество. Это осуществляется путем многократно-опытной проверки и устранения расхождений в описаниях опыта. Рассудок выполняет функцию конструирования базисных представлений-понятий. Он «устанавливает» законы, формулируя их в непротиворечивых высказываниях, т.е. формулах. Рассудок выполняет важную познавательную функцию, он способствует формированию технологий, которые должны быть построены на основе непротиворечивых алгоритмов, понятий, суждений. Деятельность рассудка сводится к абстрагированию.

Если бы дело познания состояло лишь в том, чтобы создать одну единственную технологию, то рассудка было бы достаточно. Однако научно-технический прогресс, развитие общества и природы предполагают смену технологий, гипотез и теорий, типов человеческих отношений. Опыт и рассудок однолинейны. Они направлены на то, чтобы подтвердить или опровергнуть гипотезу. Процедуры же подтверждения или опровержения при всех своих различиях по сути своей означают все более жесткое ограничение действительности, устранение разнородных компонентов. Такое ограничение, локализация противоречий субъективно могут быть представлены как устранение противоречия как такового за счет формально-языковых процедур (дистилляции терминологического аппарата науки и т.д.).

Однако все большее «сужение» опытно-рассудочного пространства с целью абсолютно точного определения и этим ограничения суверенного пространства опыта превращает его в «0». Получается, что опытно-рассудочная непротиворечивость существует лишь в самих процедурах «очищения», занимающих мизерное локальное пространство, но никак не в реальной действительности. (Последовательности ради, следует уточнить, что сами процедуры «очищения» есть тоже фрагмент действительности, которая чрезвычайно многообразна, в частности, виртуальна). Мы уже излагали ту часть философии Гегеля, где действительность была редуцирована им к трем духовным сферам: искусству, религии и философии, в которых «живет» абсолютный дух.

Противники Гегеля (эмпиристы) совершают ту же процедуру «очищения» действительности, но еще более уязвимую и неубедительную. Ограничивая опытное пространство как суверенную территорию рассудка, они увеличивают пространство действительности, которое логически противоположно опытному демонстрирует объективное противоречие, в частности, опытного и внеопытного. Например, пространство и время, сложные понятия (по Канту, априорные синтетические суждения) не могут быть получены из опыта. Устранение противоречия (противоположности) оказывается противоречием (противоположностью) устраняемого. Рассудок, ограничивая себя, позиционирует свою противоположность. Это – разум как безграничная форма познания.

Разум синтезирует определенно-четкую однообразность рассудка и неопределенно-размытое многообразие чувственности. Уже на уровне созерцания противоречие выступает как парадокс. Мы помним феномен Гераклита, который, согласно легенде, полагал, что, поскольку все изменяется, в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Парадоксальность этого высказывания видна на примере Кратила, который, абсолютизировав момент изменчивости, пришел к скептицизму, утверждая, что в одну и ту же реку нельзя войти и один раз. Но если нет ничего устойчивого, то нельзя и ничего познать, ибо в каждый данный момент предмет совсем другой, чем был. Наши представления о предмете будут постоянно ложными, т.е. абсолютно отличающимися от него.

Другая односторонность – абсолютизация Парменидом момента устойчивости. Вещи существуют, значит существует только бытие, а небытия нет. Всякое возникновение и изменение есть иллюзия, кажимость. Вспомним также Зенона из Элеи, который сформулировал ряд парадоксов, «апорий», где он пытался доказать (точнее: показать) несовместимость устойчивости и изменчивости предметов в движении, что отрицает движение. Наиболее известной является: «…летящая стрела – покоится, ибо она в любой момент движения занимает равное себе место». Можно сделать вывод: на уровне созерцания единство противоположностей, противоречие (например, устойчивости и изменчивости) действительности недоказуемо.

