IX. Социальное бессознательное

'< Социальный характер, вынуждающий людей действовать и думать так, как они должны действовать и думать в инте­ресах правильно функционирующего общества, —• это лишь одна линия связи социальной структуры с идеями. Другой вид связи заключается в том, что каждое общество определя­ет, какие мысли и чувства следует допустить до уровня осо­знания, а какие — оставить бессознательными. То есть су­ществует как социальный характер, так и «социальное бессо­знательное».

Говоря о «социальном бессознательном», я имею в виду вытесненные сферы, свойственные большинству членов об­щества. Содержанием этих обычно вытесненных элементов является то, что данное общество не может позволить своим членам довести до осознания, если оно собирается и дальше успешно функционировать на основе собственных противо­речий.

Термин «индивидуальное бессознательное», с которым имел дело Фрейд, относится к такому содержанию, которое индивид вытесняет, сообразуясь с индивидуальными обстоя­тельствами своей личной жизни. До некоторой степени Фрейд касается и «социального бессознательного», когда го­ворит о вытеснении инцестуальных стремлений, характер­ном для всей цивилизации; но в клинической практике он имеет дело в основном с индивидуальным бессознательным, поэтому и большинство аналитиков недостаточно внимания уделяют «социальному бессознательному».

Прежде чем приступить к обсуждению «социального бес­сознательного», необходимо кратко воспроизвести развитую Фрейдом концепцию бессознательного и соответствующую ей концепцию в системе Маркса.

Воистину нет более фундаментального открытия у Фрей­да, чем бессознательное. Психоанализ можно определить как систему, основанную на признании того, что мы препятству­ем осознанию наиболее значимых переживаний; что кон­фликт между бессознательной реальностью внутри нас и от­рицанием этой реальности в нашем сознании часто приво­дит к неврозам и что невротические симптомы можно снять, а черты характера исправить, доведя бессознательное до осо­знания. Хотя Фрейд считал, что разоблачение бессознатель­ного является наиболее важным средством лечения невро­зов, его проницательность вышла далеко за рамки медицин­ских интересов. Он видел, насколько не соответствует дейст­вительности большая часть того, что мы думаем о себе, с каким постоянством мы заблуждаемся относительно самих себя и других; страстный интерес побуждал его прикоснуть­ся к реальности, лежащей за пределами осознанных мыслей. Фрейд признал, что большая часть того, что реально внутри нас, не осознается, а большая часть того, что осознается, нере­ально. Эта приверженность к поиску внутренней реальности открыла новое измерение истины. Человек, которому неиз­вестен феномен бессознательного, убежден, что говорит правду, если говорит то, что знает. Фрейд показал, что все ~' мы более или менее заблуждаемся в вопросе об истине. Даже > если мы искренни в том, что мы осознаем, не исключено, что мы продолжаем лгать в том смысле, что наше сознание «ошибочно»; в нем не представлены лежащие под ним, внут­ри нас, реальные переживания.

Фрейд начал с рассмотрения проблемы на -индивидуаль­ном уровне. Вот несколько первых попавшихся примеров: допустим, человек испытывает тайное удовольствие, рас­сматривая порнографические картинки. Он не допускает мысли о том, что ему это интересно; сознательно он убеж­ден, что считает такие картинки вредными и что его обязан­ность — позаботиться о том, чтобы они нигде не фигуриро­вали. Тем самым он постоянно имеет дело с порнографией, рассматривает такие картинки, что якобы составляет часть кампании против них, и тем удовлетворяет свое желание. Но его совесть совершенно чиста. Его действительные желания бессознательны, а то, что осознается, — это рационализа­ция, полностью скрывающая то, чего он не хочет знать. Так он умудряется удовлетворить свое желание, не вступая в конфликт с моралью. Другим примером мог бы стать отец, обладающий садистскими наклонностями, имеющий обык­новение наказывать своих детей и дурно обращаться с ними. Но он убежден, что бьет их потому, что это единственный способ научить их добру и предостеречь от свершения зла. Он не осознает, что испытывает садистское удовольствие, он

осознает только рационализацию, свою идею об обязанности и правильном методе воспитания детей...

Страстное нежелание признать существование вытеснен­ного содержания Фрейд назвал «сопротивлением». Его сила примерно пропорциональна силе вытеснения.

Хотя любой вид переживаний, разумеется, может под­вергнуться вытеснению, из теоретических представлений Фрейда следует, что наиболее сильному вытеснению подвер­гаются сексуальные стремления, несовместимые с нормами цивилизованного человека, и в первую очередь инцестуаль-ные стремления. Но, по Фрейду, враждебные и агрессивные побуждения также вытесняются настолько, насколько они противоречат существующим нравам и Сверх-Я. Каким бы ни было специфическое содержание вытесненных стремле­ний, с точки зрения Фрейда, они всегда представляют «тене­вую» сторону человека, антисоциальное, примитивное его содержание, не подвергшееся сублимации и противоречащее тому, что считается достойным цивилизованного человека. Надо еще раз подчеркнуть, что, по Фрейдовой концепции бессознательного, вытеснение означает, что не сам импульс, а осознание импульса не допускается; в случае с садистским импульсом, например, это означает, что я не осознаю своего желания причинять боль другим людям. Однако это вовсе не означает ни того, будто я действительно не причиняю боли другим людям из чувства долга, ни того, будто, причиняя боль другим людям, я не осознаю, что они страдают от моих действий. Вполне возможно, что импульс не дает о себе знать просто потому, что я не сумел помешать его осозна­нию или найти ему подходящую рационализацию. В этом случае импульс будет продолжать существовать, но вытесне­ние его из сознания приведет к изъятию того, что касается его воздействия. Как бы то ни было, вытеснение означает искажение сознания человека, но не устранение запрещен­ных импульсов. А это значит, что бессознательные силы за­гоняются внутрь и скрытно определяют человеческие по­ступки.

Чем же, по мнению Фрейда, вызывается вытеснение? Мы уже говорили о том, что несовместимость этих импульсов с социальными и семейными нравами мешает им стать осо-знанными. Это положение относится к содержательной сто-

ДУША ЧЕЛОВЕКА

Из плена иллюзий

529

528

роне вытеснения; но каков психологический механизм, с помо­щью которого осуществляется акт вытеснения? Согласно Фрейду, таким механизмом является страх. Наиболее ярким примером, который Фрейд использует в своей теории, слу­жит вытеснение у мальчика инцестуальных стремлений к матери. Фрейд полагает, что маленький мальчик начинает бояться своего соперника — отца, особенно того, что отец кастрирует его. Страх заставляет его вытеснять свои желания из сознания и помогает ему переориентировать свои жела­ния в других направлениях, хотя полученные в первом сра­жении шрамы никогда полностью не исчезнут. И хотя «бо­язнь кастрации» — это простейший вид страха, приводящий к вытеснению, согласно Фрейду, есть и другие страхи, такие, как страх оказаться нелюбимым, быть убитым или покину­тым, которые принуждают человека вытеснять свои глубо­чайшие желания с не меньшей силой, чем первичный страх

кастрации.

Занимаясь психоанализом, Фрейд упорно искал индиви­дуальные причины вытеснения, тем не менее было бы ошиб­кой полагать, будто его концепция вытеснения относится только к индивиду. Напротив, у Фрейдовой концепции вы­теснения есть также и социальное измерение. Чем более вы­сокой степени цивилизации достигает общество, тем более несовместимыми оказываются инстинктивные желания с су-' шествующими социальными нормами и тем выше должна быть степень вытеснения. Рост цивилизованности, по Фрей­ду, означает усиление вытеснения. Но Фрейд никогда не вы­ходил за пределы чисто количественного и механистического истолкования общества и не рассматривал ни особенностей структуры общества, ни их влияния на вытеснение. I Если силы, вызывающие вытеснение, столь могуществен-

V ны, то каким образом Фрейд надеялся сделать бессознатель-\ ное сознательным, снять подавляющее воздействие с вытес­ненного? Хорошо известно, что именно этой цели и служит изобретенная им психоаналитическая процедура. Анализи-\ руя сновидения, занимаясь истолкованием «свободных ассо­циаций», не прошедших внутреннюю цензуру, а также спон­танных мыслей пациента, Фрейд пытался прийти вместе с -*' пациентом к пониманию того, чего пациент раньше не знал: его бессознательного. ,-чно

Каковы были теоретические предпосылки использования анализа сновидений и свободных ассоциаций для открытия бессознательного?

Вне всяких сомнений, в первые годы своих психоанали­тических изысканий Фрейд разделял традиционную рацио­налистическую убежденность в том, что знание интеллекту­ально и теоретично. Он думал, что пациенту достаточно объяснить, почему имели место некоторые обстоятельства, и сообщить ему, что именно обнаружил психоаналитик в его бессознательном, чтобы это интеллектуальное знание, име­нуемое «интерпретацией», вызвало в нем изменения. Но вскоре Фрейду и другим психоаналитикам пришлось при­знать правоту положения Спинозы, согласно которому ин­теллектуальное знание благоприятствует изменениям лишь настолько, насколько оно эмоционально. Стало очевидным, что интеллектуальное знание, как таковое, никаких измене­ний не производит, за исключением разве того, что благода­ря интеллектуальному знанию о своих бессознательных стремлениях человек может лучше их контролировать, что является, однако, целью традиционной этики, а не психоа­нализа. До тех пор, пока пациент остается в позиции обо­собленного самонаблюдателя, он не имеет дела со своим бессознательным, в лучшем случае он лишь думает о нем, но не ощущает более широкой и глубокой реальности внут­ри себя. Обнаружение чьего-то бессознательного — это, ко­нечно, не только интеллектуальный акт, но и эмоциональ­ное переживание, которое вряд ли можно выразить словами. Это не означает, будто мышление и умозрение не могут предшествовать акту открытия; но акт открытия — это акт не мышления, а осознания, или, лучше — просто видения. Осознать бывшие бессознательными переживания, мысли или чувства не значит думать о них, а значит усмотреть их, точно так же как осознавать, что ты дышишь, не значит ду­мать об этом. Осознание бессознательного — это пережива­ние, характеризующееся спонтанностью и внезапностью. Ваши глаза неожиданно открываются, и вы сами, и весь мир предстают перед вами в ином свете, с другой точки зре­ния. Пока длится переживание, оно обычно сопровождается заметной обеспокоенностью, после чего появляется новое ощущение силы. Процесс выявления бессознательного

Из плена иллюзий

531

можно описать как ряд все расширяющихся, глубоко про­чувствованных переживаний, превосходящих теоретическое, интеллектуальное знание.

Рассматривая вопрос о возможности превращения бессо­знательного в сознательное, особенно важно понять, какие факторы мешают этому процессу. Существует множество факторов, затрудняющих проникновение в бессознательное. Это косность мысли, отсутствие должной ориентации, без­надежность, отсутствие какой-либо возможности изменить реальные условия и прочее. Однако нет, пожалуй, ни одного фактора, несущего большую ответственность за трудности в превращении бессознательного в осознанное, чем механизм, который Фрейд назвал «сопротивлением»*. 7

Что же такое «сопротивление» ? Как и многие другие откры­тия, оно настолько просто, что каждый может сказать, будто его может сделать любой человек; тем не менее, чтобы при­знать его, потребовался великий первооткрыватель. Возьмем пример: вашему другу предстоит поездка, которой он просто боится. Вы знаете, что он боится, его жена знает об этом, все об этом знают, кроме него самого. В первый день он заявля­ет, что плохо себя чувствует, на следующий день — что нет необходимости в такой поездке, еще через день — что есть лучшие, чем поездка, способы достигнуть того же самого ре­зультата, еще через день — что ваши настойчивые напоми­нания о поездке похожи на попытку оказать на него давле­ние, а поскольку он не хочет, чтобы на него давили, он ни­куда не поедет, и так далее, пока он не скажет, что уже слишком поздно отправляться в путь, а поэтому нет смысла думать об этом и дальше. Если вы, однако, в самой тактич­ной форме упомянете, что он, возможно, не хочет ехать, по­тому что боится, вы столкнетесь не просто с отрицанием, а, скорее всего, с неистовым шквалом протестов и обвинений, который в конечном счете побудит вас извиниться или — если вы не хотите потерять его дружбу — даже заявить, что вы никогда не собирались говорить, будто он боится, и за­кончить свою речь внушительной фразой о его храбрости.

Что же произошло? Реальным мотивом нежелания ехать

является страх. (В данном случае неважно, чего он боится;

достаточно того, что его страх можно объективно оправдать

^ или просто представить себе его причину.) Страх этот бессо-

знателен. Однако ваш друг должен подобрать «разумное» объяснение своему нежеланию ехать — «рационализацию»*. Он может ежедневно изобретать новые виды рационализа­ции... или, наоборот, настаивать на одном. Фактически не имеет значения, обоснованна ли рационализация как тако­вая; важно то, что она не является ни действительным, ни достаточным основанием для его отказа ехать. Самое пора­зительное, однако, в том, с каким неистовством он реагирует на ваше упоминание подлинного мотива его поведения, на­сколько сильно его сопротивление. Не следовало ли нам скорее ожидать, что он будет доволен этим замечанием и благодарен нам за него, поскольку оно дает ему возможность овладеть подлинным мотивом своего нежелания? Но как бы мы ни представляли себе, что он должен бы испытывать, факт тот, что он этого не чувствует. Он просто не может вы­нести мысли о том, что он боится. Но. почему? Есть несколь­ко возможных объяснений. Вероятно, его нарциссический образ самого себя исключает страх, и если этот образ разру­шить, его нарциссическое самолюбование, а вслед за ним чувства самоценности и безопасности оказались бы под уг­розой. Или, может быть, его Сверх-Я, усвоенные им мораль­ные правила о том, что хорошо и что плохо, сложились так, что в них резко осуждается страх и трусость, поэтому при­знать наличие страха означало бы для него признать, что он нарушил этот свод правил. Или, возможно, он испытывает потребность сохранить для своих друзей представление о че­ловеке, которому неведом страх, потому что он настолько неуверен в их дружбе, что опасается, как бы они не переста­ли его любить, если узнают, что он боится. Любой из этих доводов может сработать, но почему это так? В первом случае ответ заключается в том, что его чувство самотождественнос­ти связано с этими образами. Если они «неистинны», кто же он тогда? Что есть истина? Каково его место в мире? Раз уж встают подобные вопросы, человек чувствует серьезную уг­розу: он утратил привычную систему ориентации и вместе с ней — уверенность. Пробудившееся беспокойство Фрейд рассматривал не просто как боязнь чего-то особенного, вроде угрозы гениталиям или жизни и прочее; оно вызвано угрозой самотождественности. Сопротивление — это попыт­ка защититься от испуга, который можно сравнить с испугом

532

ДУША ЧЕЛОВЕКА

Из плена иллюзий

533

при небольшом землетрясении: ничего надежного, все ко­леблется; я не знаю ни кто я, ни где я. В самом деле это переживание сродни некоторому умопомрачению...