Оно доказуемо на уровне общественно-целесообразной (или разумной) деятельности. Здесь происходит отождествление противоположностей и противоречие тождеств. Историческое изменение природы обществом есть одновременно и самоизменение общества. Одно является условием другого. Безграничность разума самополагается уже фактом самоограниченности рассудка. Разум раздвигает узкие горизонты рассудка, показывая, что опыт – частная и не единственная форма взаимодействия человеческого общества и природы. Универсальной, тотальной формой такого взаимодействия является бесконечный процесс все более тесного взаимопроникновения общества и природы, в результате чего создается принципиально новое образование – очеловеченно-природная система, т.е. культура. Этот бесконечный процесс раздвигает узколокальное пространство опыта, сохраняя завоевание опытной методологии, и охлаждает горячность чувственности, придавая ей недостающую четкость, определенность.

Эти уточняющие моменты достраивают недостающие качества чувственности и рассудка в пространстве разума, который снимает их ограниченность. Однако разум не существует отдельно от чувственности и рассудка. Он синтетически объединяет их, добавляя к ним как к его разумным предпосылкам кое-что принципиально новое. Это новое состоит в практическом преобразовании мира, изменении его в соответствии с человеческими целями и задачами. Рассудок также показывает активность человеческого познания мира. Человек не просто копирует мир, но, познавая, изменяет его образы. Я познаю мир, и моя сущность включена в результаты моего познания. На уровне опыта специфика активной деятельности «Я» ограничена мыслительными образами: понятиями, суждениями и умозаключениями. Ставя новый опыт, я изменяю старые представления об опытном предмете. Я конструирую принципиально иной образ этого предмета. И этим ограничивается моя активность, моя преобразовательная деятельность. Правильно сказал Маркс, что рассудок не только сам односторонен, но он и мир делает односторонним.

Изменение мира как безграничной Вселенной осуществляется путем разумного преобразования действительности. Это разумное преобразование само проходит ряд ступеней-форм: архаичная, индустриальная, постиндустриальная, т.е. гуманистическая. В первой форме люди преобразуют природу, будучи сами еще в своей общественной целостности природным образованием. Природе противопоставляются механические свойства отдельного человека: мускульная сила его рук, ног, сила одомашненных животных и «прирученных» простейших природных стихий: воды, ветра, огня (водяные и ветряные мельницы, огнеплавильные печи, речные запруды, простейшие виды наземного и водного транспорта). К этому можно добавить также использование простейших механических приспособлений, преимущественно в военной сфере: рычаг, структура, свойства (различные метательные машины, колесные пробойники крепостных стен, решетки, зажигательные смеси, яды растительного и животного происхождения, простейшие химические превращения путем создания механических смесей в элементарной фармакологии и медицине и т.д.).

Во второй форме, индустриальной, осваивается природная стихия – механическая форма движения материи. Впервые человек поднимается над природой, противопоставляя ей ее же стихию. Но механическая стихия – самая простая. Превратив ее в тотальную производительную силу труда, человек изменяет природу методом ее разрушения. Он разрывает ее целостность, добывая природные ископаемые, сжигает кислородную атмосферу в ходе промышленного производства, уничтожает экологию своего обитания в целом, что грозит уничтожением человеческой цивилизации как таковой. В еще большей степени индустриальная форма жизнедеятельности грозит человеческой цивилизации как производительная сила общества.

Ведь общество также построено по механическому принципу: господство государственных бюрократических форм над живыми общественными, господство военной стратегии над мирной, господство механических рыночно-денежных отношений над человеко-творческими. Все это ставит общество на грань катастрофы. У общества два выбора: умереть или изменить свою форму, перейти в форму гуманистическую. Но это очень сложно, так как нет отказа от животных форм отношений между людьми, построенных на силе. Эта сила может быть грубой, непосредственной, как в доиндустриальное время. Она может быть более тонкой, завуалированной, как в индустриальное время.

Для этого требуется массовое гражданское мужество и консолидация прогрессивных сил. Последнее может позволить переломить самоубийственное движение по пути демонстрации мускул и превращения человеческой цивилизации в кладбище, где бьются за власть мутанты – мертвые, овеществленные продукты труда прошлых поколений. Для этого нужно возвыситься над примитивными законами рыночного общества, неизменной сутью которого является: «хочешь жить – сожри себе подобного» и «человек человеку – волк». Вместо принципа «деньги правят миром» должен прийти принцип общества «с человеческим лицом».