В психоаналитической терминологии, ставшей теперь очень популярной, термином «бессознательное» пользуются, чтобы обозначить место внутри человека, нечто вроде подва­ла в доме. Эта мысль подкрепляется известным Фрейдовым делением личности на три части: Ид(Оно), Эго(Я) и Супер-I/ эго(Сверх-Я). Ид(Оно) представляет собой совокупность ин­стинктивных желаний, и в то же время, поскольку большая их часть не допускается до уровня осознания, его можно V отождествить с «бессознательным». Эго(Я), представляющее оформленную часть личности, насколько она охватывает действительность и осуществляет реалистическую оценку ее, по крайней мере в том, что относится к выживанию, можно ^ считать выражением «сознания». Супер-эго(Сверх-Я), усво­енные отцовские (или общественные) требования и запреты, может быть и осознанным, и бессознательным, поэтому его нельзя отождествлять ни с бессознательным, ни с сознатель­ным соответственно. Топографическое использование поня­тия «бессознательное» стимулировалось в дальнейшем ос­новной тенденцией нашего времени мыслить категориями обладания, о чем речь еще впереди. Люди говорят, что у них бессонница, вместо того чтобы сказать, что они плохо спят, или что у них депрессия, вместо того чтобы сказать, что они подавлены; отсюда они говорят, что имеют машину, дом, ре­бенка так же, как у них есть проблема, чувство, психоанали­тик — и бессознательное.

Вот почему столь многие сегодня предпочитают говорить

о «подсознательном»; им кажется более ясным представить

^ \ себе место, нежели функцию; но если я могу сказать, что

' действую бессознательно в чем-то, то нельзя сказать: «Я

действую подсознательно»¹. Другая трудность Фрейдовой

¹ То, как Юнг применял термин «бессознательное», не способствовало тому, чтобы избавиться от топографического подхода к этому понятию. Если для Фрейда бессознательное — это подвал, полный пороков, для Юнга бессознательное — это скорее пещера, наполненная первобытными и забытыми сокровищами человеческой мудрости (хотя и не только) и скрытая под процессом интеллектуализации.

концепции бессознательного состоит в том, что в ней про­слеживается тенденция отождествлять некоторое содержа­ние, инстинктивные стремления Ид с определенным состо­янием осознанности или неосознанности, с бессознатель­ным, хотя Фрейд позаботился о том, чтобы развести поня­тия бессознательного и Ид. Не следует упускать из виду то обстоятельство, что мы имеем дело с двумя совершенно раз­ными понятиями: одно связано с некоторым набором ин­стинктивных импульсов, другое — с определенным состоя­нием восприятия — неосознаваемостью или осознаваемое -тью. Так уж случилось, что обычный человек в нашем об­ществе не осознает желание некоторых инстинктивных по­требностей. Зато каннибал осознает желание вобрать в себя другое человеческое существо; человек с расстроенной пси­хикой осознает то или иное архаическое желание, как, впрочем, и большинство из нас, в сновидениях. Что такое бессознательное, станет более ясным, если мы последова­тельно проведем разграничение между представлениями об архаическом содержании психики и о состоянии неосозна-ваемости, бессознательности.

Термин «бессознательное» — это, в сущности, мистифи­кация (хотя его можно использовать из соображений удобст­ва, что я, грешный, и делаю на этих страницах). Нет такой вещи, как бессознательное; есть только переживания, осоз­наваемые нами или не осознаваемые, то есть бессознатель­ное. Если я ненавижу человека, потому что боюсь его, и если я осознаю свою ненависть, но не страх, можно сказать, что моя ненависть осознана, а страх бессознателен; но это не значит, будто мой страх покоится в загадочном месте под на­званием «бессознательное».

Но мы вытесняем не только сексуальные импульсы или эмоции, вроде ненависти и страха; мы не допускаем до осо­знания и то, что могло бы вступить в противоречие с идеями и интересами, которые мы не хотели бы ставить под угрозу. Хорошие примеры такого рода вытеснения предлагает нам сфера международных отношений... Мы находим здесь много случаев вытеснения из памяти общеизвестного... На­пример, весной 1961 г., обсуждая Берлинский вопрос с очень умным и знающим корреспондентом, я упомянул о том, что мы дали Хрущеву основание считать, будто склоня-

534

ДУША ЧЕЛОВЕКА

Из плена иллюзий

535

емся к компромиссу в Берлинском вопросе в тех аспектах, которые обсуждались в 1959 г. на конференции министров иностранных дел в Женеве: о символическом сокращении вооруженных сил и прекращении антикоммунистической пропаганды из Западного Берлина. Корреспондент стал на­стаивать на том, что подобной конференции никогда не было, как не было и обсуждения подобных условий. Он со­вершенно вытеснил из сознания то, что знал менее двух лет назад. Вытеснение не всегда бывает столь радикальным, как в данном случае. Чаще вытеснение хорошо известного факта представляется вытеснением «потенциально известного». Примером такого механизма служит то, что миллионы не­мцев, включая многих ведущих политиков и генералов, заяв­ляли, будто они не знали о наиболее страшных зверствах на­цистов. Рядовые американцы склонны были подозревать (я говорю «были», поскольку во время написания этой книги немцы — уже наши ближайшие союзники, поэтому все представляется в ином свете, чем это было в то время, когда немцы еще были нашими врагами), что они, должно быть, лгут, потому что вряд ли они могли не видеть того, что тво­рилось на их глазах. Те, кто так говорит, забывают, однако, , человеческую способность не замечать того, что не хочется замечать, стало быть, они могут искренне отрицать нечто такое, что они знали бы, если бы только захотели узнать. (Г. С. Салливэн ввел очень удачное обозначение этого явле­ния: «избирательная невнимательность».) Другая форма вы­теснения заключается в том, что одни аспекты события за­поминаются, а другие забываются. Когда сегодня говорят о политике «умиротворения» в 30-е годы, то вспоминают о том, что Англия и Франция, опасаясь перевооружившейся Германии, старались удовлетворить требования Гитлера в надежде, что эти уступки побудят его не требовать больше. Л При этом забывается, однако, что консервативное прави­тельство Англии, будь то правительство Болдуина или Чем-берлена, симпатизировало нацистской Германии, как, впро­чем, и Италии времен Муссолини. Если бы не эти симпа­тии, разве нельзя было остановить милитаризацию Германии задолго до того, как возникла необходимость в умиротворе­нии; официальное унижение перед нацизмом явилось ре^ зультатом политического раскола, а не его причиной...

1

Подведем итог: центральным звеном мысли Фрейда было то, что человеческая субъективность в действительности оп­ределяется объективными факторами — по крайней мере, объективными по отношению к сознанию человека, — кото­рые скрытно детерминируют его мысли и чувства, а косвен­но—и поступки... Но Фрейд не остановился на фаталисти­ческой ноте... Он утверждал, что человек может осознать действующие за его спиной силы и что, осознавая их, он расширяет сферу свободы и способен превратиться из беспо­мощной игрушки, движимой бессознательной силой, в само­сознающего и свободного человека, самостоятельно опреде­ляющего свою судьбу. Эту цель Фрейд выразил такими сло­вами: «На месте Ид будет Эго».

Учение о бессознательных силах, определяющих созна­ние человека, и о совершаемом им выборе имеет давнюю традицию в западной философии, восходящую к XVII в. Спиноза был первым, мыслителем, разработавшим понятие бессознательного. Он полагал, что люди «осознают свое же­лание, но не ведают причин, детерминировавших это жела­ние». Другими словами, обычный человек несвободен, но живет с иллюзией свободы, поскольку им движут не осозна­ваемые им причины. Для Спинозы само существование бес­сознательной мотивации составляет основу человеческого рабства. Но он на этом не останавливался. Достижение сво­боды, с точки зрения Спинозы, базировалось на всевозрас­тающем осознании действительного положения вещей внут­ри и вне человека...

Маркс был тем автором, который, помимо Спинозы до него и Фрейда после него, внес наиболее значительный вклад в опровержение представления о доминирующем по­ложении сознания. Возможно, он находился под влиянием Спинозы, чью «Этику» он изучил основательно. Важнее то, что решающее воздействие на мировоззрение Маркса ока­зала гегелевская философия истории, включавшая в себя концепцию о том, что человек, сам того не подозревая, яв­ляется орудием истории. По Гегелю, именно «хитрость ра­зума» заставляет человека быть носителем абсолютной идеи, хотя субъективно он руководствуется осознанными ] целями и индивидуальными страстями. В философии Геге­ля отдельный человек с его сознанием — это марионетка

536

ДУША ЧЕЛОВЕКА

на подмостках истории, а Идея (Бог) дергает ее за ниточ­ки.

Спустившись с небес Гегелевской Идеи к земной челове­ческой деятельности, Маркс сумел дать гораздо более кон­кретное и точное объяснение функционированию челове­ческого сознания и объективных факторов, влияющих на него.

В «Немецкой идеологии» Маркс писал: «Не сознание оп­ределяет жизнь, а жизнь определяет сознание», — и в этом положении он усматривал решающее различие между взгля­дами Гегеля и своими собственными... Хотя человек верит, что идеи формируют социальную обстановку, в действитель­ности все наоборот: социальная реальность формирует мысль¹. Применяя гегелевскую теорию о «хитрости разума» к собственной концепции социальных классов, Маркс более определенно констатировал в «Немецкой идеологии», что класс достигает независимого существования над индивида­ми и вопреки тем, чье существование и личностное развитие предопределено их классовой принадлежностью.

Маркс рассмотрел связь между сознанием и языком и подчеркнул социальную природу сознания².

Хотя уже Маркс использовал в «Немецкой идеологии» термин «вытеснение» (Уегдгапвип§) во фразе «грубо вытес­няя обыкновенное, естественное влечение»³, одна из наибо­лее блестящих последовательниц марксизма периода до 1914 г., Роза Люксембург, выразила марксистскую теорию об определяющем влиянии исторического процесса на человека прямо в психоаналитической терминологии. В работе «Лени­низм или марксизм» она писала, что бессознательное прихо- >' дит раньше сознательного. Логика исторического процесса у приходит раньше субъективной логики человеческих су­ществ, участвующих в историческом процессе. Эта формули-

; ровка совершенно ясно выражает мысль Маркса. Человечес­кое сознание, то есть «субъективный процесс», определяется

'! «логикой исторического процесса», которую Р. Люксембург приравнивает к «бессознательному».

¹ См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 24-25.

² См. там же. С. 29.

³ Там же. С. 254.

Из плена иллюзий

537

Может показаться, что бессознательное в трактовке Фрейда и Маркса — всего лишь общее слово. Однако, если мы проследим дальше Марксовы идеи по этому вопросу, мы откроем для себя, что в соответствующих теориях гораздо больше общего, хотя они отнюдь не идентичны.

В отрывке, предшествовавшем процитированному, где употреблен термин «вытеснение», Маркс воздал должное роли сознания в жизни индивида. Он говорит о том, что бес­смысленно верить, будто «можно удовлетворить одну какую-нибудь страсть, оторванную от всех остальных, что можно удовлетворить ее, не удовлетворив вместе с тем себя, целост­ного живого индивида. Если эта страсть принимает аб­страктный, обособленный характер... это зависит не от созна­ния, а от бытия; не от мышления, а от жизни...»¹. В этом от­рывке Маркс устанавливает противоположность между мышлением и жизнью, соответствующую противоположнос­ти между сознанием и бытием. Социальное окружение, о ко­тором он говорил раньше, формирует бытие индивида и тем самым опосредованно — его мышление. (Этот отрывок ин­тересен также и потому, что Маркс развивает здесь наиболее важную идею, относящуюся к проблеме психопатологии. Если человек удовлетворяет лишь одну отчужденную страсть, он, целостный человек, остается неудовлетворен­ным; его можно считать невротиком именно потому, что он стал рабом одной отчужденной страсти и утратил ощущение себя как целостной живой личности.) Маркс, как и Фрейд, полагал, что сознание человека в значительной мере «ложно». 'Человек верит, что его мысли принадлежат ему, /• что они — продукт его мыслительной деятельности; тогда / как в действительности они определяются объективными '> факторами, действующими за его спиной; в теории Фрейда эти объективные силы представляют собой психологические и биологические потребности, в теории Маркса они пред­ставляют собой социальные и экономические исторические силы, определяющие бытие индивида и, косвенно, его со­знание... :

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 252-253.

538

ДУША ЧЕЛОВЕКА

\

До сих пор я старался показать, как по мысли Маркса об­щественное бытие определяет общественное сознание. Но Маркс не был «детерминистом», как часто утверждают. Его позиция очень сходна с позицией Спинозы... И для Спино­зы, и для Маркса цель жизни — освобождение от рабства, и путь осуществления этой цели — в преодолении иллюзий и в полном использовании наших деятельностных сил. Позиция Фрейда в значительной мере та же; но он меньше говорил о свободе в противовес рабству, чем о душевном здоровье в противовес душевному заболеванию. Он тоже видел, что че­ловек детерминирован объективными факторами (либидо и своей судьбой), но он думал, что человек может преодолеть эту детерминацию, преодолевая иллюзии, пробуждаясь к ре­альности, осознавая то, что реально, но не осознано. Как врач, Фрейд руководствовался тем, что осознание бессозна­тельного — это путь к излечению душевных заболеваний. Как социальный философ, он верил в тот же принцип: толь­ко если мы осознаем реальность и преодолеем свои иллю­зии, мы сможем достичь оптимального состояния, чтобы справиться с жизнью. Пожалуй, наиболее ясно Фрейд выра­зил эти идеи в работе «Будущее одной иллюзии»: «Кто не страдает от невроза, тот, возможно, не нуждается в наркоти­ческих средствах анестезирования. Конечно, человек ока­жется тогда в трудной ситуации, он должен будет признаться себе во всей своей беспомощности, в своей ничтожной малости внутри мирового целого, раз он уже не центр творе- ' ния, не объект нежной заботы благого провидения. Он попа­дет в ситуацию ребенка, покинувшего родительский дом, где было так тепло и уютно. Но разве не верно, что инфанти­лизм подлежит преодолению? Человек не может вечно оста­ваться ребенком, он должен в конце концов выйти в люди, в «чуждый свет». Мы можем назвать это «воспитанием чувства реальности...»¹.

Для Маркса осознание иллюзий — это условие свободы и человеческой деятельности. Он блестяще выразил эту идею в ранних произведениях, анализируя функции религии: «Рели­гиозное убожество есть в одно и то же время выражение дейст-

I

¹ Фрейд 3. Будущее одной иллюзии // Сумерки богов. М 1989. С. 136.

/Р

Из плена иллюзий

539

вительного убожества... Религия — это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа.

Упразднение религии, как иллюзорного счастья народа, ' есть требование его действительного счастья. Требование от­каза от иллюзий о своем положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается в иллюзиях»¹.

Как может человек добиться избавления от иллюзий? Маркс думал, что этой цели можно будет достичь путем ре­формы сознания².

Концепции Маркса и Фрейда не исключают друг друга. Это так именно потому, что Маркс исходит из признания реальных действующих людей на основе их реальной жизни, включая, конечно, биологические и психологические усло­вия. Маркс считал, что сексуальное побуждение существует при любых обстоятельствах и может измениться под воздей­ствием социальных условий лишь в том, что касается его формы и направления.

И хотя теорию Фрейда можно было бы некоторым обра­зом включить в теорию Маркса, два фундаментальных раз­личия сохраняются между ними. Для Маркса человеческое ' существо и его сознание определяются структурой общества, частью которого он является; для Фрейда общество воздей­ствует на человеческое существо, в большей или меньшей степени вытесняя присущие ему физиологические и биоло­гические механизмы. Из этого первого различия вытекает второе: Фрейд верил, что человек может преодолеть вытес­нение без социальных изменений. Маркс же был первым мыслителем, осознавшим, что реализация универсального и полностью пробудившегося человека может произойти толь­ко вместе с общественными изменениями, которые приведут к созданию новой, подлинно человеческой экономической и социальной организации человечества...

Для того чтобы переживание дошло до осознания, его надо осмыслить в категориях, организующих сознательное > мышление. Я могу осознать любое событие как внутри, так и

¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 415.

² См. там же. С. 381.

540

ДУША ЧЕЛОВЕКА

вне меня, только когда его можно включить в систему кате­горий, с помощью которой я постигаю действительность. Некоторые категории, такие, как время и пространство, могут быть универсальными, общими для всех людей. Дру­гие, такие, как причинность, могут быть действительными для многих, но не для всех форм осознанного восприятия. Есть категории и еще меньшей степени общности, которые разнятся от одной культуры к другой. К примеру, в доинду-стриальном обществе люди могут не осмысливать некоторые вещи в терминах рыночной стоимости, тогда как в инду­стриальной системе они это делают. Однако переживание может дойти до осознания только при условии, что его можно постичь, соотнести и упорядочить в рамках концеп­туальной системы с помощью ее категорий. Эта система сама по себе является результатом общественного развития. Благодаря особенностям практической жизни, а также бла­годаря специфике отношений, чувств и восприятий каждое общество развивает систему категорий, детерминирующую формы осознания. Эта система работает как социально обу­словленный фильтр: переживание не может стать осознан­ным, пока не пройдет сквозь этот фильтр.

Проблема в том, чтобы понять более конкретно, как ра­ботает этот «социальный фильтр» и как получается, что он ! позволяет некоторым переживаниям пройти сквозь него, в то время как другие не пропускаются в сознание.

Прежде всего нам следует уяснить, что многие пережива­ния не так-то легко воспринимаются сознанием. Пожалуй, боль — это физическое переживание, наиболее доступное для осознанного восприятия; столь же легко постигаются сексуальные желания, голод и прочее; совершенно очевидно, что все ощущения, соответствующие индивидуальному или групповому выживанию, легко доступны для осознания. Но когда это касается более тонких и сложных переживаний, как, например: «Любуюсь розовым бутоном рано поутру и капелькой росы на нем, пока воздух ещё свеж, солнце восхо­дит и птицы щебечут», — это переживание без труда осозна­ется в некоторых культурах (например, в Японии), в то время как в современной западной культуре то же самое переживание обычно не проходит в сознание, потому что оно не настолько «важно» и «событийно», чтобы его заме-

Из плена иллюзий

541

тить. Достигнет ли осознания тонкое впечатляющее пережи­вание, зависит от того, насколько подобные переживания культивируются в данном обществе. Существует масса эмо­циональных переживаний, для выражения которых в данном языке нет подходящих слов, зато в другом — обилие слов, выражающих те же чувства. Если в языке нет специальных > слов для выражения различных эмоциональных пережива- ', ний, то практически невозможно довести чье-либо пережи­вание до ясного осознания. В общем, можно сказать, что переживания, для которых в языке нет подходящих слов, редко проходят в сознание.

Это замечание особенно уместно в связи с такими пере­живаниями, которые не подпадают под нашу интеллектуаль­но-рациональную схему вещей... Видимо, в языке тех наро­дов, которые меньше, чем мы, акцентируют интеллектуаль­ный аспект переживания, больше слов, выражающих чувства как таковые, тогда как наши современные языки имеют тен­денцию выражать только такие чувства, которые способны выдержать испытание логикой. Между прочим, это явление составляет одну из наибольших трудностей для динамичес­кой психологии. Наш язык не обеспечивает нас словами, не- ~> обходимыми для описания многих внутренних переживаний, ч не соответствующих схеме наших мыслей. Поэтому психоа­нализ в действительности не имеет в своем распоряжении адекватного языка. Он мог бы поступить так, как сделали некоторые другие науки, и использовать символы для обо­значения некоторых сложных чувств... Если же не пользо­ваться абстрактными символами, то, как это ни парадок­сально, наиболее адекватным научным языком для психоа­нализа действительно является язык символизма, поэзии или ссылок на мифологические сюжеты. (Фрейд часто выби­рал последний способ.) Но если психоаналитик думает, будто может остаться на научной позиции, используя специ­альные термины нашего языка для обозначения эмоцио­нальных состояний, он вводит себя в заблуждение и говорит об абстракциях, не соответствующих реальности чувственно­го опыта.

Но это только один аспект фильтрующей функции языка. Языки различаются не только разнообразием слов, употреб­ляемых для обозначения некоторых эмоциональных пережи-

542

ДУША ЧЕЛОВЕКА

ваний, но также и синтаксисом, грамматикой, корневыми значениями слов. Язык как целое выражает отношение к жизни и является в некотором роде застывшим выражением чувственной жизни...

Другой аспект фильтра, делающий возможным осознание, представлен логикой, направляющей мышление людей в данной культуре. Подобно тому как большинство людей по­лагают, что их язык — «естествен», а другие языки просто используют другие слова для обозначения тех же самых вещей, они также полагают, что принципы, определяющие правильное мышление, — естественны и универсальны; то, что нелогично в одной культурной системе, нелогично и в v любой другой, поскольку противоречит «естественной» логи- < ке. Хорошим примером этому служит различие между арис­тотелевской и парадоксальной логикой..

Аристотелевская логика базируется на законе тождества, устанавливающем, что А есть А; на законе противоречия (А не есть не-А) и законе исключенного третьего (А не может быть А и не-А, как и не-А и не не-А одновременно). Аристо­тель выразил это так: «Невозможно, чтобы одно и то же в одно и то же время было и не было присуще одному и тому же в одном и том же отношении... — это, конечно, самое до­стоверное из всех начал...» (Метафизика. 1005 Ь. 20).

Противоположностью аристотелевской логике является то, что можно было бы назвать парадоксальной логикой, кото­рая допускает, что А и не-А не исключают друг друга в каче­стве предикатов X. Парадоксальная логика преобладала в мышлении Китая и Индии, в философии Гераклита и затем снова под именем диалектики — в умозаключениях Гегеля и

Маркса...

Пока человек живет в обществе, где правильность аристо­телевской логики не вызывает сомнений, ему чрезвычайно трудно, если только вообще возможно, осознать пережива­ния, противоречащие логике Аристотеля и, стало быть, бес­смысленные с точки зрения данной культуры. Хороший тому пример — Фрейдова концепция амбивалентности, со­гласно которой утверждается, что можно испытывать и лю­бовь, и ненависть по отношению к одному и тому же челове­ку в одно и то же время. Это переживание, совершенно «ло­гичное» с точки зрения парадоксальной логики, лишено

Из плена иллюзий

543

смысла с точки зрения логики Аристотеля. В результате большинству людей чрезвычайно трудно осознать амбива- , лентные чувства. Если они осознают любовь, они не могут Л осознать ненависть, поскольку было бы абсолютно бессмыс- _с'_. ленно испытывать два противоречащих друг другу чувства в ^ одно и то же время и к одному и тому же человеку.'

В то время как язык и логика — это части социального фильтра, затрудняющие или даже исключающие возмож­ность того, чтобы переживание проникло в сознание, тре- _и тья — и наиболее важная — часть социального фильтра та, которая не позволяет определенным чувствам достичь созна­ния и имеет тенденцию выталкивать их из этой области, если они ее достигли. Это делается с помощью социальных табу, которые объявляют некоторые идеи и чувства непри­стойными, запретными, опасными и которые пресекают до­стижение ими уровня сознания.

Введением в обозначенную здесь проблему может послу­жить пример, взятый из жизни первобытного племени. До­пустим, в воинственном племени, члены которого живут убийством и грабежом людей из других племен, нашелся бы человек, испытывающий отвращение к убийству и грабежу. Но в высшей степени маловероятно, что он осознает это чувство, поскольку оно было бы несовместимо с жизнью всего племени; осознать это чувство означало бы опасность подвергнуться полной изоляции и остракизму. Поэтому у че­ловека с подобным чувством отвращения, скорее всего, стал бы развиваться психосоматический симптом, например рвота как замена проникновения в сознание чувства отвра­щения..

Другой пример: допустим, современный «человек органи­зации» чувствует, что его жизнь лишена смысла, что ему оп­ротивело то, чем он занимается, что ему не хватает свободы делать и думать так, как он считает нужным, что он гонится за призраком счастья, который никогда не осуществится. Но если бы он осознал подобные чувства, это сильно помешало бы ему в выполнении им надлежащих социальных функций. Поэтому такое осознание создало бы реальную опасность для общества в том виде, как оно организовано; а в результа­те это чувство вытесняется... Иррациональность любого из данных обществ выливается в необходимость для его членов

вытеснять осознание многих их чувств и наблюдений. Эта необходимость тем больше, чем меньше общество представ­ляет интересы всех своих членов. Греческое общество не претендовало на то, чтобы осуществить интересы всех людей. Рабы, даже согласно Аристотелю, не были полноцен­ными человеческими существами: и в этом отношении и свободным гражданам, и рабам не столь уж много приходи­лось вытеснять. Но для обществ, претендующих на заботу о благосостоянии всех, эта проблема по-настоящему существу­ет, если у них этого не получается. На протяжении всей ис­тории человечества, за исключением, пожалуй, нескольких примитивных обществ, стол всегда был накрыт лишь для не­многих, а подавляющее большинство не получало ничего, кроме оставшихся крох. Если бы большинство полностью осознало, что оно обмануто, поднялось бы негодование, уг­рожающее существующему строю. Поэтому такие мысли должны были вытесняться, а те, в ком процесс вытеснения не прошел в должной мере, рисковали своей жизнью и сво­бодой.

Наиболее революционное изменение в наше время за­ключается в том, что все народы мира открыли глаза и осоз­нали свое желание иметь достойную, материально обеспе­ченную жизнь и что люди обнаружили специальные средства для выполнения этого желания. В западном мире и в Совет­ском Союзе потребуется относительно короткий период, чтобы достичь этой стадии, тогда как для промышленно от­сталых стран Азии, Африки и Латинской Америки потребу­ется гораздо больше времени.

Означает ли это, что в богатых, промышленно развитых странах почти не существует уже потребности в вытеснении? " Среди большинства людей широко распространена подобная иллюзия, однако это не так. Эти общества тоже демонстри­руют много противоречий и иррациональностей. Есть ли смысл тратить миллионы долларов на хранение излишков сельскохозяйственной продукции, когда миллионы людей в мире голодают? Есть ли смысл тратить половину националь­ного бюджета на оружие, которое разрушит нашу цивилиза­цию, если его использовать?.. Есть ли смысл выражать него­дование по адресу систем, не допускающих свободы слова и политической деятельности, когда точно такие же — а то и

Из плена иллюзий

545

хуже — системы мы называем «свободолюбивыми», если только они являются нашими военными союзниками... Мы могли бы на многих страницах продолжать описание ирра­циональностей, вымыслов и противоречий нашего западного образа жизни. Тем не менее все эти несообразности прини­маются как сами собой разумеющиеся и даже едва ли заме­чаются. Вне всяких сомнений, этим мы обязаны отсутствию способности критической самооценки; мы совершенно ясно видим эти несообразности и противоречия у своих против­ников, но отвергаем применение рациональной и критичес­кой оценки к самим себе.

Вытеснение осознания фактов дополняется, как и следо­вало ожидать, многочисленными вымыслами. Провалы, воз­никшие из-за того, что мы отказываемся видеть многие вещи вокруг нас, должны быть заполнены так, чтобы у нас получилась связанная картина. Что же это за идеологемы, -переполняющие нас? И хотя их очень много, я упомяну лишь некоторые из них: мы христиане; мы индивидуалисты; ; у нас мудрые лидеры: мы хорошие; наши враги (кто бы ими ни оказался на данный момент) плохие; наши родители ..>• любят нас, а мы любим их и т.д. Советский Союз создал другой набор идеологем: они марксисты; у них социалиста- ' ческая система; она выражает волю людей; у них мудрые ру­ководители, которые работают на благо человечества; стрем­ление к выгоде в их обществе — это «социалистическое» стремление к выгоде, отличное от «капиталистического»; их ^ уважение к собственности относится к «социалистической» собственности и совершенно отличается от уважения к «ка­питалистической» собственности и т. д. Родители, школа, церковь, кино, телевидение, газеты с самого детства обруши­вают на людей все эти идеологические положения, и они на­столько овладевают умами людей, как если бы они были ре­зультатом их самостоятельного мышления или наблюдения. Если этот процесс происходит в противостоящем нам обще­стве, мы его называем «промыванием мозгов», не в таких крайних формах — «внушением» или «пропагандой»; если Г же у нас — мы называем его «обучением» и «информацией». И хотя верно, что общества различаются по степени осозна- ^" ния и «промывания мозгов», и хотя западный мир в этом от­ношении все-таки лучше, чем советский, разница не на-

18 Зак. № 213

столько велика, чтобы основательно противопоставлять их представления, состоящие из смеси вытесненных фактов и

допущенных вымыслов.

Почему же люди вытесняют осознание того, что при дру­гих обстоятельствах они бы осознали? Несомненно, основ­ная причина — страх. Но страх чего? Страх кастрации, как полагал Фрейд? Но мы не располагаем достаточными свиде­тельствами, чтобы верить этому. Или это боязнь быть уби­тым, посаженным в тюрьму, страх перед голодом? Это может прозвучать убедительно, если иметь в виду репрессии, совер­шаемые в странах, практикующих террор и притеснения. Если же этого нет, придется искать дальше. Нет ли более утонченных видов страха, которые порождало бы общество, подобное нашему? Давайте представим себе молодого руко­водителя или инженера крупной корпорации. Если у него есть «нездоровые» мысли, возможно, он постарается вытес­нить их, чтобы не оказаться без повышения, которое получа­ют другие. Само по себе это не было бы трагедией, если бы не то, что он сам, его жена и друзья сочтут его «неудачни­ком», если он отстанет в соревновательной гонке. Так страх прослыть неудачником может стать достаточным основани­ем для вытеснения.

Однако есть еще один и, я думаю, наиболее сильный мотив для вытеснения: боязнь изоляции и остракизма.

Для человека, насколько он человек — то есть насколько он превосходит природу и осознает себя и свою смерт­ность, — чувство, полного, одиночества и обособленности близко к умопомешательству. Человек как человек боится безумия, а человек как животное боится смерти. Человеку нужно поддерживать отношения с другими людьми, обрести единство с ними, чтобы остаться в здравом уме. Эта потреб­ность быть вместе с другими является сильнейшей страстью, более сильной, чем секс, а часто даже более сильной, чем желание жить. Боязнь изоляции и остракизма в большей мере, чем «страх кастрации», заставляет людей вытеснять из сознания то, что является табу, поскольку его осознание оз­начало бы, что человек не такой, как все, особый, и, значит, он будет изгнан из общества. Поэтому индивид должен за­крыть глаза на то, что группа, к которой он принадлежит, объявляет несуществующим, или принять за истину то, что

.4

Из плена иллюзий

547

большинство считает истинным, даже если бы его собствен­ные глаза убеждали его в обратном. Для индивида настолько жизненно важна стадность, что стадные взгляды, верования, чувства составляют для него большую реальность, чем то, -что подсказывают ему собственные чувства и разум... То, что человек считает правильным, действительным, здравым, — это принятые в данном обществе клише, и всё, что не под­падает под эти клише, исключается из сознания, остается бессознательным. Нет, пожалуй, ничего такого, во что бы человек не поверил или от чего бы не отказался под угрозой остракизма, будь она внутренней или внешней. Возвращаясь к боязни утратить самотождественность, о которой я говорил раньше, я хочу подчеркнуть, что для большинства людей их тождественность обычно уходит своими корнями в их под­чиненность социальным клише. «Они» есть те, кем они счи­тают себя, поэтому боязнь остракизма включает в себя страх утратить тождественность, и эта-то комбинация двух страхов оказывает наиболее сильное воздействие.

Концепция остракизма как основания для вытеснения могла бы привести к довольно безнадежному взгляду, со­гласно которому каждое общество может обесчеловечить и деформировать человека, как ему заблагорассудится, потому что каждое общество всегда может пригрозить ему изгнани­ем. Но допустить это означало бы упустить из виду следую­щее. Человек — не только член общества, но также и пред-ставитель человеческого рода. Хотя человек боится полной изоляции от своей социальной группы, он также боится ока- ^ заться изолированным от человечества, которое представле- --: но в нем самом его совестью и разумом. Перспектива ока­заться полностью обесчеловеченным пугает даже тогда, когда во всем обществе приняты бесчеловечные нормы по­ведения. Чем гуманнее общество, тем меньше потребность для индивида выбирать между изоляцией от общества и изо- — ляцией от человечества. Чем острее конфликт между целями общества и человека, тем сильнее разрывается индивид между двумя опасными полосами изоляции. До какой степе- ; ни человек чувствует свое единство с человечеством благода­ря интеллектуальному и духовному развитию, настолько он ^ способен вынести социальный остракизм, и наоборот. Воз­можность действовать по совести зависит от того, насколько

18*

548

ДУША ЧЕЛОВЕКА

человек преодолел ограниченность своего общества и стал

гражданином мира.

Обычный человек не позволяет себе осознавать мысли или чувства, несовместимые с принятыми в данной культуре образцами, и поэтому вынужден вытеснять их. Следователь­но, с точки зрения формы, что бессознательно, а что созна­тельно, зависит от структуры общества и от созданных в нем образцов чувств и мыслей. Что же касается содержания бессо­знательного, то здесь невозможны обобщения. Одно можно утверждать: оно всегда представляет целостного человека со всеми его потенциальными наклонностями к тьме и свету; оно всегда составляет основу для различных ответов, кото­рые способен дать человек на вопрос, поставленный самим существованием. В крайне регрессивных культурах, повер­нувшихся вспять к животному существованию, именно это желание является преобладающим и осознанным, тогда как все стремления вырваться за пределы этого уровня вытесня­ются. В культуре, перешедшей от регресса к духовно-про­грессивной цели, остаются бессознательными силы, пред­ставляющие темное начало в человеке. Но в любой культуре человек содержит в себе все возможности: он и архаичный человек, хищный зверь, людоед, идолопоклонник, но он и существо, способное к разуму, любви, справедливости. Зна­чит, содержание бессознательного — не добро и не зло, не рациональное и не иррациональное, оно и то и другое, все человеческое. Бессознательное — это целостный человек за вы­четом той его части, которая соответствует особенностям его _/ общества. Сознание представляет социального человека, слу­чайные ограничения, наложенные исторической ситуацией, ^ в которую заброшен человек. Бессознательное представляет 1 универсального человека, целостного человека, истоки кото­рого в космосе; оно представляет его прошлое, восходящее к заре человеческого существования, и его будущее вплоть до того дня, когда человек станет человечным в полном смысле : слова, когда природа гуманизируется, а человек «натурали-зируется». Осознать чье-то бессознательное — значит сопри­коснуться с воплощенной в нем человечностью и устранить преграды, которые общество устанавливает в каждом челове-( \1 ке и, следовательно, между человеком и его ближним. Пол-V; ностью достичь этой цели — дело трудное и не всегда осу-

Из плена иллюзий

549

ществимое, но приблизить ее — по силам каждому человеку, ибо приводит она к избавлению человека от социально обу­словленного отчуждения от самого себя и от человечества. Национализм и страх перед всем иностранным противоречат гуманистическому опыту, приобретенному благодаря осозна­нию бессознательного.

Какие факторы делают социальное бессознательное более или менее осознанным? Прежде всего, совершенно ясно, что индивидуальный опыт порождает различия. Сын авторитар­ного отца, восставший против отцовского авторитета, но не­сокрушенный, будет лучше подготовлен к тому, чтобы ви­деть социальные рационализации насквозь и осознавать со­циальную реальность, остающуюся неосознанной для боль­шинства. Сходным образом члены расовых, религиозных или социальных меньшинств часто менее склонны верить в социальные клише; это также верно для представителей экс­плуатируемого и страдающего класса. Но такое положение класса ни в коем случае не делает индивида более критич­ным и независимым. Зачастую его социальный статус не обеспечивает ему безопасности и делает более склонным принимать стереотипы большинства, чтобы стать приемле­мым для него и почувствовать себя уверенно.

В дополнение к этим факторам существуют и чисто соци­альные, которые определяют, насколько сильно сопротивле­ние осознанию социальной реальности. Если общество или класс лишены возможности использовать свои прозрения, потому что объективно у них нет надежды на изменение к лучшему, скорее всего, все люди в таком обществе стали бы настаивать на своих домыслах, поскольку осознание истины привело бы к ухудшению их самочувствия. Приходящие в упадок общества и классы обычно наиболее яростно держат­ся за свои вымыслы, ибо от знания истины они ничего не получат. Напротив, общества и классы, уверенные в том, что их ждет лучшее будущее, предлагают меры, облегчающие осознание действительности, особенно если это самое осо­знание поможет им произвести необходимые изменения. Хороший тому пример — класс буржуазии в XVIII в. Еще до того, как он завоевал политическое господство над классом аристократов, он отбросил многие вымыслы прошлого и вы­работал новый взгляд на социальные реалии прошлого и на-

-тч

(

550

ДУША ЧЕЛОВЕКА

стоящего. Авторы — представители средних слоев — смогли прорваться сквозь иллюзии феодализма, потому что им не нужны были эти фикции; наоборот, им помогала правда. Когда буржуазия основательно укрепилась и стала бороться против атак со стороны рабочего класса, а позже — и коло­ниальных народов, положение изменилось: представители средних классов отказались видеть социальную действитель­ность как она есть, представители же передовых новых клас­сов оказались более склонными обходиться без иллюзий. Очень часто, однако, люди, развивавшие взгляды в поддерж­ку борющихся за свободу социальных групп, происходили из тех самых классов, против которых они боролись. Во всех случаях необходимо учитывать индивидуальные обстоятель­ства, которые настроили человека критично относительно собственной социальной группы и поставили его на сторону группы, к которой он не принадлежит по рождению.

Социальное и индивидуальное бессознательное взаимо­связаны и находятся в постоянном взаимодействии. Дейст­вительно, как показано в последнем исследовании, бессо­знательность и осознанность неразделимы. Имеет значение не столько содержание вытесняемого, сколько состояние ра­зума индивида, или, точнее, степень его бодрствования и ре­ализма. Если человек данного общества не в состоянии ос­мыслить социальную реальность, а вместо этого заполняет ум выдумками, его способность понять реальность, касаю­щуюся его самого, его семьи или друзей, тоже ограничена. Он живет в состоянии полубодрствования, готовый принять предложения со всех сторон и поверить, что предложенные ему вымыслы — правда...

Фрейд по преимуществу занимался раскрытием индиви­дуального бессознательного. Хотя он предполагал, что обще­ство принуждает человека к вытеснению, имелось в виду вы­теснение инстинктивных сил, а не социальное вытеснение, которое в действительности означает недопущение осозна­ния социальных противоречий, вызванных обществом стра­даний, падения авторитета, чувств недомогания и неудовле­творенности и т. д. Проведенный Фрейдом анализ показал, что до известной степени индивидуальное бессознательное можно сделать осознанным, не затрагивая социального бес­сознательного. Однако из уже изложенных посылок вытека-

Из плена иллюзий

551

ет, что любая попытка устранить вытеснение, исключая со­циальную сферу, неизбежно окажется ограниченной. Пол­ное осознание вытесненного возможно только в том случае, если оно выходит за пределы индивидуальной сферы и включает в себя анализ социального бессознательного. Ос­нования для подобного утверждения вытекают из вышеска­занного. Пока человек не в состоянии превзойти свое обще­ство и увидеть, как оно способствует либо препятствует раз­ворачиванию человеческих потенций, он не сможет полное-¹! тью слиться со своей собственной человечностью. Социаль­но обусловленные табу и ограничения должны казаться ему «естественными», а человеческая природа вынуждена прояв­ляться в извращенных формах до тех пор, пока он не пой­мет, что общество, в котором ему довелось жить, искажает человеческую природу. Если раскрытое бессознательное сви­детельствует, что опыт достиг уровня человечности, тогда действительно он не может ограничиться индивидом, его надо продлить до обнаружения социального бессознательно­го. Это включает в себя понимание социальной динамики и критическую оценку собственного общества с точки зрения универсальных человеческих ценностей. Само проникнове­ние в общество, данное нам Марксом, является условием осознания социального бессознательного, а значит, и полно­го пробуждения («устранения вытеснения») индивида. Если признать, что «на месте Ид должно быть Эго», то гуманисти­ческий социальный критицизм — необходимое для этого предварительное условие. В противном случае человек осоз­нает лишь некоторые стороны индивидуального бессозна­тельного, в других же аспектах он вряд ли пробудится как целостный человек больше, чем остальные. Необходимо, од­нако, добавить, что не только критическое осмысление об­щества важно для аналитического понимания человеком самого себя, но и наоборот — аналитическое осмысление индивидуального бессознательного тоже важный вклад в по­нимание общества. Только если человек прочувствовал раз­мах бессознательного в своей личной жизни, он может пол­ностью оценить, как это возможно, чтобы общественная жизнь определялась идеологиями, не являющимися ни прав­дой, ни ложью, или, иначе говоря, и правдой, и ложью — правдой в том смысле, что человек искренне верит в них;

552

ДУША ЧЕЛОВЕКА

Из плена иллюзий

553

ложью в том смысле, что они представляют собой рациона­лизации, призванные скрывать подлинные мотивы социаль­ных и политических действий.

Как бы ни взаимодействовали индивидуальное и социаль­ное бессознательное, но, если мы сопоставим соответствую­щие концепции Фрейда и Маркса о вытеснении в плане со­циального развития, мы обнаружим серьезное противоречие. Для Фрейда, как мы уже указывали, развитие цивилизации означает увеличение вытеснения, следовательно, обществен­ное развитие приведет не к исчезновению вытеснения, а скорее к его усилению. Для Маркса же вытеснение — это в основном результат противоречий между потребностью в полном развитии человека и данной социальной структурой, и поэтому полностью развитое общество, без эксплуатации и классовых конфликтов, не нуждается в идеологиях и может обходиться без вытеснения. В полностью гуманизированном обществе не должно быть потребности в вытеснении, а зна­чит, не должно быть социального бессознательного. По Фрейду, вытеснение усиливается; по Марксу — уменьшается в ходе общественного развития.

Есть еще одно различие между мыслью Фрейда и Маркса, которое не было достаточно подчеркнуто. Хотя я уже пока­зал сходство между «рационализацией» и «идеологией», не­обходимо указать на их различие. С помощью рационализа­ции человек старается представить дело так, как если бы по­ступок вызывался разумными и моральными мотивами, тем самым скрывая то, что он вызван мотивами, противореча­щими осознанному мышлению человека. Рационализация — это преимущественно притворство, и ее единственная нега­тивная функция состоит в том, чтобы позволить человеку плохо поступать, не осознавая, что он действует неразумно или аморально. Идеология выполняет сходную функцию, но в одном пункте есть существенное отличие. Возьмем для примера христианское учение: учение Христа, идеалы сми­рения, братской любви, справедливости, милосердия и про­чее были теми подлинными идеалами, которые так воздейст­вовали на сердца людей, что те были готовы пожертвовать жизнью ради этих идеалов. Однако на протяжении истории эти идеалы использовались и для того, чтобы служить раци­ональным прикрытием прямо противоположным целям. Ис-

треблялись независимые и мятежные умы, крестьян эксплуа­тировали и угнетали, благословляли войны, поощряли нена­висть к врагу — и все это делалось во имя тех же самых идеалов. В данном случае идеология не отличалась от рацио­нализации. Но история свидетельствует, что у идеологии есть и своя жизнь. Хотя слова Христа использовались непра­вильно, они продолжали жить, они сохранялись в памяти людей, и снова, и снова их принимали близко к сердцу и опять преобразовывали из идеологии в идеалы. Это происхо­дило в протестантских сектах до и после Реформации; это происходит и сегодня у той меньшей части протестантов и католиков, которая борется за мир и против ненависти в мире, которая исповедует христианские идеалы, хотя и ис­пользует их в качестве идеологии. То же самое можно ска­зать об «идеологизации» буддийских идей, гегелевской фи­лософии, марксистской мысли. Задача критики не в том, чтобы осуждать идеалы, а в том, чтобы показать, как они А-трансформируются в идеологии, и бросить вызов идеологии * во имя поруганного идеала.